я (не) сталкер Со Чанбина

Я знаю о Со Чанбине все. Не «многое», не «достаточно для соцсетей» — все. Абсолютно. Такое знание дает либо годы совместной жизни, либо диагноз из МКБ-11. У меня второе, и черт возьми, я горжусь этим. Цвет его глаз — не просто карий. Нет. Это конкретный оттенок умбры, которым художники Ренессанса рисовали тени на греховных телах. Зрение минус полтора на оба глаза, небольшой астигматизм. Я проверил. Украл его контактную линзу после физры. Она была в солевом растворе. Я стоял кабинета биологии с микроскопом и брошюрой «как правильно подобрать линзы». Чанбин тогда два дня ходил в очках и жаловался Минхо, что «левый глаз чешется». Прости, солнце. Наука требует жертв. Его дурацкие привычки — это отдельный том. Когда Чанбин нервничает, он накручивает на палец прядь волос, но только если думает, что никто не видит. В публичной версии он постукивает костяшками по столу. Я знаю, что на самом деле он хочет грызть ручку. Я видел, как он кусал колпачок от «Паркера» на втором курсе, когда никто не смотрел. С тех пор я ношу с собой мятные жвачки — если когда-нибудь окажусь достаточно близко, чтобы протянуть ему одну. Не для поцелуя, идиоты. Просто чтобы он не травил себя пластиком. Его громкий смех — это оружие массового поражения. Чанбин смеется так, будто внутри него родилась тысяча клоунов и теперь они пытаются выбраться через горло. В аудитории 304, где идеальная акустика, этот смех отскакивает от стен и бьет прямо в солнечное сплетение. Я специально сижу на третьем ряду слева, хотя у меня хорошее зрение и я мог бы сидеть где угодно. Но только с третьего ряда видно, как у него на шее пульсирует жилка, когда он запрокидывает голову. Он тренируется по понедельникам, средам и пятницам с шести до восьми утра. Не в спортзале универа, где нормальные люди, а в подвальном помещении корпуса журналистики, где стоит ржавый турник и пахнет плесенью. Я не знаю, зачем он туда ходит. Может, нравится страдать. Может, он мазохист. Учитывая, что он разговаривает со мной, — почти наверняка. Ах да. Он же почти не разговаривает со мной. Вот это самое забавное. Чанбин — душа компании. Без прикрас. Тот тип, который организует попойки, мирит поссорившихся, знает имена всех собак каждого однокурсника и помнит, у кого аллергия на глютен. Он смеется с людьми, обнимает их, хлопает по спине. Однажды я видел, как он два часа успокаивал первокурсницу, которая плакала из-за заваленного экзамена. Он рассказывал ей анекдоты про таксидермистов. А когда я подхожу, его лицо выключается. Без преувеличения. Это как лампочку выкрутили. Улыбка сползает, взгляд становится плоским, и он отвечает мне односложно, глядя куда-то в район моего левого плеча. Однажды я сказал ему «привет» в кофейне, и он ответил «здравствуйте». Словно я его дедушка. Или стоматолог. Я, Хван Хёнджин, знаю размер его обуви, марку его шампуня (что-то корейское с кератином, воняет кокосом), его любимый острый рамен и то, что он плачет на «Хатико» даже на двадцать пятом просмотре. Я знаю, что он левша, но пишет правой, потому что в детстве сломал левую руку и так и не переучился. Я знаю, что его мама зовет его «Бинни» и что он терпеть не может, когда кто-то кроме нее так его называет. Я даже знаю, что он храпит. Специфически. Не громко, а так — свистяще, как чайник перед закипанием. Эту информацию я добыл, оставшись ночевать в библиотеке, потому что он уснул уткнувшись в гору книг и газет. И при всем этом он смотрит сквозь меня. Не «не замечает». Не «игнорирует». Это хуже. Это будто меня нет в принципе. Как если бы я был персонажем фоновой анимации в дешевом симуляторе свиданий. Я говорю — он переключает канал. — Ты слишком громко дышишь в его сторону, — сказал однажды Феликс, когда я ему жаловался. Мы сидели на крыше корпуса искусствоведения, и Феликс протирал бинокль. У него был свой бинокль. Для Ли Минхо. Ли Феликс — единственный человек в мире, который меня понимает. Потому что он такой же конченый, как я. Мы познакомились идеально. Я следил за Чанбином. Он следил за Минхо. Чанбин и Минхо — лучшие друзья, что означает, что они проводили время вместе в примерном соотношении 80/20. Оставшиеся 20% Минхо проводил, строя глазки барменше в том клубе, где мы с Феликсом впервые столкнулись нос к носу. Буквально. Я выходил из-за угла, он заходил за угол. У меня в руках был телефон с записью голоса Чанбина. У Феликса — бинокль и блокнот, где он вел дневник наблюдений за Минхо с пометками вроде «сегодня чихнул трижды, дважды в левую сторону, один раз в правую, такой милый». Мы посмотрели друг на друга. Он моргнул. Я моргнул. Потом Феликс протянул мне энергетик. С тех пор прошло полгода. Мы — лучшие друзья. У нас больше никого нет. Не потому что мы не умеем общаться с людьми (хотя это тоже), а потому что трудно поддерживать светскую беседу, когда твой мозг на 87% занят расчетом траектории движения объекта обожания по кампусу. Но Феликс хотя бы предпринимает попытки. Он подходит к Минхо. Он приносит ему кофе. Он записался на тот же факультатив по современному искусству, где Минхо — единственный, кто понимает черный квадрат. Он даже однажды оставил ему анонимную записку с сердечком. Минхо съел эту записку. Я не шучу. Просто разорвал на мелкие кусочки и съел. Сказал: «Бумага вкуснее, чем чувства». И улыбнулся такой улыбкой, от которой у нормального человека волосы встали бы дыбом. Феликс чуть не кончил в штаны от счастья, потому что это была первая улыбка Минхо в его сторону. — Он меня заметил! — шептал он потом в мою грудь (потому что я выше, и ему удобно рыдать мне в ключицу). — Он заметил мою записку! — Он ее съел, Феликс. И не заметил, а скорее переварил. Чанбин не съел бы мою записку. Он бы даже не развернул ее. Просто прошел бы мимо, и ветер от его движения сдул бы ее в канализационную решетку. Вместе с моими надеждами. Сегодня был особенно показательный день. Я купил билет на лекторий по современной поэзии, куда ходит Чанбин. Не потому что мне интересно слушать про верлибр. Мне плевать на верлибр. Я даже не знаю что такое верлибр. Но Чанбин на этих лекциях сидит в третьем ряду у окна, и когда солнце падает ему на затылок, его волосы становятся цвета темного меда. Я сел через два места от него. Не прямо рядом, чтобы не спугнуть. Достал тетрадь. Начал делать вид, что записываю что-то умное. Лектор сказал что-то про рифму. Чанбин рассмеялся. Громко. Так, что девушка на первом ряду обернулась. Потом он повернул голову в мою сторону. На секунду. Нет. Меньше. Сердце пропустило удар, два, три. Он посмотрел сквозь меня. Как всегда. Но в этот раз я заметил кое-что новое. На его губах, когда он отвернулся, мелькнуло выражение. Усмешка? Презрение? Что-то другое? Быстрое, как искра. Или мне показалось. Потому что, когда я проходил мимо него после лекции и сказал: «Привет, Чанбин», — он ответил «Здравствуйте» и ускорил шаг. А я знаю, что его пульс в покое — 62 удара в минуту. Когда он врет, поднимается до 70. Сегодня я стоял достаточно близко, чтобы слышать его сердце. Оно стучало как бешеное. И нет, я не псих.

