Мне не нужна твоя помощь

Перо замерло прямо на строке отчета, которую он должен уже написать больше часа назад и сдать Никите. Иллуги смотрел на неё, но не видел. Мысли невольно снова ускользнули туда же, куда и последние несколько недель - к Флинсу. Иллуги беспокоило, что Флинс никогда не ел. Точнее, он никогда не видел, чтобы тот пил кровь. Он знал, что если вампир не будет пить кровь долго, то тот либо иссохнет, либо войдет в безумство от жажды. Ни того ни другого Иллуги не видел. Нет, он знал, что Флинс пьет кровь, ведь как он мог прожить до сегодняшних дней без питания? Тот злополучный день никак не хотел уходит с головы, когда Иллуги впервые был оставлен за закрытой входной дверью снаружи. Флинс всегда был рад его приходу, хоть запланированному, хоть нет. Ведь уведомлять о своем прибытии не было нужды: вампирский слух сразу улавливал его приближение. Он научился различать его шаги, когда он навязчиво беспокоил покой кладбища. В тот день Флинс вежливо выставил Иллуги за дверь, со словами, что ему надо кормиться, а на щедро выставленную шею был послан куда подальше. Хотя бы вежливо. Но все равно было обидно. И вот, сидя у себя дома, листом с кляксой перед собой, Иллуги перебирал все вечера, все ночи, все их редкие дни, когда не нужно было идти на патрули и поручения. И не помнил ни одного момента, чтобы тот пил кровь. Неужели это настолько неприятное зрелище, что Флинс считает, что ему не стоит смотреть на такое? Но в жизни Иллуги было много крови и смертей, его ничем не удивишь. Или Флинс до сих пор считает себя монстром и думает, что увидев его животную натуру, Иллуги сразу его бросит? Бред придурка. Иллуги много раз твердил, что даже зная о природе вампиров, все равно начал отношения с одним из них. Их разлучит только смерть самого Иллуги, если Флинс не захочет обратить его. И вот мысли Иллуги утекли уже в другое русло. Обращение в вампира. Флинс рассказывал об этом кратко, без всяких углублении, и старательно избегал этой темы. А в книгах это описывается, как сложный ритуал с жертвоприношением. Но Кирилл сразу опроверг это. Перо всё ещё не двигалось, чернила подсыхали на кончике, оставляя тонкую, почти прозрачную царапину на бумаге, когда Иллуги моргнул, будто выныривая из вязкой, тягучей глубины собственных мыслей, в которых он не просто перебирал факты - он начинал сомневаться, а сомнения, как назло цеплялись друг за друга, разрастаясь, пуская корни всё глубже. Кирилл тогда сказал, что никакого ритуала нет, что это не жертвоприношение и не древняя магия, как любят писать в книгах, и все было намного проще. Но жёстче и интимнее. Он не вдавался подробности, лишь бросил вскользь, что это связано с кровью, с границей между жизнью и смертью. И Иллуги тогда не стал расспрашивать. Не потому что не хотел знать, а видел, что данная тема тяжела для обсуждения. Да и Флинс не хотел, чтоб он знал. А теперь это "не хочет" начинало зудеть под кожей. Если Флинс избегает темы обращения, если он не показывает, как питается, если он тогда выставил его за дверь - значит ли это, что есть что-то, что он ещё может скрывать от него? Не потому что стыдно в этом признаться, а потому что опасно? Но в чем опасность? Иллуги сжал перо сильнее, и оно неприятно скрипнуло по бумаге, оставляя кляксу рядом с предыдущей, как будто сама страница насмехалась над его неспособностью сосредоточиться сейчас. Стоять тогда за дверью было непривычно, ведь ему всегда были рады. Иллуги тогда прислонился к стене, не решаясь постучать снова. Не потому, что боялся отказа, а потому, что впервые за всё время почувствовал - его действительно не хотят видеть. Не сейчас. И вот это "не сейчас" растянулось на недели. Он резко выдохнул и откинулся на спинку стула, проводя рукой по лицу, будто мог стереть это липкое ощущение тягучих, как слайм, мыслей. Откинув голову назад, Иллуги пялился в потолок. Ему казалось, что в голове у него мысли шли одна за другой, но в тоже время не было ни