Щелчок

ЩЕЛЧОК Детство пахнет ссадинами на коленках и жвачкой с клубникой. Их первое воспоминание друг о друге — треск собственных лбов. Чимин тогда не удержался на скейте и полетел вниз, прямо на незнакомого мальчишку с огромными испуганными глазами. Вместо слез — дикий хохот, и вот уже две макушки трут ушибленные места, а внутри что-то неуловимо щелкает. С тех пор они смотрели друг на друга иначе. Чонгук залипал на то, как дергается острый кадык Чимина, когда тот запрокидывает голову, смеясь. Чимин украдкой следил за тем, как пухлые, вечно искусанные губы Гука обхватывают бутылку с водой. Это было невинно. Почти. Совместная квартира стала камерой пыток. Каждое чертово утро. Чимин просыпается первым и крадется в ванную, прижимая к животу подушку или скомканное одеяло. Он думает, что двигается бесшумно. Он не знает, что Чонгук лежит с открытыми глазами уже десять минут, потому что утренний стояк ломит поясницу так, что не уснуть. Чонгук слышит, как закрывается дверь ванной, и представляет его там: сонного, теплого, со спутанными волосами, пытающегося переждать это дьявольское напряжение в паху. Но хуже всего был душ. Вечерний душ. Тонкая стена между их комнатами пропускала каждый звук. Сначала шум воды, потом — тишина, и вдруг это тихое, сорванное: — А-ах... м-м-м... Чимин стонал в кулак, сжимая себя под горячими струями. Он был уверен в звукоизоляции. Чонгук в своей комнате впивался пальцами в собственные бедра, до побелевших костяшек, стискивая зубы. Каждый такой стон проходил сквозь него током. Хотелось сорвать дверь с петель, войти туда, в пар, и дотронуться. Просто дотронуться до мокрой кожи. Сегодня Чонгук сдался. Не из-за душа. Из-за того, что видел утром на кухне: Чимин в одних домашних штанах тянется за чашкой, и ткань предательски обтягивает ягодицы. Ничего лишнего, просто анатомия, но у Гука перехватило дыхание и он пролил кофе на джинсы. — Надо поговорить, — прохрипел он сам себе в зеркало вечером. — Скажу, что съеду. Или что мне нужна девушка. Или... блядь, я не знаю. Он толкнул дверь в комнату Чимина без стука, потому что они так делали всегда. С самого детства. И замер на пороге, будто ударился лбом о бетонную стену. Чимин лежал на животе поперек кровати. Без кофты. Только свободные серые штаны, низко сидящие на бедрах. Позвоночник изгибался плавной линией, лопатки чуть выступали под матовой кожей, подсвеченной экраном телефона. Он что-то лениво скроллил, болтая одной ногой в воздухе. У Чонгука моментально пересохло во рту, а в паху стало преступно тесно. Джинсы вмиг стали узкими, давящими, невыносимыми. Он застыл, вцепившись в косяк, и почувствовал, как к щекам приливает жгучий румянец. Он отвел взгляд, уставившись в пол, молясь, чтобы Чимин не оборачивался. Но Чимин обернулся. Его взгляд скользнул сначала по лицу друга — красному, растерянному, — а потом невольно упал ниже. Туда, где джинсы красноречиво топорщились, выдавая хозяина с потрохами. Чимин моргнул. Телефон выпал из рук на подушку. — Гук...? — его голос дрогнул. — Я... — Чонгук прочистил горло, но звук вышел сиплым и чужим. — Дверь была открыта. Я хотел... поговорить. Чимин медленно перевернулся на бок, приподнимаясь на локте. Движение заставило мышцы живота напрячься. Чонгук судорожно вздохнул, отводя взгляд к потолку. — О чем? — Чимин сел, и теперь он смотрел прямо, не мигая, на очевидную проблему в штанах друга. — Или... о ком? — Не смотри так, — выдохнул Чонгук, делая шаг назад, но спина уперлась в уже закрывшуюся дверь. Когда он успел ее закрыть? — Я уйду. Забудь. — Стой. Чимин встал с кровати. Медленно. Воздух в комнате стал вязким, как сироп. Чонгук видел, как перекатываются мышцы под его гладкой кожей, как блестит в полумраке острый