***

Перемена. Тридцать минут ада, где я должен делать вид, что меня интересуют люди, которых я не вношу в базу данных. Я сидел на подоконнике в холле второго этажа. Лучшее место — отсюда видна лестница, по которой Чанбин обычно идет в столовую. Сегодня он надел серую толстовку с капюшоном, и капюшон, как всегда, съезжал набок, потому что он вечно поправляет его левой рукой, хотя правая свободна. Я это заметил. Конечно, заметил. Вокруг меня кипела жизнь. Кто-то ржал над мемами. Кто-то списывал домашку. Какая-то девушка с рыжими волосами трижды пронесла мимо меня один и тот же стаканчик с кофе, явно надеясь, что я сделаю ей комплимент. Я не сделал. Во-первых, у нее кофе уже остыл. Во-вторых, ее глаза — просто зеленые, без примеси умбры, и мне неинтересно. Я просто скучал. Скучал так, что готов был считать плитки на полу. Их было четыреста тринадцать. Белых. Серых — сто двадцать восемь. Треснутых — семь. — Хёнджин! — Этот голос пробил даже мою медитативную скуку. Феликс прилетел. Буквально. Я не знаю, как он это делает — его короткие ноги, кажется, не предназначены для такой скорости, но он материализовался передо мной за секунду, растрепанный, с горящими глазами и с телефоном в руке. — Ты не поверишь! — выдохнул он, хватая меня за рукав. — Нас обсуждают! — Кого — «нас»? — лениво переспросил я, потому что если это не Чанбин, то мне плевать. — Нас! Тебя и меня! — Феликс помахал телефоном. Там был открыт тред из университетского сообщества. Анонимные сплетни. Классика. — Тут пишут: «Видели этих двоих с худфака? Такие сучки. Как с ними познакомится?». И еще: «Они явно встречаются, как думаете кто актив?». И еще: «У того, который с веснушками, наверное, большой член». Феликс прочитал это с гордостью. С гордостью, Карл! Как будто ему орден дали. — Сучки? — переспросил я. — Мы? — Ну, понимаешь, — Феликс замялся, затеребил край своей дурацкой футболки с котом. — Там еще в комментариях написали, что ты ведешь себя как высокомерная задница, а я как подпевала. Но это все зависть. Я задумался. С одной стороны, «высокомерная задница» — это обидно. Я не высокомерный. Я просто не замечаю никого, кроме Чанбина. А Чанбин заслуживает всего моего внимания. Остальные — фон. Как статисты в плохом китайском сериале. Они есть, но кто их запомнит? С другой стороны — «сучки». Это интересно. Потому что на самом деле Феликс — добрый. До зубного скрежета. Он однажды подобрал на улице дохлую мышь и похоронил ее в коробке из-под суши, потому что «ее тоже кто-то любил». Он плачет на рекламе корма для животных. Он верит в астрологию и искренне считает, что Минхо не ест его записки с сердечками, а «сохраняет их в своем желудке как сокровище». Феликс — это душа нараспашку. Наивный до идиотизма. Если бы ему сказали, что Минхо — инопланетянин, он бы начал учить марсианский. А я — я просто дурак. Серьезно. Я объективно оцениваю свои способности. Я могу запомнить расписание Чанбина на три месяца вперед, но забываю, что сам обедал. Я могу вычислить его частоту пульса по дыханию, но однажды перешел дорогу на красный, потому что думал о его родинке под левым ухом. Мои однокурсники считают меня странным, потому что я вдруг начинаю смеяться без причины. Причина есть. Просто они не видят, что Чанбин только что поправил волосы, и это было настолько нелепо и прекрасно, что иначе я не мог. Так что «сучка» — это даже лестно. Значит, я хотя бы выгляжу опасным. А не просто парнем, который хранит в рюкзаке семь пар чужих носков. — Пусть думают, — сказал я Феликсу. — Мне пофиг. — Мне тоже! — радостно соврал он. Его уши покраснели. Феликс всегда краснеет, когда врет. И когда говорит правду. И когда дышит.

***

Мы шли в столовую. Вместе. Потому что Феликс увязался за мной, хотя у него была своя еда в контейнере (рис с овощами, потому что он «на сушке», хотя сушиться там нечему). И мы завернули за угол у лестницы, где обычно курят старшекурсники. И там стояли они. Минхо сидел на подоконнике, свесив ноги, и ковырял в ухе. Чанбин прислонился плечом к стене и листал телефон. Мое сердце. Мой Чанбин. В серой толстовке, с капюшоном набок, с этим вечным выражением лица, будто он только что проснулся и все еще не понял, кто он и где. Феликс замер рядом со мной. Я почувствовал, как он напрягся — его веснушчатые руки сжались в кулаки, а потом разжались. Он всегда так делает перед Минхо. Готовится к удару. Или к объятию. С Минхо не угадаешь. Я сделал то, что делал всегда. Шаг вперед. Вежливое «Привет». Без надежды на ответ. Без ожидания. Просто ритуал. — Привет, Чанбин. Он поднял голову от телефона. И сказал: — Привет. Я ослышался. Точно. Это галлюцинация. От недосыпа. Или от передозировки Чанбином. Я не спал тридцать два часа, потому что вчера записывал его шаги по коридору и выявил закономерность: он ходит в туалет всегда на сороковой минуте после полуночи. Это ценная информация, и она стоила сна. Но нет. Чанбин смотрел на меня. Не сквозь. Не в плечо. На меня. В глаза. И его губы шевельнулись еще раз, будто он хотел добавить что-то еще. ТВОЮ Ж МАТЬ. Внутри меня все взорвалось. Фейерверки. Салюты. Парад планет. Где-то в далекой галактике родилась звезда, и она назвала мое имя. Я почувствовал, как мои щеки начинают расплываться в улыбке. Не в той нормальной, вежливой улыбке, которую я обычно использую для маскировки. А в дебильной. В той, от которой лицо похоже на подсолнух, а глаза превращаются в сердечки. Я хотел растянуться на полу. Прямо здесь, на грязном линолеуме, который мыли в последний раз, когда Чанбин был на первом курсе. Я хотел скатиться по стене, раскинуть руки в стороны и просто лежать, пялиться в потолок и переваривать это «привет». Просто «привет». Одно слово. Пять букв. Я бы выучил его на всех языках мира, если бы оно всегда звучало так же. Но я не мог себе этого позволить. Ни в коем случае. Потому что если Чанбин поймет, насколько я одержим им — в буквальном, клиническом, достойном отдельной главы в учебнике психиатрии смысле, — он убежит. Сбежит. В другой город. В другую страну. Наденет шапку-невидимку и улетит на Марс. Я знаю его. Если что-то пугает Чанбина до усрачки, он делает вид, что этого не существует. Как со мной до сегодняшнего дня. Поэтому я стиснул зубы. Загнал улыбку обратно в глотку. Кивнул — один раз, сухо, как будто мне только что сказали «привет» в автобусе, а не подарили смысл жизни. — Как дела? — спросил я. Голос не дрогнул. Я гений. Мне нужна статуя. — Нормально, — ответил Чанбин и снова уткнулся в телефон. Вот и все. Диалог длиной в две секунды, а я буду вспоминать его в предсмертной агонии. Феликс, тем временем, уже что-то щебетал Минхо. Я не вслушивался. Что-то про «новый трейлер» и «ты смотрел?». Минхо сидел на подоконнике, натянул козырек своей кепки так глубоко, что его глаз почти не было видно. Он ерзал. Постоянно. Сдвигался с места на место, как будто под ним горело. Иногда издавал звук — что-то среднее между «м-м-м» и «черт тебя дери». Минхо всегда такой. Он не обращает внимания на Феликса. Вообще никак. Не смотрит, не кивает, не отвечает. Просто сидит и существует, как гнилое яблоко на столе — все его избегают, но он почему-то все еще там. Феликса это, конечно, не смущает. — Ладно, мы пойдем, — сказал я, беря Феликса за локоть. Тот дернулся, но подчинился. Мы прошли мимо. Я чувствовал спиной взгляд Чанбина. Или мне казалось. Надеялся, что не казалось. Когда мы завернули за угол, Феликс выдохнул так, будто только что нырнул на десять метров без акваланга. — Он сказал «привет»! — прошептал он. — Чанбин сказал тебе «привет»! — Я в курсе, — ответил я ледяным тоном, хотя мои колени превратились в желе, а ладони вспотели так, что я еле удерживал телефон. — Не драматизируй. — Ты сам сейчас чуть не рухнул на пол! — У меня аллергия на пыльцу. В коридоре пыльца. — В ноябре? — Глобальное потепление, Феликс. Иди в жопу. Он рассмеялся. Звонко, по-дурацки. И я не удержался — улыбнулся тоже. Потому что, черт возьми, Чанбин сказал мне «привет».

