Выживут только любовники

В доме темно, не считая света редких настольных ламп тут и там, которые Тилл все время забывает выключить. Тут, вообще-то, никогда не бывает светло, потому что окна заколочены снаружи, а внутри всегда задернуты шторы. Честно, дом выглядит почти заброшенным, и Тилл знает, что это не далеко от правды, но Акорн все равно каждый раз озирается по сторонам с интересом. Ну еще бы. Тут куча разных вещей — винтажные музыкальные инструменты, выставленные рядами, картины и плакаты, не оставляющие ни одного проблеска старых зеленоватых обоев. Хрустальная люстра в гостиной, абсолютно не к месту и вообще не в стиле комнаты, но Тиллу жалко от нее избавляться — это подарок на двухсотую годовщину свадьбы. — Ты принес, что я просил? — спрашивает Тилл, поднимаясь по лестнице. Скрипит, нужно бы починить… не то чтобы ему не все равно. Акорн кивает, тащится следом. — Да, все здесь, — он аккуратно кладет на диван сумку, достает оттуда гитару, ее полированный корпус переливается. — Начала шестидесятых годов. Такая старая, что на ней мог играть сам Джордж Харрисон. Я гонялся за ней очень долго. — Джордж Харрисон? Из The Beatles? — задумчиво тянет Тилл, разглядывая гитару. — Мне всегда нравилось, как он играет. И концерты были классные. — Говоришь так, как будто там был, — усмехается Акорн. Тилл молчит слишком долго. — Я на ютубе видел. В любом случае, — он достает из кармана сверток купюр. — Сделай для меня пулю. Гильза из чего угодно, но сердечник обязательно из серебра. Чистого. Понял? Акорн кивает, забирая деньги. Он, очевидно, хочет что-то спросить, но у Тилла не остается сил на разговоры. Он отмахивается. Акорн знает, что лучше его не злить — Тилл загадочный и эксцентричный, и его настроение меняется по щелчку пальцев. Может быть, у него какое-то психическое расстройство. Может быть, он сидит на веществах. Такие исключительные в своем мастерстве музыканты, как правило, совмещают оба, и остается только надеяться, что он не найдет в один прекрасный день труп в луже блевотины и мочи. Акорн уходит, по пути разглядывая картины. Уже давно, в один из первых разов, он видел на одном из столов тюбики из-под краски — наверное, Тилл рисует? Немного опасно спрашивать. — Можно я схожу в туалет? — Нет, проваливай. У меня не работает туалет, — угрюмо отвечает Тилл, перебирая струны новенькой гитары. Или старенькой, как посмотреть. — Я могу вызвать тебе мастера. Как ты тогда ходишь в туалет? — Никак, проваливай.