выступ ключицы. — Что ты слышал? — вдруг спросил Чимин, подходя ближе. Голос тихий, с нотками страха и... предвкушения? — В душе. Ты слышал, да? Чонгук вжался затылком в дверь. Врать было бессмысленно. Его тело кричало громче слов. — Каждый грёбаный вечер, Чимин, — признался он хрипло. Чимин остановился в шаге от него. Чонгук не выдержал. Его ладонь дернулась вверх и замерла в воздухе, не касаясь чужой щеки. Чимин дернулся назад. Инстинктивно. Сопротивление. — Нет, Гук, мы же друзья... — прошептал он, но в голосе не было уверенности, только испуг перед тем, как сильно ему хочется не быть друзьями. Чонгук не настаивал. Он медленно опустил ладонь на предплечье Чимина. Легко. Как перышко. Большой палец скользнул по нежной коже внутренней стороны руки, туда, где пульсирует голубая венка. Чимин судорожно втянул воздух и отдернул руку, прижимая ее к голой груди. Защищаясь. — Не надо, — выдохнул он, но зрачки его расширились, поглощая радужку. — Я не трогаю, — прошептал Чонгук, и его ладонь снова потянулась вверх, на этот раз к плечу. Кончики пальцев прошлись по острой косточке, спускаясь к бицепсу. Касание было почти невесомым, мучительным. Чимин зажмурился. Тело предавало его с потрохами. По коже побежали мурашки, каждый волосок встал дыбом, а соски, тершиеся о прохладный воздух, затвердели. Где-то внизу живота сладко заныло. — Хватит, — сказал он, но сам подался грудью вперед, бессознательно ища еще этих прикосновений. — Пожалуйста... Чонгук не слушал. Вернее, он слушал тело Чимина, а не его слова. Его пальцы скользнули выше, по шее, обвели контур острого кадыка, который он ненавидел и обожал одновременно. Чимин издал тихий, сдавленный звук — нечто среднее между стоном боли и стоном наслаждения. Колени его подогнулись, и он схватился за плечи Чонгука, чтобы не упасть. Их лица оказались слишком близко. Чонгук наклонился и провел носом по виску Чимина, вдыхая запах его шампуня и чего-то теплого, живого. — Ты дрожишь, — выдохнул Чонгук ему в ухо. Губы почти касались хрящика. Чимин всхлипнул. Его пальцы, вместо того чтобы оттолкнуть, вцепились в футболку на груди Гука, сминая ткань. — Я не... — начал было он, но в этот момент Чонгук положил вторую ладонь ему на талию. Кожа под пальцами оказалась шелковистой и обжигающе горячей. Чонгук сжал ее, чуть надавливая, и Чимин сломался. — А-а-ах, — вырвалось у него из груди. Этот стон был не тихим, не зажатым в кулак, как в душе. Он был громким, отчаянным и полным похоти. Чимин перестал сопротивляться. Его тело обмякло в руках Чонгука. Он уронил голову на плечо друга, часто и рвано дыша в изгиб его шеи. Пальцы Чимина разжались и поползли вверх, зарываясь в мягкие волосы на затылке Чонгука. — Я сдаюсь, — прошелестел он пересохшими губами прямо в кожу Гука, и от этой вибрации у того потемнело в глазах. — Трогай меня. Везде. Чонгук шумно выдохнул, и его руки наконец ожили по-настоящему. Он огладил широкими ладонями голую спину Чимина, наслаждаясь тем, как прогибается под его напором позвоночник, как от каждого прикосновения к пояснице Чимин издает новый, более громкий и жадный стон. Правая рука Чонгука спустилась ниже, пальцы зацепились за резинку свободных штанов. Чимин замер, вжимаясь в него пахом, и Гук отчетливо ощутил бедром твердую, пульсирующую плоть друга. — Гук... — простонал Чимин, потираясь щекой о его плечо. — Как же долго я... — Тш-ш-ш, — Чонгук накрыл его губы своими, наконец-то попробовав на вкус то, о чем грезил годами. Губы Чимина оказались такими же пухлыми и сладкими, как он себе представлял. Сопротивление исчезло. Осталась только влажная кожа, хриплые стоны и руки, наверстывающие годы слепоты и глупой дружбы. Сегодня та самая черта будет перейдена. Назад дороги нет.