***

Прошло несколько месяцев. Не скажу, что ничего не изменилось. Чанбин теперь иногда кивал мне в коридоре. Иногда. Не каждый день. Раз в неделю, если повезет. И один раз — я готов поклясться всеми украденными носками — он чуть не улыбнулся. Чуть. На миллиметр. Но я видел. Я всегда вижу. Но в остальном — все по-прежнему. Он душа компании, я псих-одиночка. Феликс все так же подбирает за Минхо окурки (не спрашивайте). Минхо все так же ест все, что не приколочено. Экватор не пройден. Ад не замерз. И вот декабрь. Время, когда нормальные люди пишут курсовые, пьют какао и смотрят дурацкие фильмы про любовь. А ненормальные — ждут. Рождественская тусовка Чанбина. Я знаю о ней все. Каждый год — в последнюю пятницу перед каникулами. Начало в восемь, но реально все подтягиваются к девяти. Чанбин арендует помещение — то чью-то квартиру, то подвал бара, то зал в культурном центре. В прошлом году было в антикафе с диванами в форме облаков. В этом году слухи ходили разные. Но адрес я узнал. Конечно, узнал. Случайно подслушал разговор Чанбина с Минхо в столовой. Чанбин говорил тихо, но я сидел за соседним столиком и читал журнал. Вверх ногами. Чтобы не спалиться, конечно. В общем, тусовка будет в лофте на окраине. Тема — «белый шум» или что-то такое. Чанбин любит эти дурацкие темы. — Нас не пригласили, — сказал Феликс за три дня до события. Мы сидели в моей комнате. Феликс красил ногти в черный. Я перебирал свои сокровища — фотографии Чанбина, которые сам сделал. Это законно, я проверял. — И что? — ответил я. — Ничего. — Феликс подул на ноготь мизинца. — Мы все равно пойдем? — Конечно. — Я купил новые джинсы. — Он мечтательно закатил глаза. — В них задница выглядит как два сочных яблочка. Минхо оценит. Я промолчал. Спорить с влюбленным идиотом — бесполезно. Сам такой-же. Подготовка заняла два дня. Феликс, конечно, переплюнул самого себя. Утром в день тусовки он записался к парикмахеру. Я знаю, потому что он прислал мне четырнадцать сообщений, восемь голосовых и одно видео, где он в кресле с фольгой на голове выглядит как инопланетный шаурма-робот. «Я выбрил виски», — написал он. И приложил фото. Я увеличил. Феликс всегда был симпатичным, но сейчас… Черт. Выбритые виски, волосы собраны в тугой пучок на затылке, открыта шея — длинная, бледная, с родинкой у ключицы. Он выглядел как грех. Я написал: «Красиво. Выглядишь как шлюшка». Он ответил: «Спасибо, именно этого и добивался». Феликс надел новую футболку с V-образным вырезом. И джинсы, из-за которых его задница действительно выглядела как два яблочка. И туфли на каблуке — потому что он комплексовал из-за роста, хотя Минхо едва выше его на пару сантиметров. И пирсинг в ухе — он надевает его только на особые случаи. И духи. Много. Воняло от него за километр. Сам я выбрал удобные джинсы. Самые любимые, с потертостями на коленях. И свитер. Обычный свитер, крупная вязка. Но из очень тонкой шерсти. Почти прозрачной. Свитер же, правда? Свитер. Он закрывает торс. По идее. Если не присматриваться. Но если присмотреться — а Чанбин никогда не присматривается, он смотрит сквозь меня — то можно заметить очертания. Все очертания. Включая те, что обычно скрыты. Я надел его и посмотрел в зеркало. — Ты издеваешься? — спросил Феликс из-за спины. — Что? — Твой свитер! Сквозь него видно твои соски. И кубики пресса. И, кажется, душу. — Так и должно быть, — ответил я, поправляя ворот. — Чанбин должен меня узнать не только со стороны странного чувака с худфака, но и с более сексуальной. — Он поймет, только, что ты шлюшка, которая хочет, чтобы ее трахнули. — Это тоже входит в план. Феликс закашлялся. Я улыбнулся. Мы вышли в морозный вечер. Снег не шел, но было холодно — до скрипа зубов. Я не надел куртку. Потому что под курткой не видно свитера. Феликс надел, но расстегнул — чтобы все видели его грудь. Мы два идиота, которые мерзнут ради любви. Или ради одержимости. Грань тонка. Лофт оказался огромным помещением с кирпичными стенами, гирляндами и диджеем в углу. Запах алкоголя, духов и отчаяния. Народу — человек сто пятьдесят. Кажется все свои. Никто не спросил, кто нас пригласил. Потому что никто не хотел знать. Достаточно того, что мы пришли с бутылкой текилы (Феликс) и без бутылки (я, потому что не пью, и боюсь, что могу наговорить много лишнего под градусом). Чанбина я увидел сразу. Он стоял в центре комнаты, размахивая руками и рассказывал какую-то историю. На нем была черная рубашка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами и брюки, которые сидели так, будто их шили на заказ. Волосы влажные, уложены назад. Он смеялся. Громко. Сладко. Я замер у входа. Сердце стучало где-то в горле. Свитер вдруг показался слишком прозрачным — вдруг он увидит, как у меня колотится сердце? Оно же прямо под кожей. — Дыши, — прошептал Феликс. — А, то выглядишь как маньяк, который увидел жертву. — Я и есть маньяк, который увидел жертву. — Тогда хотя бы не пускай слюни, так открыто. Я не пускал. Но это было трудно. Мы двинулись внутрь. Я старался держаться непринужденно. Феликс — соблазнительно. Его задница работала на полную мощность, раскачиваясь в такт музыке. Я никогда не понимал, как люди ходят так, чтобы их задница жила своей жизнью. Но Феликс умел. Первые полчаса прошли в режиме «разведка боем». Я кружил по периметру, делал вид, что рассматриваю гирлянды, а на самом деле считал, сколько раз Чанбин дотронется до своей шеи. Семь. За полчаса. Он волновался. Или ему было жарко. Или он чувствовал мой взгляд на затылке. Когда я проходил мимо него — специально, чтобы проверить, — его голос затихах. Ровно на три секунды. Чанбин замолкал на середине слова. Его улыбка сползала, глаза сужались, и он проводил меня взглядом. Убийственным. Холодным. Таким, от которого