одной. Беспокойство за Флинса удушало. Иллуги не знает, в какой момент он стал так одержим этим вампиром, но львиную долю своего свободного времени он проводил у Кирилла, который всегда ждал его возвращения. Живым. Ему кажется, что ещё чуть-чуть и он точно сейчас всё бросит, никому ничего не объяснит, и мигом окажется у маяка на кладбище. Что, собственно, Иллуги и сделал. Теперь он стоит около входа, прямо перед железной дверью, за которую был выставлен в тот день, держал кулак над уровнем груди и не решался постучаться. А зачем он, собственно, пришёл? Если Кирилл хотел его видеть, он бы написал. Иллуги стоял слишком долго, чтобы это можно было списать на случайную паузу, кулак так и завис в воздухе, не доходя до холодного металла двери, и с каждой секундой это положение казалось всё более нелепым, будто он сам себя поймал на чем-то, что не хотел признавать, и теперь упрямо делал вид, что всё под контролем, хотя внутри уже начинало неприятно тянуть, словно тонкая нить натягивалась между ним и тем, что находилось по ту сторону, и рваться она явно не собиралась. Он мог развернуться. Это было бы правильно, даже уважительно. Флинс дал понять, что не хочет, чтобы его видели в такие моменты, и Иллуги, по-хорошему, должен был это принять. Он ведь не идиот, понимает границы, понимает, что не все обязаны делить на двоих, даже если речь идет о таких вещах, как кровь, жажда, голод, звериная часть, о которой Флинс предпочитал молчать. Но ноги не двигались, словно он вступил на зыбучие пески. Иллуги медленно опустил руку, сжал пальцы уже у бедра, будто только сейчас позволил себе признать - он не просто переживает. Его это задевает, глубже, чем хотелось бы. Если это просто кормление - почему нельзя рядом? Если это опасно - почему просто не сказать? Если он боится - почему делает вид, что всё в порядке? Он шагнул ближе к двери, настолько, что холод металла ощущался даже сквозь одежду, и на секунду замер, прислушиваясь. Тишина. Неестественная. Обычно в кладбище бродили души умерших, иногда прилетали птицы, сам Флинс старался издавать звуки шагов, когда чувствовал, что он пришёл. Но сейчас умерших не было, птиц тоже, а шагов подавно. Иллуги нахмурился, и это было тем самым моментом, когда сомнение окончательно сменилось чем-то более острым, колющим, заставляющим действовать быстрее, чем думать. Он не стал больше ждать. Кулак наконец-то коснулся двери, но вместо аккуратного стука вышел резкий, короткий удар, слишком громкий для тишины вокруг, и звук отозвался внутри чем-то липким, будто нарушил не только покой здешнего места, но и какое-то негласное правило, которое Иллуги только что демонстративно проигнорировал. Никакой реакции не было. Он сжал зубы, постучал сильнее. — Флинс! - в голосе проскользнуло заметное напряжение и раздражение. Но вокруг всё ещё была давящая тишина. И вот теперь стало по-настоящему не по себе. Иллуги не любил такие ощущения. Не любил, когда что-то выходило из под контроля, когда привычная картина ломалась, когда вампир, которого он считал предсказуемым - пусть и в своей странности - вдруг становился пустым местом за дверью. Он резко дернул ручку. Закрыто. Иллуги выдохнул сквозь зубы, провёл рукой по волосам, и на минуту прикрыл глаза, собирая остатки терпения, которое уже начинало трещать по швам. Он снова подошёл к двери, и как только коснулся ручки, за дверью послышался грохот. Что-то упало. — Флинс? - Иллуги моментально прислонился к двери, прислушиваясь на тяжёлое дыхание, — Ты там как? — Иллуги... - голос Флинса дрожал, он изо всех сил старался не открыть эту железяку, что отделяла его от человека, чтобы полакомиться такой желанной белой шеей, по которой будет скатываться капли крови... Флинс тряхнул головой, отгоняя наваждение, и отошёл от двери, — Уходи... Голос был не просто дрожащим, он был надломленным, будто каждое слово приходилось вытаскивать через силу, через что-то, что сопротивлялось, рвалось наружу куда быстрее