Сᴋʙᴏɜь ɯуʍ Tokyo

      Когда они уже были готовы выйти, Чимин обвёл взглядом свою квартиру — медленно, цепко, словно прощаясь.       — Ты чего застыл? — Чонгук обернулся уже на лестничной площадке, заметив, что Чимин замешкался. — Боишься, что я ночью разнесу тут всё в одиночку?       Чимин закрыл дверь и покачал головой, затем догонал его, и взял за руку, переплетая пальцы.       — Нет. Просто представил, как мы тут будем спорить, куда повесить ту дурацкую картину, которую ты хочешь, и кто будет виноват, когда я случайно задену её локтем.       — Ты её не заденешь, потому что любишь танцевать посреди гостиной, — Чонгук хмыкнул, открывая дверь подъезда. — А я буду смотреть и делать вид, что злюсь. Потом починю. А потом мы снова поссоримся из-за какой-нибудь мелочи, и ты уйдёшь спать на диван, но ровно через час я приду и лягу рядом. Потому что без тебя не могу!       Чимин промолчал, но крепче сжал его пальцы, и этот жест сказал больше любых слов. В машине они слушали плейлист, который Чонгук собрал ещё в начале их отношений, и Чимин ловил себя на том, что напевает вслух, не замечая этого.       Чонгук косился на него с водительского сиденья, и в зеркале заднего вида отражалась его довольная ухмылка — та самая, от которой у старшего внутри всё переворачивалось.       Младший привычно положил ладонь на колено Чимина, ведя машину одной рукой, и старший положил свою поверх, невесомо проводя большим пальцем по татуировке на костяшках. Ехали молча, но тишина была уютной — той, в которой не нужно заполнять пустоту словами.       Когда припарковались у студии, Чимин задержался на секунду, поймав взгляд Чонгука.       — Если сегодня начну бесить тебя на репетиции и вызывать неконтролируемую ревность, напомни мне, что мы всё равно идём домой вместе, — сказал он тихо, почти серьёзно.       Чонгук заглушил двигатель и повернулся к нему всем корпусом, протягивая руку, чтобы убрать выбившуюся светлую прядь волос.       — Ты не бесишь. Ты вдохновляешь. Даже когда орёшь, что я пропустил бит, — он усмехнулся, но глаза оставались мягкими. — А если вдруг захочется разбить что-то сегодня, когда мне будет неприятно видеть, как кто-то другой тебя тискает и часто прикасается, я куплю новый набор посуды. Ящиками. Чтобы хватило на весь альбом.       Чимин фыркнул, скрывая улыбку, и открыл дверь, выходя навстречу утренней прохладе. Чонгук догнал его уже у входа в здание, обхватив за плечи со спины и поцеловав в макушку, прежде чем толкнуть тяжёлую стеклянную дверь.       Студия встретила их знакомым гомоном: Намджун и Джин уже разогревали голос в углу, Хосок прыгал на месте, разминая ноги, а Тэхён сидел на диване с чашкой чая, уткнувшись в телефон. Юнги, как обычно, дремал, свернувшись калачиком на кресле, но при их появлении приоткрыл один глаз и едва заметно кивнул.       Чимин почувствовал, как Чонгук коснулся его поясницы, проходя мимо к своему месту, и этот короткий жест — будто невзначай, будто случайно — сказал больше, чем любые слова. Прогон начался с главной песни их нового альбома, которую они репетировали последнюю неделю, и Чимин заметил, как взгляд Чонгука то и дело цепляется за него в зеркалах.       Ничего необычного — они всегда так работали, ловя отражения друг друга, но сегодня в этом было что-то другое. Как будто после вчерашнего между ними протянулась невидимая нить, которая натягивалась каждый раз, когда расстояние становилось слишком большим.       Намджун щёлкнул пальцами, привлекая внимание, и Чимин заставил себя сосредоточиться на движении, но внутри всё ещё жило то утреннее тепло, которое не выстудить ни рабочим графиком, ни чужими взглядами.       — Вы чего такие вялые? Не выспались, что ли? — голос Хосока резанул воздух, как хлыст.       — Показалось, — буркнул Чонгук, не поднимая глаз.       — Небось всю ночь глаз не сомкнули, — усмехнулся Тэхён, в его словах скользнул едва уловимый сарказм.       — У них же теперь медовый месяц, они почти женатики, — процедил Юнги, и нотки ревности сочились из каждого слога.       — Да что вы на них накинулись? Лучше на тренировке сосредоточьтесь, — вступился Джин, сдвинув брови.       — Всё нормально, — тихо обронил Чимин, и в этом спокойствии чувствовалась усталость.       — Ребята, завтра вылет в Тампу. Мы должны быть в полной боевой готовности. Личное — за порогом студии. Всем всё ясно? — голос Намджуна зазвенел сталью, разрубив повисшее напряжение.       Чимин опустил голову, делая глубокий вдох, и вернулся к разминке, но тон Намджуна всё ещё звенел в ушах. Он знал, что лидер прав — работа есть работа, а их отношения с Чонгуком не должны мешать коллективу!       — Итак, прогоняем нашу главную песню «Swim» ещё раз. И в этот раз — ни одной осечки, это касается каждого, — голос Хосока разорвал повисшую тишину.       Музыка началась, и Чимин автоматически включился в танец, но часть его сознания осталась где-то в стороне, наблюдая за происходящим со стороны. Он видел, как Чонгук двигается напротив него, как его плечи напрягаются на сложных пассах, как он бросает короткие взгляды в зеркало — не на себя, а на Чимина.       И каждый раз, когда их глаза встречались, Чимин чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее, мешая сосредоточиться на счёте. На середине песни он сбился — всего на полтакта, но Хосок тут же хлопнул в ладоши, останавливая трек.       — Чимин, ты где? Ты улетел куда-то, — голос Хосока был резче, чем обычно, и в нём слышалась не столько злость, сколько разочарование.       Чимин открыл было рот, чтобы извиниться, но Чонгук опередил его.       — Он просто устал. Эту хореографию мы знаем на зубок. Давай ещё раз, я подстроюсь, — Чонгук шагнул ближе к Чимину, почти касаясь его плеча своим, и этот жест не остался незамеченным.       Юнги, до этого момента молчавший, лишь вздохнул.       — Вы сговорились? Мы тут все устали, а это только начало тура. Но мы не разваливаем танец, глядя друг другу в глаза, — его голос звучал холодно, почти колко, и Чимин почувствовал, как внутри закипает раздражение.       Он резко повернулся к Юнги, готовый ответить, но Намджун встал между ними, поднимая руки.       — Стоп. Хватит. Все вышли на пять минут. Проветрите головы. Чонгук, Чимин — останьтесь.       Тишина в студии стала почти осязаемой, когда остальные вышли, оставив их троих. Намджун долго смотрел на них, потирая переносицу, а потом заговорил — тихо, но с той интонацией, которую Чимин знал, как «серьёзный разговор»:       — Я понимаю, что у вас всё хорошо. Я рад за вас, правда. Мы все рады, но некоторые этого не показывают. Но, блин, парни, вы сейчас не просто двое влюблённых — вы половина группы, от которой зависит, как пройдёт тур. Если вы не можете отделить личное от работы, то у меня будут проблемы с продюсерами. И с вами, — он перевёл взгляд с Чонгука на Чимина. — Я не прошу вас притворяться чужими. Я прошу вас держать себя в руках, когда это нужно. Чимин, ты сбился первым. Чонгук, ты полез его спасать, хотя он должен был сам справиться. Это так работает.       Чимин опустил голову. Он знал, что Намджун прав, но внутри всё бунтовало — как можно «держать себя в руках», когда Чонгук рядом, когда его присутствие выбивает почву из-под ног?       Младший молчал, но Чимин чувствовал его взгляд на себе — тяжёлый, тёплый, понимающий. А потом он сделал то, чего Чимин не ожидал: он шагнул вперёд и взял его за руку, прямо перед Намджуном.       — Я понял, хён. Мы справимся. Дай нам десять минут, и мы вернёмся собранными, — голос Чонгука звучал ровно, но пальцы, сжимающие ладонь Чимина, дрожали.       Намджун посмотрел на их сцепленные руки, вздохнул и махнул рукой.       — Идите. Десять минут. И чтобы на прогоне я видел группу профессионалов, а не первоклассников-новичков!       Чимин почувствовал, как Чонгук тянет его к выходу из студии, в коридор, где пахло кофе и старой краской. Когда дверь за ними закрылась, Чонгук развернул его к себе, положив ладони на плечи.       — Это просто нервы. То, что мы чувствуем, — это наше. Не давай их словам это испортить. Чимин поднял глаза, встречая взгляд Чонгука — тёмный, серьёзный, но с той искоркой, которая всегда появлялась, когда младший пытался его успокоить.       — Я знаю. Просто иногда мне кажется, что я слишком явно это показываю. Что все видят… — он запнулся, не договорив.       Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чимина внутри всё переворачивалось.       — Глупый, пусть видят. Мы ничего не скрываем. Но на сцене мы должны быть артистами. Поэтому давай договоримся: сегодня мы на прогоне танцуем так, будто друг другу безразличны. Как было по соглашению с компанией, на камеру, перед фанатами. А вечером, дома, ты будешь моим на все сто. Идёт?       Чимин фыркнул, но в глазах уже зажглась улыбка, и он кивнул, чувствуя, как напряжение отпускает.        — Идёт. Но если ты наступишь мне на ногу на сложной части, я отомщу, — пригрозил он беззлобно.       Чонгук рассмеялся, коротко чмокнув его в лоб, и они вернулись в студию — уже не как двое влюблённых, а как профессионалы, готовые отдать всё, что у них есть, ради одного общего дела.       Следующий прогон прошёл без единой ошибки. Чимин чувствовал, как каждое движение становится точнее, когда он перестаёт думать о взглядах Чонгука в зеркалах и просто доверяет телу.       Где-то на заднем плане Хосок одобрительно цокнул языком, а Намджун едва заметно кивнул, когда финальная нота стихла. Чимин выдохнул, впервые за тренировки позволив себе расслабиться, и краем глаза заметил, как Чонгук незаметно подмигивает ему в отражении.       После репетиции все разбрелись по душевым, а после уже одетые собрались вместе. Но прежде, Хосок и Чимин отошли обсудить детали выступления с хореографом, Джин и Тэхён остались с Чонгуком. Намджун задержался, чтобы переброситься парой фраз с продюсером. После обсуждения хореографии Чимин подошёл к Чонгуку.       — Вы идёте, — уточнил Тэхён.       — Мы догоним, — отозвался Чонгук.       Они остались вдвоём в опустевшем коридоре. Тишина после шума студии казалась оглушительной, но приятной — той, в которой можно наконец выдохнуть. Чимин прислонился спиной к стене, чувствуя, как ноют мышцы после интенсивного прогона, а Чонгук подошёл ближе, закрывая его от случайных взглядов проходящих мимо сотрудников.       — Устал? — спросил Чонгук тихо, почти шепотом, и его рука легла на талию Чимина, чуть сжимая в привычном жесте, от которого по телу пробегали мурашки.       — Не больше, чем обычно, — ответил Чимин, но голос выдал его с головой — хриплый, уставший, но с нотками того самого утреннего тепла.       — Просто хочу уже домой. С тобой.       Чонгук улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что Чимину показалось, будто стены коридора стали чуть ближе, уютнее. Он наклонился, утыкаясь носом в макушку Чимина, и замер на пару секунд, вдыхая запах шампуня.       — Скоро. Осталось поужинать с ребятами, и мы свободны. Потерпишь? Или хочешь, я скажусь больным и украду тебя прямо сейчас?       — Не надо, — Чимин тихо рассмеялся, касаясь ладонью груди Чонгука, чувствуя, как ровно и сильно бьётся его сердце под тонкой тканью футболки. — Я подожду. Но за ужином ты сидишь рядом со мной. И если Юнги опять начнёт колкости кидать, я просто положу голову тебе на плечо и сделаю вид, что не слышу.       — Разрешаю, — Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и его зрачки расширились, поглощая тёплый карий цвет. — А если кто-то будет слишком внимательно смотреть, я положу руку тебе на бедро под столом. Чтобы все знали.       Чимин шутливо толкнул его в грудь, но сам не сдержал улыбки, и эта лёгкость, вернувшаяся после тяжёлого дня, ощущалась как награда. Он взял Чонгука за руку и повёл к выходу из студии, зная, что впереди ещё долгий вечер с шумной компанией, чужими разговорами и неизбежными намёками, но сейчас — в этом коротком отрезке времени — они были только вдвоём. И этого было достаточно, чтобы выдержать всё остальное.       Ужин в корейском ресторане, который они облюбовали ещё в первые годы после дебюта, прошёл на удивление спокойно. Юнги, хоть и бросал короткие взгляды в их сторону, молчал, сосредоточившись на еде, и только Джин время от времени подливал всем чай, изредка подкалывая Тэхёна за то, что тот пытался украсть кусочек мяса с его тарелки.       