Во власти чувств

Стамбул. Дворец Топкапы. Раннее утро в покоях Махидевран Султан нарушил тихий, но тревожный звук — детский кашель вместе с беспокойным бормотанием. Махидевран мгновенно открыла глаза, её сердце сжалось от неясной тревоги. Накинув расшитый кафтан на плечи, она бесшумно скользнула в соседнюю комнату. Её сын, маленький шехзаде Мустафа, которому только исполнилось шесть лет, сидел на постели, кутаясь в одеяло, и сонными глазами смотрел на неё. — Матушка... — его голос, обычно звонкий, теперь звучал хрипло и слабо. — Я будто чувствую жар внутри себя. Мне очень плохо. — О Аллах, храни нас... — выдохнула Махидевран, бросаясь к сыну. Её ладонь коснулась пылающего лба и щёк — жар был настолько сильным, что, казалось, обжигал пальцы. — Гюльшах! — крик госпожи разнёсся по покоям, заставив служанок вздрогнуть. — Бегом за лекаршей! Шехзаде плохо. Вскоре в комнату, слегка задыхаясь от быстрой ходьбы, вошла Зейнеп Хатун, опытная лекарша, а следом за ней — испуганная Дайе Хатун, чьё лицо было таким же взволнованным. — Госпожа, — Дайе Хатун сделала короткий, но почтительный поклон. — Что с нашим маленьким шехзаде? Махидевран, не отрывая взгляда от того, как Зейнеп Хатун осматривает горло сына и щупает пульс, тихо ответила: — Не знаю, Дайе. Мы все испугались за него. Дай Аллах, чтобы ничего серьёзного. — Аминь. Я должна сообщить об этом Валиде. Позвольте мне откланяться. — Да, ступай. К полудню в комнате шехзаде собралась вся женская половина династии. Валиде Айше-Хафса Султан восседала с каменным лицом, но пальцы её нервно перебирали край рукава. Рядом, тихо перешёптываясь, стояли Хатидже Султан и её верная подруга Гюльфем Хатун. Хатидже подошла к племяннику, взглянув на него по-матерински: — Мустафа, мой мальчик... Ты нас всех до смерти перепугал. Как ты себя чувствуешь? — Тётушка... — Мустафа попытался улыбнуться. — Мне уже легче, честное слово. Только слабость, она не отпускает меня. — Отдыхай. — Хатидже нежно поправила ему одеяло. — Мы с Гюльфем Хатун сейчас попросим найти для тебя что-нибудь сладкое. Для поднятия духа. — Хорошо... — глаза мальчика на миг блеснули. — Я буду ждать и точно-точно не усну! Пока Хатидже и Гюльфем выходили, Валиде Хафса неслышно приблизилась к Махидевран и, взяв её под локоть стальной хваткой, отвела в дальний угол. Чтобы никто не слышал. — Махидевран. — Голос свекрови был тих, но от него веяло холодом. — Ты сообщила моему сыну, что его наследник мучается в жару? — Да, Валиде. — Махидевран опустила ресницы, чувствуя, как внутри закипает горечь. — Первым делом я послала Сюмбюля-агу к повелителю. Но он сказал, что султан зайдёт позже. Он... занят. — Чем это он может быть занят важнее собственного сына? — Валиде нахмурила брови так сильно, что на лбу пролегла глубокая морщина. — Совет дивана сегодня не назначен. Махидевран медленно подняла взгляд и краем глаза глянула на кровать, где лежало её единственное сокровище, её жизнь. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки: — У него ночью была Хюррем. А сегодня утром она приказала привести к нему Мехмета и Михримах. Султан сейчас играет с ними.. Валиде Хафса ничего не сказала. Она лишь на секунду замерла, а потом коротко кивнула — не то с сочувствием, не то с усталым пониманием — и направилась к выходу. *** На другом конце дворца, в главных покоях Сулеймана, царило совсем иное настроение. Там, в лучах полуденного солнца, сияла Хюррем Султан. Она держала на руках новорождённую Михримах, укутанную в белые кружева, а маленький Мехмед возился у её ног с деревянной лошадкой. Хюррем ликовала. Внутри всё пело от торжества. Сулейман не сводил с неё глаз. Он любит только её. Махидевран же он даже не замечает. — Повелитель. — Хюррем приблизилась к мужчине, покачивая дочь на руках. Её голос был мёдом. — Вы сегодня чем-то заняты вечером? Мы могли бы поужинать все вместе. Я, вы, Мехмед и наша крошка Михримах. Сулейман нежно погладил дочь по щеке, но в его взгляде промелькнула тень долга. — С радостью, моя огненная госпожа. — Он улыбнулся ей той особенной улыбкой, которую берег только для неё. — Но я обещал вечером навестить Мустафу. Мой малыш захворал, а я сегодня даже не навещал его. — А... — лицо Хюррем на долю секунды омрачилось, но она тут же вновь сделалась любезной. — Конечно, мой господин. Но может быть, после того как ты навестишь его ты зайдёшь ко мне? Она закусила губу — томно, обещающе. Но Сулейман, вздохнув, покачал головой. — Хюррем. С рождения нашей дочери не прошло ещё сорока дней. Ты знаешь обычаи. Мы не можем делить ложе, прости. Он склонился и поцеловал её в лоб. Они ещё поговорили немного о пустяках и потом Хюррем, взяв детей, направилась в свои покои. Её спина была прямой, как натянутая тетива, но внутри всё кипело от обиды. — Ничего, — прошептала она, когда за ней закрылась дверь. — Сегодня он идёт к ней из жалости. А завтра он будет молить, чтобы я впустила его к себе. Вот отредактированный вариант этой сцены. Текст