и куда честнее, чем сам Флинс позволял себе быть, и Иллуги это почувствовал сразу, всем телом, до неприятного, холодного укола где-то под рёбрами, который уже нельзя было списать ни на воображение, ни на глупые догадки. — Уходи... Иллуги тихо выдохнул, и уголок его губ едва дернулся, но в этом не было ни насмешки, ни раздражения - только усталое, упрямое несогласие. — Нет. Пальцы легли на ручку, не дёргая, не проверяя, открыли ли её, а просто касаясь, показывая, что этим жестом уже сделал выбор. — Открой дверь, - настойчиво потребовал он. За дверью снова что-то сдвинулось. Флинс сделал шаг, или наоборот, отшатнулся. — Иллуги, я сказал... — Мне плевать. Позволь помочь тебе! Отталкивая меня, ты делаешь себе хуже! - пальцы крепко сжали ручку двери, — Думаешь, если будешь меня отталкивать, станет легче? Тебе нужна моя кровь! Слова повисли в воздухе тяжелее, чем любой удар, и на долю секунды даже дыхание за дверью оборвалось, будто Флинс просто перестал существовать, сжался в точку, в пустоту, в глухую тишину, где не было ни мыслей, ни контроля - только одна оглушающая голая жажда. Иллуги понял это не сразу. Флинс всегда рассказывал о сущностях вампиров, когда Иллуги шагал между сном и явью, и думать в такие моменты не хотелось, а утром просто не вспоминалось. Флинс привязал Иллуги к себе. Когда вампир сближается с человеком настолько, что неосознанно случается "привязка" между ними, и с такой привязкой вампир может питаться только кровью привязанного к нему человека. Вампир, сделавший это, больше не может питаться кем угодно. Только его кровь утоляет жажду, только она дает силу, только она держит его в разуме, не давая окончательно свихнуться. Остальные - как вода для умирающего от голода: не утоляет, не насыщает, только растягивает агонию. Поэтому в большинстве все вампиры держатся подальше от людей, контактируя с ними только для того, чтобы испить их досуха. Иллуги медленно выдохнул, чувствуя, как внутри все сжимается не от страха, а от беспокойства к своему несносному вампиру. Вот почему он никогда не видел, как Флинс питается. Вот почему тот исчезал, отстранялся, выталкивал его за дверь именно в такие моменты. Не потому что не хотел показывать, а потому что не мог позволить себе взять. — Открой дверь, Кирилл, - слова вышли с болью, с нежностью и тревогой. Иллуги знал, что это разжалобит вампира. За стенкой послышались тяжёлые шаги, как ручка двери с другой стороны дернулась, щелчок замка и вот дверь наконец-то открылась. Флинс тяжело дышал, глаза словно налились кровью и эти бездонные жёлтые зрачки неотрывно смотрели на человека, как на добычу, которая сама пришла к лапам хищника. Иллуги не отступил. Ни на шаг. Даже когда дверь открылась, даже когда на него смотрели так, как не смотрят на равных, как не смотрят на тех, кого хотят сохранить - только на тех, кого можно взять. Повисла тишина, натянутая до предела, и в ней было слышно только дыхание Флинса - тяжёлое, рваное, слишком быстрое, словно каждый вдох давался с усилием. Иллуги медленно скользнул взглядом по его лицу, отмечая всё: расширенные зрачки, напряжённую челюсть, едва заметную дрожь в руках, и это уже не было догадкой. Это было состояние на грани. — Долго ещё будешь делать вид, что справляешься? Флинс не ответил. Слова тут были лишними, потому что между ними уже стояло куда более простое и куда более опасное - голод, который оказался слишком близко к источнику. Пальцы на косяке сжались, металл под ними скрипнула. — Ты не уйдешь, верно? - почти выдох, сорванный, слабый, как последняя попытка удержать контроль. — Нет. - Иллуги качнул головой и сделал шаг вперёд, осознанно сокращая дистанцию. Он остановился вплотную, настолько близко, что теперь уже сам чувствовал это - холод от тела Флинса и жар его дыхания одновременно, странное противоречивое ощущение, от которого по коже шёл легкий, почти незаметный озноб. — Ты уже сделал выбор, - тихо, но четко шепнул Иллуги, — Так перестань