***

К потолку устремляется дым от аромопалочек. Пахнет шоколадом и гарью. Тилл все равно чувствует металлический запах крови, и ему приходится удавить желание выпить еще бокал. Терпение никогда не было его сильной стороной, и некоторые вещи не меняются с веками. Он чувствует острую необходимость позвонить Ивану. В последний раз они созванивались… даже тяжело вспомнить, когда именно. Иван берет трубку почти сразу. Его голос все еще тягучий, как мед, и Тилл практически видит его улыбку и торчащий зуб. — Включи камеру, — говорит приказным тоном. Иван смеется, но слушается. Все такой же красивый, с очерченной челюстью, густыми бровями и глубокими, как бездна, глазами. Клык торчит. Тилл улыбается. Иван воркует над тем, как по-домашнему он выглядит в растянутой старой футболке и с гнездом на голове, но Тилл не слепой — он видит беспокойство. Двухсот семидесяти лет брака достаточно, чтобы выучить друг друга наизусть. А всего они знакомы… Тилл уже не помнит, в каком году родился, так что тяжело сказать. — Ты хорошо себя чувствуешь, милый? Пьешь достаточно крови? — Хочешь сказать, что я выгляжу дерьмово? Вау, как хорошо ты относишься к своему мужу, — отвечает Тилл с саркастичной улыбкой. Иван смеется и начинает говорить о другом. Он знает, что не нужно давить. Не нужно выпытывать и спрашивать в лоб, потому что Тилл упертый, как баран. Всегда таким был — еще в те далекие годы, когда они были простыми людьми, рабство не отменили, и не было способа вот так увидеть друг друга на расстоянии в сотни километров. Прелести современного мира. Иван практически не скучает по прошлому, хоть и ценит ностальгическую теплоту, которую ему дарят воспоминания. Он всегда был не очень хорош в интерпретации эмоций и чувств, и некоторые вещи остаются прежними даже века спустя. Тилл все еще хмурится точно так же, так же ворчит и закатывает глаза, когда смущается, и смех у него такой же — звонкий, слегка задыхающийся. Может быть, если повезет, получится записать его на диктофон и поставить вместо будильника. — Удивительно, что ты так долго продержался в… где ты живешь? — В Танжере, это в Марокко. Меня поражает, что ты до сих пор не выучил географию, милый, — Иван усмехается, подпирая подбородок рукой. — Карты меняются слишком быстро, потому что люди постоянно воюют, зачем мне их учить? — отмахивается Тилл, хмурясь, и возвращается к теме, как всегда раздражительный из-за того, что Иван сбивает его своими издевательствами. — Удивительно, что ты так долго продержался в Танжере. В прошлый раз ты начал ныть уже через месяц. Иван улыбается. Тилл такой милый, когда чего-то хочет. Но он никогда не делал жизнь Тилла простой и хочет услышать, как Тилл умоляет. Награда за терпение, а потом Иван сорвется на другой конец света по первой просьбе. — Мне нравится в Танжере. И я очень терпеливый, ты же знаешь. — Да-да, ты ждал от меня взаимности сто лет и все такое, я знаю, — отвечает Тилл, закатывая глаза. Становится нетерпеливым. А потом застенчивым! Иван готов взорваться от восторга, но хочет выглядеть крутым. — Но тебе не надоело там? Может быть, тебе скучно или одиноко… — О, я замечательно провожу время. Суа составляет мне компанию, когда поставляет кровь, и у меня очень много книг и артхаусного кино. Иван поднимается с дивана и показывает свою комнату: аккуратно убранная, все стоит на своих местах. Шкафы заполнены книгами, одна лежит на кофейном столике с закладкой в середине. Так отличается от захламленной конуры, в которой живет Тилл. Они всегда такими были — полные противоположности. Может быть, дело в воспитании. Все-таки Иван рос важной аристократической шишкой, пока Тилл был сыном простой прачки при поместье. Но это было так давно, что не считается, так что дело просто в их характерах. Тилл всегда был размазней. — Иван. Я хочу, чтобы ты приехал ко мне в Детройт. Иван замирает с этим забавным выражением лица, которое Тилл так редко видит, а потом расплывается в идиотской улыбке. — Я возьму билет на ближайшую ночь! Мне нужно взять с собой крови? У меня есть первая отрицательная, как ты любишь. — Тебя будут досматривать в аэропорту, идиот. — Точно. Дурацкое правило, зачем только ввели. Разговор заканчивается. Тилл небрежно швыряет телефон на кровать. Долго пялится на стоящий на столе стакан и сдается. Нужно знать меру, а еще нужно уметь быть бережливым, потому что кровь может кончиться в любой момент, и достать новую будет проблематично, но иногда можно себе позволить. Иван все равно умудрится как-то пронести кровь на борт, так что можно не беспокоиться. Он наливает в бокал и пьет, закрывая глаза. Опьяняюще вкусно. Необходимость для поддержания жизни и самый сильный наркотик. Тилл небрежно отодвигает бокал и наклоняется, доставая из-под дивана пистолет. Ему лет сто, и Тилл понятия не имеет, работает ли он. И где он его достал. Может быть, подарок от кого-то? В этой свалке вещей так тяжело вспомнить. Он вертит в руках пулю, разглядывая, и вставляет в магазин. Одной этой пули достаточно, чтобы вышибить ему мозги. Раз и навсегда. Это будет просто — нажми на курок. Тилл приставляет пистолет ко лбу. Закрывает глаза. Нет, сначала он должен встретиться с Иваном.