нормальный человек побежал бы писать завещание. Я перевел его как: «Что ты тут забыл, псих?» И улыбнулся. Внутри, конечно. Снаружи я прошел мимо с каменным лицом, хотя душа моя плясала джигу. Потому что он заметил. Он меня заметил. Снова. Да, с ненавистью. Но ненависть — это ведь тоже внимание, правда? В какой-то момент я потерял Феликса из виду. Не то чтобы я волновался — он взрослый мальчик. Но когда я нашел его у барной стойки, понял, что волноваться стоило. Минхо был пьян. Не просто «выпил лишнего», а «отключил тормоза». Он стоял на стуле в этих своих чертовых кожаных штанах — таких тесных, что, казалось, они нарисованы. Сверху — майка с надписью «Fuck me», которую, я уверен, он украл у своего старшего брата. Минхо что-то кричал. Что именно — никто не понимал, потому что он смешал японский, корейский и язык жестов. Он размахивал бутылкой пива, расплескивая содержимое на окружающих. Потом спрыгнул со стула, пошатнулся, ухватился за плечо какого-то парня и заржал так, будто ему рассказали самую смешную шутку в истории человечества. Феликс стоял в двух метрах. С открытым ртом. Глаза квадратные. Веснушки горят. Он выглядел так, будто увидел Бога. Или дьявола. Все же Бога, в кожаных штанах. — Он прекрасен, — прошептал Феликс, когда я подошел. — Посмотри на него. Он как дикая лошадь. — Достойное сравнение, — сказал я, — Только вот он пьян в стельку и сейчас упадет лицом в чипсы. — Он упадет в мои объятия, — мечтательно поправил Феликс. Минхо тем временем заметил Феликса. Я видел это по движению его головы. Он посмотрел прямо на него. На секунду. А потом закричал еще громче и засмеялся, повернувшись к своим друзьям. Словно Феликс был стеклом. — Сегодня он будет моим. — выдохнул Феликс. — Ну-ну. Я не стал его разубеждать. Потому что знал — сам бы сказал то же самое. Если бы Чанбин посмотрел на меня четыре секунды, я бы заказал себе мемориальную доску. Остаток вечера прошел в хаосе. Минхо вытворял дичь. Он попытался станцевать тверк на барной стойке, но упал, потому что кожаные штаны не предназначены для тверка. Он украл чей-то телефон и сделал селфи с языком. Он облил пивом диджея, и музыка на три минуты зависла на одном звуке — «у-у-у-у». Он попытался поцеловать какого-то парня, но промахнулся и и чуть не чмокнул Феликса. Феликс следовал за ним как тень. Он был рядом каждый раз, когда Минхо падал, но никогда не успевал его поймать. Он подавал ему воду, которую Минхо выливал себе на голову. Он снимал на телефон каждый его кульбит, шепча: «Это для нашего альбома воспоминаний». Я же не сводил глаз с Чанбина. Он был везде. Раздавал напитки, обнимался, хохотал так, что стены дрожали. И каждый раз, когда я проходил мимо — намеренно или случайно — его голос затихал. Ровно на ту секунду, что требовалась, чтобы я оказался за его спиной. А потом взгляд. Тяжелый. Холодный. Блядство. Около двенадцати я отошел в угол. У стены, где было темно и никто не танцевал. Прислонился к холодному кирпичу, закрыл глаза. Свитер почти ничего не скрывал — я чувствовал, как ветер от открытой двери щиплет соски. Ну хотя бы сексуально. — Хэй. Голос. Рядом. Я открыл глаза. Чанбин стоял в полуметре от меня. С бокалом в руке. Рубашка расстегнулась уже на три пуговицы, волосы растрепались, щеки раскраснелись. Он был пьян. Сильнее, чем обычно. Блядь. Блядь. Блядь. Надо что-то сказать. Он же ко мне обратился? Я быстро обернулся — чисто на всякий случай, проверить, не стоит ли за моей спиной кто-то более достойный. Чанбин сделал то же самое. Мы синхронно оглянулись на пустую стену. Потом снова встретились взглядами. — Хёнджин-а, занят? — спросил он и приблизился на пару сантиметров. ТВОЮ МАТЬ! Он знает мое имя. Не «Хван», не «эй ты с худфака», а Хёнджин-а. С обращением. Это уровень «мы почти друзья». Или «я настолько пьян, что готов назвать по имени даже мусорный бак». Что делать? Какой план? Феликс, блядь, почему тебя нет рядом? С ним я чувствую себя увереннее. А один я — просто мешок с сосками и панической атакой. Я продолжал пялиться на чуть приоткрытые губы Чанбина. Божечки, какие они сочные. Наверное, от вина. Или от природы. Сглатываю, стараясь не издавать при этом звуков, похожих на предсмертный хрип. Еще чуть-чуть — и слюна реально потечет по подбородку. — Тебя ведь Хёнджин зовут? — не унимался Чанбин, подходя еще ближе. Его взгляд стал неуверенным, глаза снова сузились, он поежился и опустил глаза чуть ниже. На мой свитер. На соски. Ну конечно. Давай, Хёнджин. Ты должен хоть что-то сказать. Ты не жалкий. Ты — гордый сталкер с гиперфиксацией. Давай. — Да. Что-то хотел? — произнес я наконец. Звучало холодно. Отстраненно. Как будто мне предлагают подписать петицию против вырубки лесов. Но голос чуть-чуть дрожал — на частоте, которую уловил бы разве что дельфин. Надеюсь, он не расслышал из-за музыки. Надеюсь, он спишет это на алкоголь. Мне тоже надо выпить. Я схватил бутылку с подоконника — она была открытой, теплой и явно чьей-то. Надеюсь, там не было ничего криминального. Сделал большой глоток. Кажется, виски. Или самодельный самогон. Я в алкоголе не разбираюсь. Ну и гадость, если честно. Горит пищевод, во рту — привкус перегара. Я зашипел сквозь зубы, и снова уставился на Чанбина. Мол, валяй, я слушаю. — Поможешь мне алкоголь из подсобки принести? — спросил он, кивнув куда-то в сторону служебного выхода. Конечно. Я сделаю для тебя все, что ты попросишь. Стану тем, кем скажешь. Твоей рабыней. Твоей собачкой. Твоим личным грузчиком. Внутренний голос уже подписывал контракт кровью. Но вслух я ответил иначе: — Ладно. — Мои глаза сами собой закатились к потолку, огибая комнату с таким видом, будто меня отрывают от очень важного дела. — Надеюсь, там не много. Не люблю носить тяжести. Хёнджин, ну ты и сучка.