стал более художественным, эмоциональным и напряжённым — с акцентом на внутренние переживания героев и атмосферу дворцовых интриг. *** Когда Хюррем вернулась в свои покои, её уже встречала Гюльнихаль Хатун — не просто служанка, а старая подруга. — Хюррем! Здравствуй. — Гюльнихаль сделала лёгкий, изящный поклон, но в глазах её мелькнуло что-то неуловимое. — Я уже распорядилась насчёт бани. — Спасибо, Гюльнихаль. — Хюррем устало махнула рукой, передавая ей сонную Михримах. — Посиди с детьми. Я хочу хотя бы час побыть одной. Как только госпожа удалилась в хамам, Гюльнихаль осталась одна. Она села на низкий пуфик, укачивая маленькую Михримах на руках. Девочка спала безмятежно. Гюльнихаль смотрела на это невинное личико, и в груди у неё разгоралась горькая зависть. Год назад, — думала она, — мне почти улыбнулась судьба. Ибрагим-ага, правая рука султана, тогда обратил на неё внимание. Дважды её звали на ночь к повелителю. Дважды она лежала в его объятиях, мечтая о том, о чём мечтает каждая женщина в гареме — о сыне. О власти. О будущем.Но счастье оказалось недолгим. Она до сих пор помнила тот ужас: жжение на коже, слёзы, и фальшивую заботу Хюррем. Яд на меху. Лицо, которое Султан больше не хотел видеть. Но время лечит даже самые глубокие раны. Шрамы почти исчезли, грубая кожа разгладилась, и теперь, в отражении медного подноса Гюльнихаль снова видела красивое лицо. Может быть, даже более зрелое и опасное, чем раньше. Где-то глубоко в душе, теплилась надежда: А вдруг? Вдруг он посмотрит на меня снова? *** Вечер наступил медленно. В покоях Махидевран горело всего несколько свечей. После бани она сидела на низкой тахте у постели сына. Мустафа, наконец, уснул глубоким сном — жар спал, щёки порозовели, дыхание стало ровным. Махидевран рассказывала ему тихим голосом историю из своего детства, как они с отцом ходили на прогулку, как впервые увидела сокола, но мальчик уже не слышал. Он спал. А она всё сидела и смотрела на него, боясь пошевелиться. *** Султан Сулейман ждал глубокой ночи. Той особенной тишины, когда даже стражники начинают клевать носом, а коридоры дворца превращаются в безмолвные каменные реки. Он не хотел встречаться с Махидевран. Не потому, что боялся, а потому, что не знал, что сказать той, которую когда-то любил, а потом вычеркнул из сердца. Он тихо отворил дверь, стараясь не скрипнуть, и замер. В слабом свете свечей, в одной лишь ночной сорочке из тонкого полотна с кружевами по краю, сидела Махидевран. Одежда чуть просвечивала, обрисовывая изгибы её тела — усталого, но всё ещё прекрасного. Лицо её было печально, словно она несла на плечах тяжесть целого мира. Сулейман вдруг почувствовал, как что-то кольнуло его в груди. А правильно ли я поступаю? — пронеслось в голове. — Отталкиваю ту, которая любила меня всё это время. Махидевран увидела его не сразу — только отражение в маленьком медном зеркальце на столике. Она вздрогнула и резко вскочила с тахты, машинально прижимая руки к груди, словно пытаясь прикрыться от его взгляда. — Повелитель. — голос её дрогнул. — Не ожидала вас увидеть. Я думала что вы сегодня уже не зайдёте к нам. Султан шагнул в глубь комнаты. Половицы чуть слышно скрипнули под его тяжёлыми шагами. — Как он? — спросил он тихо, кивнув на спящего сына. — Спит. — Махидевран перевела взгляд на Мустафу, и на её лице мелькнула тень облегчения. — Жар спал, хвала Аллаху. Лекарша говорит, простая простуда. Через пару дней будет снова бегать. Сулейман одобрительно кивнул, но не уходил. Он стоял и смотрел на неё — на тени под глазами, на дрожащие пальцы, на то, как она кусает губу, чтобы не расплакаться. — А ты как, Махидевран? — спросил он вдруг. — Ты выглядишь уставшей. Она подняла на него глаза — влажные, огромные, полные такой тоски, что у него сжалось сердце. — Справляюсь, мой Султан. — её голос был едва слышен. — Но сердце моё болит. За сына, за вас, за всё, что мы потеряли. Он помнил. Он помнил всё. Тот день, когда Махидевран потеряла ребёнка. Гнев, застилавший глаза. Рука поднятая на его новую любимицу. Он хотел сослать её, а потом оставил здесь по просьбе матери, но сделал чужой. Холодной стеной отгородился от той, кто родила ему первого сына. Но сейчас, глядя в её грустные глаза, он понял, что гнев утих. Осталась только усталость и странное, неожиданное тепло. — Махидевран, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Я долго не мог смириться с гневом. Слишком долго. Но сейчас я чувствую, что больше не держу на тебя зла. Я прощаю тебя. Он шагнул к ней, склонился и поцеловал в лоб — легко, как целуют дорогого человека, которого давно не видели. — Если завтра Мустафе станет лучше... — он помедлил. — Приходи ко мне вечером. Я буду ждать. Он выпрямился, поправил край своего кафтана и направился к двери. — Доброй ночи, Махидевран. — И вам повелитель. Дверь закрылась тихо. Махидевран осталась стоять посреди комнаты, прижимая ладонь ко лбу — туда, где ещё хранилось тепло его губ.