делать вид, что можешь его игнорировать. Пальцы вцепились в плечи Иллуги сильнее, чем нужно, до боли, и он наклонился, слишком близко, так что их разделяло не больше пары сантиметров, и в этом расстоянии чувствовалось всё: страх, напряжение, голод, сдерживаемый до предела. — Ты не понимаешь, - голос Кирилла был хриплым, — Я испью тебя досуха... — Ты этого не сделаешь, - Иллуги положил свою ладонь на сжимающиеся пальцы на своем плече - маленькую, по сравнению с Флинсом - нежно протирая большим пальцем. И этого хватило, чтобы сорваться. Будто кто-то дёрнул рычаг и поезд поехал с бешеной скоростью. Иллуги не знает в какой момент оказался прижатым между стеной и телом, как чужие родные губы жадно целовали его, как закрылась массивная дверь, ведь грохота он не услышал. Его пальто спало с его плеч, держась только на согнутых локтях. Дыхание сбилось почти мгновенно, когда губы Флинса коснулись его слишком жадно, резко, без привычной сдержанности, а потом окончательно сдался. Это было что-то на грани - между желанием и голодом, между попыткой удержаться и окончательным срывом. Флинс не целовал его медленно, он пытался ухватить, взять больше, чем позволено. Но Флинсу все позволено. В каждом движении чувствовалось напряжение, которое больше некуда девать. И Иллуги не отстранился. Он только сильнее вцепился пальцами в ткань на его плечах, как будто это могло зафиксировать их обоих в этом моменте. Кирилл резко подхватил его за бедра, с нечеловеческой скоростью оказываясь в одной из комнат, скорее всего спальни, ведь Иллуги для сегодняшнего дня нежно и аккуратно разложили на кровати, словно он фарфоровая кукла, но после с прежним нажимом навалились на него, снова увлекая в поцелуй. Его пальто оказалось где-то на полу, как и обувь. Взору Флинса открылся прекрасный вид на голые, белые, чистые плечи, на которых хотелось оставить свой след от клыков. Иллуги смотрел на него с пеленой влаги на глазах, сбитым дыханием, опухшими губами, на которых была маленькая ранка и по ней выступила капелька крови. — Флинс... - голос стал хрипловатым, сбитым, вампир тут же обратил взор на покрасневшее лицо любимого, — Ты можешь... взять меня. Иллуги снял последнюю цепь, где-то в подсознании оковы с грохотом упали, что удерживало вампира. Свитер оказался скинутым или оно сорванным. Впрочем, не важно, что с ним. Иллуги обеспокоиться этим на следующий день, а сейчас можно с головой стать самым сладким и желанным лакомством для одного вампира. Флинс губами впивается в шею, оставляя дорожки быстрых, жадных, слюнявых поцелуев от челюсти к плечам, к груди. Язык проходится по ставшим соскам от холода маяка, и контраст от тёплого языка срывает такой сладкий стон, что Флинсу кажется, что свихнулся он только сейчас, а не внизу у двери. Флинс терял остатки контроля с каждой секундой, но в этом больше не было хаотичности, рваной резкости у двери - теперь его движения становились сосредоточеннее. Руки Флинса до этого жёсткие, почти болезненные, теперь держали иначе - всё ещё крепко, но уже не как добычу, а как что-то, что нельзя отпустить. — Что же ты со мной делаешь... - выдохнул Кирилл куда-то в шею, губами прижимаясь к артерии, которая так и манила к себе. Спина выгнулась, рот открылся в немом крике, пальцы зарылись в копну фиолетовых волос, когда шею проткнули два тонких, но таких острых клыка. Пальцы Флинса дрогнули на его спине, и в этом движении вдруг появилась не агрессия, не сдерживаемым неделями голод, а отчаянная попытка удержаться. Пальцы сжимали чужие волосы то ли пытаясь отстранить, то ли прижать сильнее. Ладонь вампира проходилась по открытой, выгнутой спине, по груди, останавливаясь на минуту, чтобы сжать соски, вырвав очередной медовый стон, и пошли дальше к бёдрам, на которых всё ещё были штаны. Птицы улетели, призраки попрятались в свои могилы, комната сузилась, и осталось только ощущение боли и возбуждение. И факт того, что Иллуги возбудился от укуса, от того, как