***

Подсобка оказалась даже хуже, чем я ожидал. Метр на полтора. Воняло картонками и пылью. Единственная лампочка мигала, как в фильме ужасов, и ящиков с алкоголем не было. Ни ящиков. Ни бутылок. Даже пустой тары. Я осмотрелся, повертел головой, зачем-то заглянул за стеллаж с туалетной бумагой. Ничего. — Чанбин, тут… — начал я, оборачиваясь. Он стоял у закрытой двери. Уперся в нее спиной, как будто боялся, что кто-то войдет. Или что я выйду. Бокал куда-то делся. Глаза были опущены в пол. — Слушай… — пробормотал он себе под нос. Так тихо, что я не разобрал ни слова. — Что? — переспросил я. Голос отразился от мигающей лампочки и вернулся обратно, пропитанный эхом. Чанбин поднял голову. Его лицо было красным от какого-то внутреннего пожара. Он сглотнул. Я видел, как движется его кадык. — Почему ты меня ненавидишь? — спросил он. Сердце упало куда-то в район желудка, пробило диафрагму и продолжило падать в бездну. В ушах засвистело — то ли от резкого перепада давления, то ли от того, что реальность только что дала мне пощечину. Мне показалось? Это алкоголь ударил в голову? Я сделал тот глоток виски, и он начал действовать. Мысли затуманились, превратившись в кашу из «что», «какого хрена» и «я сейчас умру». — Я тебя не ненавижу, — сказал я, стараясь звучать спокойно. Но вышло как-то высокомерно. — С чего ты взял? Сука. Сука. Сука. Почему я так сказал? Почему я не сказал «ты мне нравишься, я люблю тебя»? Почему я вообще разговариваю с ним как робот? Чанбин молчал. Потом выдохнул так, будто готовился нырять в прорубь. — Мож-ебе-осать? — выпалил он на одном дыхании. Слово получилось смазанным, похожим на название редкого заболевания. — Что? — Я наклонил голову. Может, он бредит. Может, у него тепловой удар. Чанбин сделал шаг вперед. Потом еще один. Теперь нас разделяли сантиметры — так мало, что я чувствовал запах его шампуня. Кокос. Моя любимая вонь. Он поднял глаза. В них было что-то среднее между решимостью и паникой. — Считай это пьяной выходкой. Так что? Время остановилось. Что он от меня хочет? Задал какой-то вопрос. Какой неважно, но я положительно закивал как болванчик. Чанбин опустился на колени. Буквально. Опустился. За какую то долю секунды, он уже пачкал свои идеально сидящие брюки о грязный кафельный пол подсобки, где до нас, вероятно, хранили швабры. — Ты? Ты что делаешь? — спросил я, потому что даже мой больной мозг требовал хоть какого объяснения. — Хёнджин, — сказал он, глядя снизу вверх. В его глазах плясали блики мигающей лампочки. — Заткнись. Пожалуйста. — Но… — Я хочу твой член. Вопросы? Я открыл рот. Закрыл. — Нет, сэр. — Вот и отлично. Он потянулся к моим джинсам. Пальцы у него дрожали — то ли от алкоголя, то ли от нервов. Я заметил, что он расстегивает ширинку левой рукой. Левша, черт возьми. Даже в такой момент я фиксирую детали. Потому что я — Хван Хёнджин, и моя одержимость не знает выходных. Джинсы расстегнулись. Молния поползла вниз с тихим «зззз», которое в моей голове прозвучало как фанфары. Холодный воздух подсобки ударил по самому чувствительному месту, и я вздрогнул. — Боже, — выдохнул он. — Ты даже тут идеальный. — Что? — лишь пискнул я. А потом он наклонился. Я забыл, как дышать. Весь мир сузился до одной точки — влажной, горячей, омерзительно прекрасной. Его язык — неуклюжий, мягкий — прошелся по головке, и меня пронзило током от позвоночника до колен. Я вцепился в стеллаж с туалетной бумагой, чтобы не упасть. Рулоны посыпались вниз, но мне было мягко говоря насрать. Чанбин двигался пьяно — без ритма, без такта, с постоянными сбоями. То он брал слишком глубоко и давился, кашляя мне на член. То отстранялся на целую вечность, чтобы перевести дыхание, и я чувствовал, как кончик касается его губы — мягкой, опухшей, мокрой. То начинал двигаться так быстро, что я испугался за целостность своей плоти. Но черт возьми, это было лучшее, что случалось с моим членом за всю его жизнь. Я старался не кончить. Честно. Сжимал зубы, думал о налоговых декларациях, о лекциях, о том, как ест Минхо, громко чавкая. Ничего не помогало. Каждое движение его языка отправляло меня в другую часть космоса, а когда он случайно провел ногтями по внутренней стороне бедра — я чуть не заорал. — Чанбин… — простонал я шепотом, чтобы никто за дверью не услышал. — Я сейчас умру… Он издал влажный, неприличный звук, от которого я чуть не кончил прямо на месте. В какой-то момент он начал сосать с таким усердием, будто пытался выиграть олимпийское золото по минету. Его щеки впали, голова двигалась вверх-вниз, но сбивалась с ритма на каждом третьем такте. Я чувствовал, как его зубы иногда скребут по стволу — больно, но почему-то не хотелось останавливаться. Наоборот, от этого становилось только острее. Я смотрел на него сверху вниз. Растрепанные волосы, красное лицо, на лбу выступила испарина. Рубашка расстегнулась еще на одну пуговицу, и я видел его ключицы, влажные от пота. Он выглядел как грех во плоти. Как мой личный конец света. — Я сейчас кончу, — прошипел я. — Чанбин, серьезно, если ты не остановишься… Он же наоборот — ускорился. Или ему показалось, что ускорился. На самом деле он просто начал дергаться как заведенный, и это хаотичное движение вкупе с влажным жаром его рта добило меня окончательно. Я схватил его за голову. Пальцы утонули в волосах — мягких, слегка влажных. Прижал его к паху сильнее, чувствуя, как головка упирается в небо. Чанбин издал приглушенный звук — то ли удивление, то ли одобрение. Я уперся свободной рукой в стену напротив. Лбом — туда же. Холодный кирпич обжег кожу. Тело свело судорогой. Катастрофа. Конец света в отдельно взятой подсобке. Сперма залила ему рот — много, слишком много для одного раза. Чанбин поперхнулся, закашлялся, но не отстранился, и это добило меня окончательно. Я кончал и кончал, содрогаясь всем телом, и при этом нес какую-то невнятную дичь — сам не понял, что именно. — Боже… да… умоляю… я умру… снимите… член… ебаный в рот… Чанбин… мамочка… Потом меня отпустило. Я стоял, тяжело дыша, прижимаясь лбом к стене, и чувствовал, как ноги превращаются в желе. Сперма капала на пол. На члене блестела слюна. Чанбин отстранился. Сел на пятки. Вытер рот тыльной стороной ладони, потом — рукавом рубашки. Его лицо было красным, как помидор, губы опухшими и блестящими, волосы торчали в разные стороны. И при этом — в его глазах читался ужас. Пост-оргазмический синдром в действии. — Бля, — сказал он хрипло. — Бля, бля, бля. Я медленно повернул голову. Посмотрел на него. У меня не было сил ни на что — ни на шутку, ни на панику, ни на счастье. Просто пустота и эхо оргазма в голове. — Извини, — выпалил Чанбин, вставая на ноги. Он пошатнулся, ухватился за дверную ручку. — Извини, это… я не должен был… забудь. Ладно? Забудь, что это было. — Чего? — тупо спросил я. — Забудь! — повторил он громче. Глаза бегали, щеки горели. — Чанбин… Он дернул ручку, распахнул дверь и вылетел в коридор. Я услышал, как он что-то бормочет себе под нос — что-то про «чертов алкоголь». Его шаги удалялись, смешиваясь с музыкой и гулом голосов. А я остался стоять в подсобке. Со спущенными штанами. С членом на ветру. С рулонами туалетной бумаги под ногами. Я моргнул. Раз. Два. — Что за нахуй, — сказал я вслух. Никто не ответил. Даже лампочка. Я кое-как натянул джинсы, застегнул молнию, пальцы дрожали, провел рукой по лицу. Во рту пересохло. В голове — каша из «он только что отсосал мне» и «он велел забыть». Господи. «Мамочка». Я сказал «мамочка»? Вслух? Я закрыл лицо руками. Если бы земля разверзлась прямо сейчас, я бы поблагодарил ее. Но земля не разверзлась. Вместо этого из коридора донесся голос Феликса: — Хёнджин! Ты где? Там Чанбин выбежал как ошпаренный, чуть Минхо не сбил! Что случилось?! Я открыл дверь. Феликс стоял в двух метрах, с подозрительно прищуренными глазами. — Ничего, — сказал я. Голос звучал как у робота. — Просто помогал алкоголь носить. — А почему у тебя губы прикусаны? И рукав мокрый? И пахнет тут… — Феликс принюхался, и его лицо вытянулось. — Хёнджин, ты что, в подсобке… — Не спрашивай, — перебил я. — Пожалуйста. Просто не спрашивай. Он посмотрел на меня. Потом на дверь подсобки. Потом снова на меня. — Хорошо, — сказал он медленно. — Потому, что у меня полнейший пиздец и я хочу свалить отсюда как можно скорей.