***

— В шестидесятых мне здесь нравилось больше, — говорит Иван небрежно, ставя чемодан на землю. Тилл фыркает, закатывает глаза, а потом не выдерживает и бросается в объятия. Иван улыбается, как дурак, утыкаясь носом в макушку. — В шестидесятых Детройт просто не был гниющей дырой. Они гуляют по ночному городу, болтая и разглядывая витрины. Иван, как настоящий джентльмен, вручает Тиллу свою кофту, хотя в этом нет никакой необходимости. Они держатся за руки, и Иван вспоминает смутное далекое ощущение тепла, которое когда-то исходило от тела Тилла, но это совершенно не важно. Главное, что Тилл рядом с ним, так что какая разница, если они живые мертвецы? Когда существуешь на Земле так долго, пропадает потребность во многих вещах. Когда они были простыми людьми, Иван стремился проводить с Тиллом любую свободную минуту дня и ночи, потому что все могло закончиться в любой момент. У Тилла было слабое здоровье. А сейчас? Они спокойно могут не видеться несколько лет, иногда переписываясь или отправляя друг другу письма. Годы — ничто, короткое мгновение, пролетающее незаметно. Иван рад, что они могут наблюдать, как меняются эпохи и эры, но все еще иногда чувствует себя виноватым за то, что не дал Тиллу выбора по этому поводу. — Как там Суа? Она все еще…? — Ага. Не думаю, что ей когда-то станет легче, — отвечает Иван. Тилл отводит взгляд. На его лице это выражение, которое появляется каждый раз, когда речь заходит о Суа и Мизи. В конце концов, их ситуации достаточно похожи. Они поворачивают за угол, обратно к дому Тилла. На этой улице практически нет освещения — все фонари разбиты, из некоторых просто выкручены лампочки. Кажется, теперь эта часть Детройта считается плохим районом. Тилла всегда тянуло в такие места; Иван отлично помнит, как в восьмидесятые они издевались над людьми: специально подставлялись под оружие, а потом наблюдали за животным ужасом на лицах, стоя с пулей во лбу или сердце. Хорошие времена. Если бы Тилл чаще выходил из дома, то наверняка до сих пор бы так развлекался. Они возвращаются в дом. За несколько лет, что они не виделись, место стало еще более захламленным. В этом есть что-то очаровательное. Иван нажимает кнопку на магнитофоне — из динамиков льется спокойная мелодия. Он улыбается. Песне лет двести шестьдесят, самое начало их брака. Тилл записал ее на диск, как только такая технология появилась. У него с самого детства был талант и страсть к музыке. Они так и познакомились: Иван сбежал со скучных занятий, чтобы посмотреть на жуков в заросшем углу сада, куда никто не ходит, но услышал пение. У Тилла тогда были торчащие волосы и огромные блестящие невинностью глаза, и уже в тот момент Иван чувствовал, хоть и едва ли еще понимал, что они неразрывно связаны. — Можно я возьму себе диск? — спрашивает, поворачиваясь к Тиллу, ставящему на стол бутылку и бокалы. Тот утвердительно мычит. — Бери, что хочешь. Я знаю, что эта твоя любимая. В последнее время я не могу написать ничего стоящего. Иван подходит, прижимается сзади. Он все еще выше и больше — не то чтобы это когда-то поменяется — и может заслонить собой Тилла целиком. В этом есть что-то властное и горячее, возможность контролировать и защищать. Он хочет защитить Тилла от всего на свете. Хотя в конце концов оказалось, что единственный, от кого нужно защищать Тилла, — это он сам. Утыкается носом в шею, оставляет дорожку из поцелуев на грубой от шрамов коже. — Ты все еще жалеешь, что я тебя обратил? Тилл цокает и разворачивается лицом к Ивану, касается его холодной щеки. Они обсуждали это сотни раз, но Иван не может вытравить из сердца чувство вины. Он стал вампиром по воле случая, просто завел удачное знакомство с одним напыщенным аристократом, но Тилл? Это было ужасно. Холодная и влажная зима, самая ужасная за последние несколько лет — даже в середине февраля, в день рождения Ивана, стоит мороз. Они с Тиллом не виделись несколько дней — Иван только привыкает к своему новому обличью, а Тилл как любой другой слуга, занят с утра до вечера. И вдруг в покои вбегает Ио, в одном только платье, с растрепанными волосами и неописуемым выражением на залитом слезами лице — смесь ужаса, печали и отчаяния. Иван тут же подрывается с кровати, забыв о том, что в одной только пижаме. — Он бы хотел попрощаться, я просто… он не просыпается, господин, ничего не помогает