из него пьют кровь, от того, что эритроциты бешено движутся в одну точку. От самого Флинса. Флинс медленно отстранился, смотря на маленькие дырочки на шее, из которых сочилась кровь и следы кровавых зубов, с жаждой слизывая всё, что вытекало. Иллуги лежал безмолвной куклой в его руках, с закрытыми глазами, испытывая странное возбуждение, ведь этого ему было явно мало. Хотелось ещё, больше, чтобы не оставили даже костей. Поэтому Иллуги закинул ноги на талию Кирилла, прижал его к себе так плотно, что тот ощутил его вставшее естество. — Ты мазохист, если испытываешь возбуждение от укуса, - шепнул Флинс в ухо, языком проходясь по ушной раковине, слегка оттягивая мочку, на которой блестела красная серьга в виде четырёхконечной звезды, подаренный им же когда-то. В ответ Иллуги мог лишь что-то проскулить в губы, притягивая вампира к себе, завлекая в глубокий поцелуй. Тонкие пальцы сжимали волосы, не давая отстраниться, а Флинс и не собирался уходить, он только углубил поцелуй, юрко проник в рот своим языком, а клыки, которые ещё не затянулись обратно, царапнули по чужому языку. Поцелуй вышел кровавым. Но это ещё больше возбудило их двоих. Флинс вжимает человека собой в кровать, пронизывая таким взглядом, что у Иллуги нутро выжигает до тла новой вспышкой желания. Под его ладонью талия Иллуги такая тонкая, что сломать можно, если сжать чуть сильнее. Колено вампира вжимается в пах, и Иллуги захлебывается вскриком, откидывая голову. Его откровенно бросает в дрожь. Дыхание сбитое и поверхностное, а от близости Флинса в голове всё жестоко перекрывает, лишает малейшей ясной мысли. Флинс опускается поцелуем вниз, от губ к обнажённой груди и больше не сдерживает себя, ведь соблазн захлестнуло с головой. Иллуги хочется целовать, кусать, испить досуха, довести до звездочек в глазах. Иллуги хочется любить. И Флинс это делает. Штаны оказываются скинуты молниеносно, оставляя человека полностью обнажённым. Кирилл буквально пожирает глазами столь прекрасное тело, исписанное шрамами и каждый вампир слизывает, будто пытаясь их стереть, а тело человека выгибается, подставляясь под ласки. Ноги раздвигаются сами по себе, Флинсу не приходится разводить их самому. Он лишь с самодовольством смотрит, как его откровенно приглашают. И Флинс не смеет отказывать. Пальцы Иллуги цепляются за плечи, когда голова вампира оказывается между его бёдер, а пальцы на ногах сжимаются, когда его снова кусают. Это уже какой-то дурман. Наркотик, от которого никак не хочется избавляться. Ещё один укус, ближе к вставшему члену. Из груди вырывается громкий стон - Кирилл был готов кончить уже только от этого - и скулёж, когда Флинс припадает языком к дырочке. Вылизывает, обильно смачивает слюной, и от этого так стыдно, что щёки краснеют и кончики ушей алеют, что хочется сдвинуть ноги и спрятаться, но ему это не позволят. Флинс, кажется, только вошёл во вкус. Колени дрожат, невольно сжимает голову вампира между, когда внутрь проникает палец, а после сразу второй. — Пой для меня, мой соловушек, - томно шепчет Флинс, вновь припадая клыками к бёдрам, растягивая его - Куутар, когда он успел - тремя пальцами. И Иллуги поёт. Громко стонет, выдыхает, задыхается от стольких ощущений. Простыня комкается под ним, подушка пропиталась потом, а в воздухе нависает тяжёлый запах животного секса. Флинс слизывает поступившую кровь с бёдер, смотрит на свою работу и довольным животным урчит где-то в груди, отстраняется, вытаскивая влажные пальцы из дырочки, и его уши словно медом обмазывают, ведь его Иллуги так жалобно скулит и просит продолжить. С уголка его губ текла тонкая струйка крови. Вытирать её не хотелось, не хочется, чтобы такое лакомство пропадало зря, и он под туманным взглядом человека слизывает её. Иллуги коротко выдыхает и отворачивается. Жажда ушла, но вместо неё пришла похоть, которую тоже нужно утолить. Кирилл стаскивает, рвёт с себя одежду, кидает куда-то вглубь комнаты, и вжимается голым