***

Мы сидели на полу в моей комнате. Точнее, я сидел, прислонившись спиной к кровати, а Феликс лежал поперек комнаты, раскинув руки и ноги, как дохлая морская звезда, которую выбросило на берег. Его новенькие джинсы теперь были испачканы чем-то коричневым — кажется, соевым соусом из моих запасов. Его выбритые виски блестели от пота, волосы выбились из пучка и прилипли ко лбу. От него разило алкоголем, чужими сигаретами и той особой, едкой вонью отчаяния, которую не перебить даже самыми дорогими духами. В моей комнате было тихо. Сосед съехал два месяца назад, оставив после себя только царапину на стене от гвоздя, куда он вешал расписание своих скучных пар, и записку: «Прости, не могу так больше. Ты странный». Я не обиделся. Я действительно странный. Я храню под кроватью семь пар чужих носков и знаю частоту пульса человека, который только что сделал мне минет в подсобке, а потом велел об этом забыть. На моем столе горела единственная лампа с абажуром, который я завесил полупрозрачной тканью, чтобы свет был мягким. Рядом с лампой стояли две дымящиеся пластиковые миски с раменом. Острый, как любит Чанбин. Я не люблю острый, но сегодня мне нужно было хоть что-то, что связывало меня с ним, даже если это что-то — обожженная слизистая и пожизненный гастрит. Феликс не притронулся к своей миске. Просто лежал и смотрел в потолок, где я когда-то насчитал двадцать три трещины, но потом пересчитал и оказалось двадцать четыре. Двадцать четвертая появилась, когда я слишком сильно хлопнул дверью после того, как Чанбин в третий раз прошел мимо меня в коридоре и сказал «здравствуйте». — Рассказывай, — сказал я, зачерпывая лапшу палочками. Бульон был огненным. Во рту начался маленький персональный апокалипсис. Я зашипел, но продолжил жевать. Чанбин бы не заплакал от острой еды. Значит, и я не буду. Феликс перевернулся на живот. Его веснушчатое лицо было опухшим, глаза красные, но сухие. Он не плакал. Феликс никогда не плачет сразу. Он копит это внутри, а потом взрывается в самый неподходящий момент — например, посреди лекции по искусствоведению, когда преподаватель показывает слайд с «Поцелуем» Климта. — Я помогал ему дойти до комнаты, — начал Феликс глухим, бесцветным голосом. — Он еле стоял на ногах. Его эти дурацкие кожаные штаны… Я взял его за локоть. Знаешь, как в фильмах? Нежно, но уверенно. Чтобы он почувствовал, что я — опора. Что на меня можно положиться. Он замолчал. Я зачерпнул еще лапши. Молчание затягивалось. — И? — не выдержал я. — И он меня оттолкнул, — Феликс сел, скрестив ноги. Теперь он смотрел на меня. В его глазах плескалась такая боль, что я на секунду пожалел, что вообще спросил. — Он уперся ладонями мне в грудь и толкнул так, что я врезался спиной в стену. А потом… потом он начал ворчать. Феликс обхватил себя руками за плечи. Его голос задрожал, но он держался. — Он сказал: «Отвали от меня, мелкий. Ты не понимаешь. Я люблю принцессу. У нее глаза… неземные. Как у лани. Или у кошки. Или у инопланетянки, но красивой, блядь, инопланетянки. А талия… — тут Минхо развел руки в стороны, показывая размер, и чуть не упал, — талия такая тонкая, что я мог бы обхватить ее двумя пальцами. И она пахнет ванилью и чем-то таким… божественным. А ты воняешь пивом. Уйди». Феликс замолчал. В комнате повисла такая тишина, что я слышал, как в соседнем крыле общаги кто-то спускает воду в туалете. Я перестал жевать. Лапша безвольно свисала с палочек, капая бульоном на мои домашние штаны. Мне было плевать. — Принцесса? — повторил я. — Принцесса, — эхом отозвался Феликс. — С неземными глазами и тонкой талией. Пиздец, Хёнджин. Полный пиздец. Я думал, он просто… я думал, он никого не любит. Что он вообще не способен на чувства, только на поедание всего что видит и сарказм. А он, оказывается, способен. Просто не ко мне. Он снова лег на спину и уставился в потолок. Я проследил за его взглядом. Трещина номер семь была самой длинной — она тянулась от угла к центру, как засохшее русло реки на карте моего одиночества. — Кто она? — спросил я, хотя уже знал ответ. В глубине души, там, где мой внутренний сталкер вел базу данных на всех, кто хоть раз дышал в сторону Чанбина и Минхо соответственно. — Он не сказал имени, — прошептал Феликс. — Только что она принцесса. Что у нее идеальная кожа. Что она смеется как колокольчик. Колокольчик, Хёнджин! Кто, блядь, смеется как колокольчик? Робот? Аниме-тян? Я тоже могу смеяться как колокольчик. Смотри. Он издал звук. Это было похоже на хрип чайки. — Это не колокольчик, — заметил я. — Я знаю! — Феликс стукнул кулаком по полу. — Я ничего не могу. Я даже смеяться нормально не умею. А она, наверное, богиня. С талией сорок сантиметров и глазами, в которых можно утонуть. А я… я просто Ли Феликс с веснушками и членом среднего размера, который таскает за мудаком окурки! Он закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Я отложил палочки, подвинул миску в сторону и сел рядом с ним на пол. Не обнял — я не умею обнимать, меня этому не учили. Но я положил руку ему на макушку. На эти дурацкие выбритые виски, которые он сделал, чтобы понравиться Минхо. — Ты не просто Ли Феликс, — сказал я тихо. — Ты — мой единственный друг. И у тебя сочная задница, да и талия тоже ничего такая… — Не надо меня утешать! — рявкнул Феликс. — Я не хочу быть принцессой с тонкой талией! Я хочу быть тем, кто трахнет этого придурка в его кожаных штанах! Он всхлипнул. То ли смеялся, то ли плакал. С Феликсом никогда не угадаешь. — А что случилось у тебя? — спросил он, не убирая рук от лица. — Я видел, как Чанбин вылетел из подсобки. У него было такое лицо, будто он увидел призрака. Или вспомнил, что не выключил утюг. Или… подожди. Он убрал руки. Уставился на меня. Глаза — красные, опухшие, но уже горящие тем самым безумным огоньком, который я так хорошо знал. — Почему от тебя пахнет сексом? — спросил Феликс, принюхиваясь. — И почему у тебя ширинка застегнута криво? Я опустил взгляд. Молния на джинсах действительно была перекошена. Я так спешил одеться в подсобке, что не заметил. Блядь. — Он… — начал я и запнулся. Как это произнести вслух? «Со Чанбин, объект моей двухлетней одержимости, встал передо мной на колени в вонючей подсобке и отсосал мне так, что я назвал его мамочкой»? Звучит как сценарий порно для людей с психическими отклонениями. — Я помогал ему отнести алкоголь, — сказал я нейтрально. — Из твоих штанов?! Феликс уставился на меня. Потом перевел взгляд на мою ширинку. Потом снова на лицо. Его глаза расширились. Рот приоткрылся. Веснушки, казалось, засветились изнутри. — Хван Хёнджин, — прошептал он благоговейно. — Со Чанбин трогал твой член? — Не трогал, — поправил я, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Он его… дегустировал. Феликс завизжал. Честное слово, это был такой визг, что я испугался за целостность оконных стекол. Он подскочил на месте, схватил меня за плечи и начал трясти с силой, неожиданной для его субтильного тела. — ОН ОТСОСАЛ ТЕБЕ?! В ПОДСОБКЕ?! НА РОЖДЕСТВЕНСКОЙ ТУСОВКЕ?! — Тише, блядь! — Я зажал ему рот ладонью. — Всю общагу разбудишь. Да. Отсосал. И это было… — я замолчал, подбирая слово. — …технически несовершенно, но эмоционально разрушительно. Феликс обмяк в моих руках. Его глаза сияли, как две маленькие звезды, которые только что узнали, что во вселенной есть другая, еще более безумная звезда по имени Хван Хёнджин. — А потом? — потребовал он, отдирая мою ладонь от своего рта. — Что было потом? Я вздохнул. Взял с пола остывшую миску с раменом, зачерпнул лапшу. Отправил в рот. Прожевал. Острота уже не чувствовалась — видимо, вкусовые рецепторы сдались и покинули чат. — Потом он сказал: «Извини, это была пьяная выходка, забудь», — и убежал. Повисла пауза. Феликс смотрел на меня, я смотрел в миску. — И ты его отпустил? — спросил он. — А что мне было делать? Бежать за ним со спущенными штанами и кричать: «Вернись, я люблю тебя, давай повторим, только в этот раз я не буду называть тебя мамочкой»? — Ты назвал его мамочкой?! — Вырвалось. Феликс заржал. Сначала тихо, потом громче, а потом он просто рухнул на пол и забился в истерическом хохоте, держась за живот. Слезы текли по его веснушчатым щекам, но на этот раз — от смеха. — Мамочка, — выдавил Феликс сквозь смех. — Ты кончил ему в рот и назвал мамочкой. Хёнджин, я тебя обожаю. Ты — лучшее, что случалось с моей психикой. — Рад, что моя сексуальная травма тебя веселит, — буркнул я. — Не, не, не, — Феликс сел, вытирая слезы. — Это… это победа! Чанбин обратил на тебя внимание! Он встал перед тобой на колени! Он взял в рот твой член! — Он сказал забыть. — Потому что он испугался! — Феликс схватил меня за руку. Его ладонь была горячей и липкой от пота. — Хёнджин, послушай меня. Я, Ли Феликс, эксперт по неразделенной любви, говорю тебе: он не ненавидит тебя. Он боится. Боится того, что чувствует. Иначе зачем бы он это сделал? Алкоголь — это просто оправдание. Я молчал. Переваривал. Лапшу в желудке, его слова в мозгу. Оба процесса были болезненными. — А что насчет тебя? — спросил я наконец. — Что ты будешь делать с Минхо и его принцессой? Феликс отпустил мою руку. Вздохнул. Посмотрел в окно, за которым медленно падал редкий декабрьский снег. В свете уличного фонаря снежинки казались маленькими кусочками разорванного письма счастья. — Ничего, — сказал он тихо. — А что я могу? Он любит другую. Какую-то идеальную принцессу с колокольчиком вместо смеха. Я не могу конкурировать с идеалом. Я могу только… продолжать любить его издалека. И, может быть, когда-нибудь он съест не только мою записку, но и мое сердце. В прямом смысле. Я посмотрел на него. На его выбритые виски, испачканные джинсы, опухшие глаза. На веснушки, которые в тусклом свете лампы казались созвездием «Большой Пиздец». На губы, которые он так старательно намазал блеском перед тусовкой, а теперь блеск стерся, оставив только сухую, потрескавшуюся кожу. — Ты — лучший человек, которого я знаю, Ли Феликс, — сказал я. — И если Минхо этого не видит, то он еще больший идиот, чем я. Феликс улыбнулся. Грустно, но искренне. Мы сидели на полу в моей комнате, среди пустых коробок от рамена и украденных носков, и смотрели, как за окном падает снег. Где-то в другом крыле общаги Чанбин, наверное, лежал в своей постели, смотрел в потолок и пытался забыть, как его рот был полон мной. Где-то в своей комнате Минхо, наверное, блевал в унитаз и бормотал имя своей принцессы. А мы были здесь. Вдвоем. С лапшой, которая остыла, и сердцами, которые разбились, но продолжали биться. Потому что, черт возьми, у психов тоже есть сердце. Оно просто бьется в другом ритме — под фонограмму чужого дыхания. — Феликс, — сказал я через некоторое время. — А? — После каникул я пойду к Чанбину и скажу, что не забуду. Даже если он захочет. Даже если он опять сделает вид, что меня не существует. Я заставлю его признать, что это было не просто «пьяная выходка». Феликс посмотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно, как солнце, восходящее над руинами, его лицо озарила улыбка. — Тогда я пойду к Минхо, — сказал он. — И спрошу, как зовут его принцессу. Может, она окажется страшной, как моя жизнь, и я смогу предложить ему что-то получше. Например, себя. Мы чокнулись мисками с холодным раменом. За нас. За психов. За любовь, которая не лечится даже электрошоком.