Чимин сидел рядом с Чонгуком, их плечи соприкасались под столом, и это маленькое прикосновение удерживало его в состоянии покоя, несмотря на усталость, разливающуюся по телу. Хосок рассказывал о планах на завтрашний вылет, жестикулируя так активно, что чуть не опрокинул стакан с водой, и Намджун, вздохнув, переставил его подальше от края.       — Тампа — это серьёзно. Но это не первый концерт тура, и мы должны снова показать себя на все сто, — Намджун обвёл взглядом каждого из них, останавливаясь на Чимине и Чонгуке чуть дольше. — Никаких ссор, никаких обид. Мы едем как единая группа.       Тэхён фыркнул, откидываясь на спинку стула, складывая руки на груди.       — Группа. Конечно. Особенно когда наши главные влюблённые голубки снова смотрят друг на друга так, будто мы невидимки, — он улыбнулся, но в улыбке не было злости — только лёгкая усмешка, к которой все давно привыкли.       Чонгук в ответ лишь поднял бровь и, не оборачиваясь, накрыл руку Чимина своей, лежащую на столе. На безымянных пальцах поблёскивали парные кольца. Жест был вызывающим, но одновременно естественным, и Тэхён, снова усмехнувшись, отвернулся, принимаясь за десерт.       Чимин почувствовал, как внутри разливается тепло — не то от еды, не то от этого публичного признания, которое Чонгук дарил ему без слов. Юнги, до этого молчавший, вдруг поставил палочки на стол и поднял глаза. В них не было той привычной колкости, которая звучала в студии — скорее усталость и что-то похожее на принятие.       — Вы серьёзно? — спросил он тихо, глядя прямо на Чонгука. — Я имею в виду, надолго это у вас? Или это очередное увлечение, которое рассосётся, как только тур закончится?       Тишина за столом стала тягучей, как сироп. Намджун открыл рот, чтобы вмешаться, но Чонгук опередил его, ответив без раздражения, с той спокойной уверенностью, которая всегда появлялась у него в решающие моменты.       — Мы уже десять лет вместе, хён. Если я до сих пор рядом, значит, никуда не денусь. И он тоже, — Чонгук сжал ладонь Чимина чуть крепче, и этот жест сказал больше, чем любые слова.       Юнги долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на Чимина, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Мин кивнул, коротко, почти незаметно, и вернулся к еде, а Джин, почувствовав, что напряжение спало, громко предложил тост за успешный тур.       Ужин закончился и ребята начали разъезжаться по домам. Чонгук и Чимин вышли из ресторана, где воздух ещё хранил тепло их смеха и звон бокалов. Вечерняя прохлада мягко коснулась плеч, когда они направились через пустеющую парковку к машине. Серебристый свет фонарей ложился на асфальт лунными дорожками, а вдалеке таял гул ночного города.       — Давай заедем ко мне? У меня родилась гениальная идея, — улыбнувшись, выдохнул Чонгук, и в его голосе звенела едва сдерживаемая искра вдохновения.       Чимин вздохнул, поправляя пальцами край футболки, и устало прикрыл глаза.       — Гук, нам завтра рано вставать. Мы снова не выспимся — и Намджун снова будет хмуриться, как грозовая туча, — тихо проговорил старший, но в его голосе не было твёрдости, лишь лёгкое смирение.       Чонгук повернулся к нему, и в полумраке салона его глаза блеснули той особенной настойчивостью, которой невозможно было противиться.       — Ты обещал быть моим сегодня вечером, — бархатным шёпотом ответил Чонгук и, взяв ладонь Чимина, медленно прикоснулся губами к тому месту, где тускло блеснуло кольцо. — Я ненадолго займу твоё время, но я хочу, чтобы ты это ощутил.       — Ну и что же ты на этот раз задумал? — сдался Чимин, улыбнувшись краешком губ, позволяя ночи унести прочь все дневные заботы.       — Это очередной сюрприз, — проговорил Чонгук, поворачивая ключ зажигания, и мотор отозвался глубоким, обещающим рокотом, как предвкушение чего-то неизведанного.       