телом к человеку, вовлекая очередной полной жаждой похоти поцелуй. Иллуги прижимает его к себе ногами за талию, не дает отстраниться руками за шею, уйти и принимает его всего. Спина выгибается, голова откидывается, открывая взор на искушенную шею, волосы разметаются по подушкам. Флинс останавливается, когда входит во всю длину, чуть прояснившимися глазами всматривается в лицо напротив и не может удержать себя от лёгкого чмока по маленькой, миленькой родинке под глазом, по аккуратному носику, по любимым, опухшим губам и по паре прекрасным глазам, наполненных слезами. — Кирилл... - слабо выдыхает Иллуги, открывая глаза и Флинсу всегда хочется утонуть в них, ведь так они прекрасны, что стихи впору сочинять о них, — Продолжай... Из легких уходит воздух, пальцы больно царапают спину, но вампир их не чувствует, все точки сосредоточены в одном. Флинс замирает на мгновение, будто пытается удержать этот момент, запомнить каждую черту, каждое дрожание ресниц, каждую каплю влаги на глазах напротив, и в этом взгляде столько всего - просьба, доверие, беззащитность - что внутри него что-то болезненно сжимается и одновременно разливается тёплым, почти невыносимым чувством. Иллуги тянется навстречу, подставляется под толчки, цепляется, будто боится, что если ослабить хватку - все оборвется, растворится, исчезнет, и от этого прикосновения внутри у Флинса проходит короткая, острая волна, но он не отстраняется, наоборот, приближается ещё ближе, позволяя этому напряжению стать чем-то большим, чем просто импульсом, чем то, что связывает их сейчас сильнее любых слов и привязки. С каждой секундой толчки становятся сильнее, размашистее. Простыня слезает с матраса, подушки падают на пол, но так плевать. Кирилл не перестаёт осыпать влажными поцелуями такие хрупкие по виду, но сильные плечи. Иллуги откровенно стонет, кричит при особо сильных глубоких толчках, и Флинсу хочется слушать его не переставая. Ах, его соловей, так прекрасен. Не верится, что он достался только ему, и никому больше. Острые клыки так и не затянулись обратно, и вампир не может отказать себе от ещё одного перекуса. Он протыкает родную шею, утробно мычит, когда по языку скатывается теплая жидкость, когда его соловей так протяжно, сладко стонет и кончает между их животами. Иллуги тихо скулит, когда в него так отчаянно вбиваются, пьют кровь и после оргазма все ощущения обострились многократно, от которых не спрячешься. Флинс отдалился от шеи, под конец слизывая укус, не давая крови течь дальше, и успевает выйти, перед тем, как кончает на чужое искусанное бедро. Оба тяжело дышат, словно они забыли, что такое вообще "дышать", смотрят друг на друга, словно пытаются раствориться, кто в бездонной глубине океана, кто в лучах яркого солнца. Воздух густой, почти осязаемый. Окон здесь нет. Флинс падает рядом с Иллуги, прижимая его к себе. — Поел? - устало спрашивает Иллуги через время, когда дыхание более менее восстановилось. — Да, - отвечает вампир, смотря на своего человека с такой любовью, с которой он никогда не смотрел ни на кого. — Только попробуй после этого меня оттолкнуть опять, - он хмурит брови, щипая того за шею, — Уйду, и умрёшь тут от жажды. — И не буду, моя соловушка, - Флинс целует его лоб, накрывая обеих то ли одеялом то ли простынёй. — А меня когда обратишь в вампира? - невинно спрашивает Иллуги, вырисовывая пальцем узоры на груди. — Вот окажешься между жизнью и смертью, тогда и прибегу к тебе, - почти сонно, лениво отвечает Кирилл, сразу же после этого слегка отдаляясь, чтобы строго посмотреть, — Попробуй после этого сломя голову отправиться в патруль. Иллуги коротко хихикает, сокращая дистанцию между ними, оставляя Флинса без ответа. Кто знает, что случится на патрулировании. Они спокойно нежались в кровати, и Иллуги вот-вот был готов упасть в дрему, а вампир будет неподвижно лежать до самого утра, считая реснички, но странное чувство не давало покоя. — Кирилл. — М? — Зачем тебе кровать?