***

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Я посчитал. Я всегда считаю, когда дело касается Со Чанбина. Мой мозг — это калькулятор, запрограммированный на единственную переменную: «время без контакта с объектом». И сейчас этот калькулятор показывал цифры, от которых хотелось лечь на пол и тихо выть в щель между половицами. Чанбин игнорировал меня. Не так, как раньше — раньше он просто смотрел сквозь меня, как сквозь грязное стекло. Теперь же он активно избегал. Сворачивал в другой коридор, если видел мой силуэт в конце. Менял траекторию движения в столовой, делая крюк через раздачу с салатами, хотя я точно знал — он ненавидит салаты. Однажды, когда я случайно оказался в очереди за ним в кофейне, он резко развернулся, пробормотал «забыл кошелек» и вышел, хотя я видел, как кошелек оттопыривает его задний карман. Его левый задний карман. В котором он всегда носит ключи от комнаты в общаге, из-за чего на джинсах образовалась характерная потертость. Я знаю эту потертость лучше, чем собственное лицо в зеркале. Он не смотрел на меня. Не отвечал на мои редкие, тщательно дозированные «привет», которые я бросал в его сторону с частотой раз в два дня — чтобы не спугнуть, но и не исчезнуть совсем. Его лицо каменело, челюсть сжималась, и он проходил мимо так быстро, что ветер от его движения шевелил мою челку. Семь дней ада. Я перестал есть. Не специально — просто забывал. Мой желудок, привыкший к режиму «рамен раз в сутки, когда напомнит Феликс», теперь вообще отключился за ненадобностью. Вся энергия уходила на поддержание работы мозга, который круглосуточно анализировал ситуацию. Почему? Что я сделал не так? Может, я слишком громко дышал, когда он… делал это? Может, ему не понравился вкус? Может, «мамочка» — это было лишнее? Определенно лишнее. Кому понравится, когда его называют мамочкой во время минета в вонючей подсобке? Но я не виноват! Это вырвалось на рефлексе, как чихание. Попробуйте контролировать речевой центр, когда член стимулируют со скоростью отбойного молотка. Феликс был моим единственным якорем в этом море игнора. Он приходил каждый вечер, приносил еду, которую я не ел, и сидел на моем полу, потому что стульев у меня не было — предыдущий сосед забрал свой стул, а свой я сломал — Он сегодня снова свернул в арку у библиотеки, — докладывал я Феликсу, лежа на кровати лицом в подушку. Подушка пахла пылью и поражением. — Я шел по прямой, он увидел меня за тридцать метров и нырнул в арку. Арка ведет в тупик, Феликс. Он предпочел упереться в кирпичную стену, чем пройти мимо меня. — Может, он просто любит арки, — предположил Феликс, но без энтузиазма. — Он ненавидит арки. В прошлом году он сказал Минхо, что арки напоминают ему о фильмах ужасов, где героев заманивают в ловушку. Я помню это дословно. «Минхо-я, эти ебучие арки — порталы в ад». Я записал в заметки. Хочешь, покажу? — Верю. — Феликс вздохнул и лег рядом со мной, уставившись в потолок с трещинами. — Хёнджин, тебе нужно поговорить с ним. Серьезно. Подойти и сказать: «Чанбин, хватит вести себя как испуганный кролик. Давай обсудим тот факт, что ты отсосал мне». — Я пытался. Трижды. Первый раз он сделал вид, что говорит по телефону, хотя экран был выключен. Второй раз он закричал «О, Чонин, подожди меня!» и убежал за Яном. Третий раз… в третий раз он просто закрыл глаза и пошел на ощупь, врезался в питьевой фонтанчик и сделал вид, что так и задумано. Феликс заржал, но быстро затих, увидев выражение моего лица. Я не плакал. Я не умею плакать, если только не смотрю видео, где Чанбин смеется особенно громко, и тогда глаза щиплет от переизбытка чувств. Но сейчас мне было просто пусто. Как в той подсобке после оргазма, только без оргазма. Бесконечная, звенящая пустота. — А что у тебя с Минхо? — спросил я, просто чтобы сменить тему с моей персональной катастрофы на чужую. Чужая катастрофа всегда греет душу. Феликс замер. Его веснушки, казалось, побледнели. — Я… я еще не спрашивал, — пробормотал он. — Что? Прошла неделя, Феликс. Ты же обещал! — Я знаю! Но я трус. Я жалкий, ничтожный трус. — Он сел, обхватив колени руками. — Каждый раз, когда я вижу Минхо, у меня отнимается язык. Он смотрит на меня своим фирменным взглядом, и я забываю все слова, кроме «мяу». Однажды я реально мяукнул ему в ответ на вопрос «который час». Он посмотрел на меня как на идиота, пожал плечами и ушел. — Ты мяукнул? — уточнил я. — Да! И это было не милое «мяу», а какое-то хриплое, как у старого кота. Я сам испугался. Я представил эту картину и впервые за неделю почти улыбнулся. Почти. Уголки губ дернулись на микрон — Чанбин бы не заметил. — Ладно, — сказал я, садясь. Голова закружилась от резкого движения — семь дней на диете из лапши, которую я не ел, давали о себе знать. — Завтра. Завтра мы оба сделаем это. Ты спросишь у Минхо про принцессу. Я поймаю Чанбина и заставлю его говорить. Даже если для этого мне придется связать его и запереть в той же подсобке. — Это называется похищение, Хёнджин. — Это называется «активные переговоры в условиях игнорирования». Я где-то слышал, что это эффективный метод в бизнесе. — Ты слышал это в криминальной хронике. — Неважно. Завтра. Или никогда. Феликс посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул. — Завтра. — повторил он.