Машина бесшумно скользнула по вечерним улицам Сеула, и Чонгук свернул в тихий квартал, где дома прятались в объятиях крон старых деревьев. Серый асфальт стелился мягко, словно бархат. Подъехав к знакомому двухэтажному дому, выдержанному в приглушённых тонах дождливого неба, он нажал кнопку. Тяжёлая дверь гаража медленно, почти лениво, отползла в сторону, впуская автомобиль в чрево ночного покоя.       Внутри было тихо. Гараж пах бетоном и прохладой, смешанной с едва уловимым запахом старого дерева, что обшивало одну из стен. Чонгук заглушил мотор и повернулся к Чимину, всё ещё сжимая его ладонь в своей.       — Идём, это не займёт много времени, — пообещал он, выходя из машины и обходя её, чтобы открыть дверь для спутника. Чимин выбрался следом, оглядывая пространство гаража — минималистичного, почти стерильного, если не считать тёплого света, который автоматически зажёгся, реагируя на движение.       На одной из стен висели полки с инструментами, аккуратно разложенными по размеру, на другой — несколько досок с фотографиями, но Чимин не успел их рассмотреть. Чонгук взял его за руку и повёл к небольшой двери в углу, ведущей внутрь дома.       — Как будто никогда здесь не был, снимай обувь и проходи, — коротко бросил Чонгук, стягивая свои кроссовки и ставя их рядом с парой чёрных туфель. — У меня здесь небольшой хаос, но ты не обращай внимания.       Чимин молча скинул кроссовки и, ступая по деревянному полу в носках, прошёл за ним в прихожую. В нос ударил запах корицы и дерева — на низком столике стояла ароматическая свеча, догоревшая почти до половины.       — Закрой глаза, — попросил он, и Чимин, устало усмехнувшись, подчинился.       Чонгук осторожно привёл его в гостиную, где на низком столике уже лежали разложенные листы нотной бумаги, испещрённые беглыми набросками.       — Можешь открывать, — выдохнул он, и Чимин, распахнув глаза, увидел знакомый почерк — это была его собственная мелодия, которую он наигрывал когда-то утром на фортепиано, но Чонгук дополнил её гармонией, превратив в законченную пьесу.       — Ты запомнил… — тихо проговорил Чимин, проводя пальцами по листам.       Его взгляд потеплел, а усталость, казалось, растворилась в этом мгновении. Чонгук, стоящий в тени лампы, лишь улыбнулся, наблюдая, как старший бережно поднимает бумагу, будто прикасаясь к чему-то живому.       — Это ещё не всё, — прошептал он, указывая на маленький диктофон, спрятанный среди нот. — Я записал, как это звучит в моей голове. Послушай.       Чимин нажал кнопку, и из динамика полилась хрупкая мелодия — та самая, но с новыми аккордами, которые Чонгук вплёл так аккуратно, словно боялся прервать её дыхание. Когда запись закончилась, старший повернулся к Чонгуку, и в свете лампы его глаза блестели влагой.       — Это прекрасно, Гук. Я не знал… — начал он, но тот лишь приблизился, положив руки ему на плечи.       — Ты ждал вдохновения, но оно было рядом всё это время. Я просто хотел, чтобы ты это услышал, — ответил Чонгук, и в его голосе слышалась та же искра, что и в ресторане.       — А если это будет наш совместный трек? Продолжение моей сольной песни «WHO». Но теперь там будут слова о том, что моё сердце дождалось тебя. А наши голоса будут звучать отлично, — произнёс Чимин.       — Больше всего на свете, — выдохнул Чимин, и эти слова повисли в воздухе тёплым облаком, смешиваясь с ароматом корицы.       Чонгук не ответил словами — вместо этого он наклонился и коснулся губами его лба, по-детски нежно и с такой благодарностью, будто этот трек, эти ноты были единственным, что он умел дарить, но отдавал их целиком, без остатка.       — Тогда давай закончим её сегодня, — мягко предложил Чонгук, отстраняясь лишь настолько, чтобы заглянуть в карие глаза. — У меня есть студия на втором этаже. Не полноценная, но… там стоит синтезатор, микрофон и моя старая акустика. Нам хватит, чтобы набросать демку.       Чимин рассмеялся — коротко, с оттенком удивления: он ожидал, что вечер закончится тихими посиделками на диване, а не спонтанной студийной сессией. Но именно это, наверное, и было самым прекрасным в их отношениях — способность превращать обычный день в ночь творчества, когда слова и мелодии текут рекой.