и… — тараторит Ио, рыдая еще сильнее. Иван не дает ей договорить. Выбегает из поместья, даже не остановившись, чтобы обуться. Он знает дорогу до комнаты Тилла в доме слуг наизусть. Врывается внутрь. Тилл лежит на кровати, накрытый тонким одеялом. Его рубашка мокрая, лоб блестит от пота. Иван ударяется коленями о деревянный пол, склоняясь над бессознательным другом. Касается пальцами шеи, считает — раз, два, три, четыре. Сердце Тилла бьется неторопливо и вяло. Кожа такая горячая, что он даже это ощущает. — Сколько он не просыпается? — спрашивает у вбежавшей за ним Ио. — С обеда. Лекарь сказал, что ничего уже не сделаешь… Нет. Нет, этого не может быть. Тилл не может умереть вот так. Иван не сказал ему стольких вещей, столько не сделал для него. Это просто страшный сон, и он сейчас проснется и все будет хорошо, Тилл будет в порядке; он будет смеяться над шутками Ивана, этот приятный громкий звук, который Иван так любит, будет рисовать и петь. Все не может кончиться вот так. Это не честно. — Я найду лучшего лекаря в городе, ему помогут. — Господин, он не доживет до приезда лекаря… — говорит Ио дрожащим голосом. Ее сын умирает, а она старается держать себя в руках, чтобы успокоить его. Такая добрая женщина. — Не говори так, Тилл не может умереть! Я позову моего личного врача и… Ио кладет маленькую огрубевшую ладонь на его плечо. Тилл хмурится от боли и жара, но не приходит в себя. Это не честно. И Иван совершает самый эгоистичный поступок в своей жизни. Наклоняет голову Тилла вбок и вонзает зубы в его влажную от пота шею. Кровь брызжет во все стороны. Ио визжит, но все звуки тонут в необъяснимой пелене, которая ложится на Ивана. Тилл корчится от боли на кровати, но через несколько минут успокаивается. Иван отстраняется, вытирая рот. Тяжело дышит. Кровь Тилла — самое вкусное, что он когда-то пробовал. Металлическая, но сладкая, вкуснее самых дорогих десертов из того престижного ресторана, в который любит ходить отец. Ио бьет его по плечу, вопрошая, что он наделал. Тилл открывает глаза. Вскоре после этого они поссорятся, Тилл уйдет из поместья, и Иван потратит следующие тридцать лет, чтобы найти его и помириться. — Может быть, иногда, — отвечает Тилл в настоящем, — но я рад, что мы вместе. Мне бы было мало одной человеческой жизни с тобой. Иван выдыхает. Прижимается к Тиллу, позволяя себе раствориться в его прохладных прикосновениях. Он эгоист. Он плохой человек, ужасный даже. Но Тилл все равно его любит, безусловно и искренне, так, как умеет только он. Тилл такой идеальный, а Иван, зная, что его жалкая жизнь лишится смысла, если он умрет, обратил Тилла, даже не спросив его. Просто потому, что испугался. Это не честно. Но он готов быть ублюдком. Паразитом, живущим за счет хозяина. — Ну-ну, чего ты раскис? — спрашивает Тилл тихим мягким тоном. Сюскается. Обхватывает лицо Ивана ладонями. Он такой красивый, что дух захватывает даже спустя столько веков. С мягкими серыми волосами и большими зелеными глазами, с которыми не могут сравниться даже самые лучшие изумруды. Бесполезное сердце сжимается в груди. Тилл визжит, когда Иван подхватывает его и бросается на диван, придавливая своим весом. Смеется. Иван думает, что может простить себя, раз Тилл на него не злится. Может быть, когда-нибудь он начнет это заслуживать.

***

— Хочешь, налью тебе крови? Привез первую отрицательную, как ты любишь. Ну конечно он умудрился пронести кровь в аэропорт. Тилл кивает, поправляя сползающую с одного плеча рубашку. Иван целует его и, ненавязчиво — в кавычках — хвастаясь своей широкой голой спиной, уходит. Взгляд Тилла цепляется за тускло поблескивающий в свете люстры пистолет. Он вынимает пулю. Вертит ее в руках. Один выстрел — и он наконец умрет. Один выстрел — и он оставит Ивана. Что он будет делать? Убьет себя вслед за своим мужем? Останется жить бесконечную и несчастную жизнь, лишенную смысла, как Суа? Нет, Тилл не может так с ним поступить. Он вставляет пулю в пистолет. Швыряет его в мусорку. Иван возвращается через несколько минут с двумя бокалами. Садится рядом. — Успел соскучиться, пока меня не было, м? Тилл прислоняется к нему, утыкаясь лбом в плечо. — Давай больше не будем жить отдельно. Иван тычется в его волосы, как котенок. — Что, не можешь вынести разлуку со мной? — спрашивает насмешливо. Ответное мычание Тилла такое жалкое, что Иван смеется.