***

Следующий день начался с катастрофы. Я подготовился. Надел тот самый прозрачный свитер, потому что если уж идти на переговоры, то с козырей. Джинсы, которые подчеркивали все, что можно подчеркнуть, не нарушая общественный порядок. Волосы уложил так, чтобы одна прядь падала на глаз — Чанбин однажды сказал Минхо, что ему нравится, когда у людей «волосы чуть-чуть мешают смотреть, это загадочно». Я стал загадочным. Я был воплощением загадки. Загадки по имени «почему ты сбежал после того, как отсосал мне, сука». Я вычислил его маршрут. Пятница, одиннадцать утра, он идет с лекции по современной поэзии в столовую через восточный проход. В это время там меньше всего народу. Я встал в нише у окна, притворившись, что читаю объявление о наборе в кружок вязания крючком. Объявление висело там три года, я выучил уже каждую букву. Шаги. Его шаги. Я узнал бы их из тысячи — он ходит с легким акцентом на левую ногу. Я повернулся. Чанбин замер в десяти метрах. Увидел меня. Его лицо — боже, я так скучал по этому лицу, даже когда оно выражало панику — сменило три оттенка красного за секунду. — Привет, Чанбин, — сказал я. Мой голос был спокойным, как поверхность озера, в котором утопили все мои надежды. — Нам надо поговорить. Он развернулся и побежал. Буквально побежал. Со всех ног. В противоположную сторону. Споткнулся о порожек, чуть не упал, взмахнул руками и скрылся за углом. Я остался стоять. В прозрачном свитере. С загадочной прядью на глазу. Где-то вдали каркнула ворона. — Ну и хуй с тобой, — сказал я в пустоту. — Бегай. Я умею ждать. Я ждал два года, подожду еще. Но ты не спрячешься от меня, Со Чанбин. Ворона каркнула снова. На этот раз более сочувственно. Я пошел искать Феликса. Может, у него получилось лучше. Феликса я нашел в нашей стандартной точке сбора — на крыше корпуса искусствоведения. Он сидел на холодном бетонном парапете, свесив ноги в пустоту, и смотрел в никуда. Его волосы, уже отросшие после того выбривания висков, трепал ветер. Рядом лежал бинокль и блокнот. — Как прошло? — спросил я, садясь рядом. Бетон обжег холодом даже сквозь джинсы. Феликс молчал минуту. Потом повернулся ко мне. Его глаза были абсолютно сухими, но в них стояло такое выражение, какое бывает у людей, увидевших лицо Бога. — Я спросил, — сказал он тихо. — Спросил про принцессу. — И? — мое сердце пропустило удар. За него. За нас обоих. — И он… — Феликс запнулся, потер лицо ладонями. — Он сначала посмотрел на меня. Знаешь, этот его взгляд. А потом… потом он вздохнул. Так тяжело, у меня чуть сердце не остановилось. И сказал: «Ты правда хочешь знать, кто эта принцесса?» — А ты? — Я сказал «да». Конечно, да. Я готовился к худшему. Представлял, как он опишет какую-нибудь модель с обложки, или девушку с курса журналистики, у которой талия тоньше, чем моя нога. Я даже приготовился улыбнуться и сказать «поздравляю». Феликс перевел дыхание. — А он сказал… — Да что он сказал, блядь?! — Я схватил его за плечо. — Не томи, я и так на грани нервного срыва из-за этого бегающего кролика! — Он сказал: «Принцесса — это ты, эгоистичный кусок дерьма». Повисла тишина. Ветер донес обрывок чьего-то смеха с нижних этажей. Где-то лаяла собака. Мои мозги перезагружались, как старый компьютер. — Чего? — переспросил я. — Да! — Феликс всплеснул руками, чуть не свалившись с парапета. Я схватил его за капюшон. — Он сказал, что я — его принцесса! С неземными глазами и тонкой талией! Он сказал, что тогда на тусовке был пьян и нес чушь, но это была правдивая чушь. Он сказал, что уже давно не может смотреть ни на кого, кроме меня, и это его бесит. Бесит, Хёнджин! Он сказал: «Ты мелкий, вечно таскаешься по кампусу, говоришь какую то чушь и не замечаешь как сильно я тебя хочу! Давай ударь меня, каждый раз же хочешь?! Кулаки всегда наготове!» — Подожди… — Я потряс головой. — Минхо, тот самый Минхо, влюблен в тебя? — Да!!! — Феликс уже не говорил, а визжал. Его веснушки сияли, как маленькие солнца. — Правда после этой речи он сбежал и закрылся в туалете. Еле как к нему пробрался. Он начал оправдываться, что не умеет выражать чувства. Что боялся, что если подойдет ко мне и скажет что-то нормальное, я его пошлю. Я смотрел на Феликса. Его щеки горели, глаза блестели, он весь светился изнутри, как новогодняя гирлянда. И в этот момент я почувствовал две вещи одновременно: огромную, чистую радость за своего единственного друга и такую же огромную, черную зависть, от которой сводило челюсть. У него получилось. У него, блядь, получилось. — А что было потом? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — После того, как он признался? Феликс замялся. Его уши — всегда предательски краснеющие — стали цвета спелого томата. — Я его поцеловал, — прошептал он. — Просто… подошел и поцеловал. И это было… мокро. И немного неуклюже. И он укусил меня за губу. Это было так горячо. — Понятно, — сказал я. — Понятно. Значит, ты теперь счастливый обладатель личного мудака, а я — одинокий сталкер, чей объект преследования бегает от него быстрее, чем от чумы. — Хёнджин… — Нет, я рад. Правда. — Я встал, отряхнул джинсы от бетонной крошки. — Я искренне рад за тебя, Феликс. Ты заслужил. Ты хороший. Ты добрый. Вселенная должна была дать тебе это. Но я… я, видимо, должен страдать. — Хёнджин, стой. — Феликс схватил меня за руку. — Чанбин тоже боится. Как Минхо. Просто по-другому. Минхо боится отвержения и поэтому хамит. Чанбин боится… я не знаю, чего именно. Но он не стал бы делать то, что сделал в подсобке, если бы ты был ему безразличен. Пьяный или нет — такие вещи не делают с теми, на кого плевать. Он бегает, потому что ему страшно. Страшно того, что он чувствует. Страшно, что ты узнаешь, насколько сильно ты ему нравишься, и используешь это. Или посмеешься. Или… я не знаю. У него свои тараканы. — Откуда ты знаешь? — спросил я, глядя в его сияющие глаза. — Потому что я только что прошел через это с Минхо, — просто сказал Феликс. — Все мудаки, которые ведут себя как мудаки с теми, кто им нравится, делают это от страха. Я молчал. Ветер трепал мою загадочную прядь, которая теперь казалась просто жалкой попыткой привлечь внимание того, кто не хочет быть привлеченным. — Что мне делать? — спросил я наконец. Мой голос звучал тихо и жалко. — Я не умею быть нежным. Я умею только выслеживать. Я могу сказать ему, сколько у него родинок на спине, но не могу сказать «ты мне нравишься». Это как… как просить рыбу летать. — Тогда не говори, — Феликс улыбнулся, сжал мою ладонь. — Просто будь рядом. Перестань быть загадочным сталкером и стань просто Хёнджином, который рядом. Который не убегает, даже когда убегают от него. Который ждет. Рано или поздно он устанет бегать. И тогда ты просто… будешь там. — Это очень тупой план. — У тебя есть лучше? Я подумал. Лучшего плана не было. В моем арсенале были только слежка, подсчет и прозрачные свитера. Возможно, пришло время для новой тактики. Тактики «стоять на месте и не шевелиться, пока пугливое животное не привыкнет к твоему запаху». — Ладно, — сказал я. — Я попробую. Но если через месяц он все еще будет сворачивать в арки, я начну подкладывать ему под дверь свои волосы с записками. По одной в день. Чтобы он помнил. — Это все еще жутко, Хёнджин. — Я жуткий. И чем быстрее он это примет, тем лучше. Феликс рассмеялся. Настоящим, звонким смехом, который, наверное, звучал как колокольчик для ушей Минхо. Я стоял на холодной крыше, смотрел, как солнце садится за корпуса университета, и думал о том, что где-то там, в лабиринтах общаги, Со Чанбин, возможно, сейчас сидит на своей кровати, сжимает подушку и пытается забыть вкус моего члена. Или не пытается. Или, наоборот, вспоминает и ненавидит себя за это. Или хочет повторить, но боится. Я не знал. Впервые за два года я не знал, что происходит в его голове. И это было… странно. Освобождающе и страшно одновременно. Как если бы я вдруг разучился читать карту и теперь должен был идти по звездам, которых не видно из-за городских огней. — Спасибо, Феликс, — сказал я. — За что? — За то, что ты есть. И за то, что твоя история закончилась хорошо. Это дает мне надежду, что моя тоже может… не закончиться полным пиздецом. — Она не закончится пиздецом, — уверенно сказал Феликс. — Я чувствую это. Моя интуиция говорит, что у вас все будет. Просто нужно время. И, возможно, еще одна подсобка. — О нет. Следующая подсобка будет на моих условиях. С нормальным освещением и без туалетной бумаги под ногами. — Романтика. Мы спустились с крыши. Внизу, в коридоре, нас ждал Минхо — он стоял, прислонившись к стене, с таким видом, будто ждал здесь всю жизнь и еще пару минут сверху. Увидев Феликса, он дернул подбородком — жест, который у нормальных людей означает «привет», а у Минхо, вероятно, «я скучал, но скорее съем свои кожаные штаны, чем признаю это». — Ты долго, — буркнул он Феликсу. — Я разговаривал с другом, — ответил Феликс и — о боже — взял Минхо за руку. Просто взял и взял. Минхо дернулся, как от удара током, но руку не убрал. Его уши покраснели. Он что-то заворчал себе под нос — кажется, «сопли в сахаре, блядь» — но пальцы сжались в ответ. Я смотрел на них и чувствовал себя персонажем второго плана в чужой романтической комедии. Но странное дело — это не бесило. Это давало странное, теплое чувство. Кто-то в этом мире был счастлив. И этот кто-то — мой лучший друг. Значит, мир не совсем безнадежен. — Я пойду, — сказал я, кивая им. — У меня дела. — Какие дела? — спросил Феликс, но я уже уходил. Мои дела были просты. Найти место, где Чанбин обычно сидит по вечерам — это было окно на третьем этаже библиотеки, восточное крыло, стол номер семь. Сесть неподалеку, но не слишком близко. Достать книгу. Не читать, конечно, а просто держать перед лицом. И ждать. Ждать, пока он заметит, что я не приближаюсь. Что я не заговариваю. Что я просто… существую в том же пространстве, не требуя ничего взамен. Пусть привыкает к моему присутствию. Как к фону. Как к шуму дождя за окном. Как к неизбежности. Я знал о Со Чанбине все. Кроме одного — как заставить его остаться. Но я научусь. Я упрямый. Я ждал два года, чтобы он просто сказал «привет». Подожду еще, чтобы он перестал убегать. И когда-нибудь, в какой-нибудь другой подсобке, при нормальном освещении, я скажу ему то, что должен был сказать с самого начала: «Я не ненавижу тебя, идиот. Я одержим тобой. Это немного другое. Но для тебя я готов притвориться нормальным. Только не беги больше. Ладно?» А пока — я просто сяду у окна. И буду ждать. Потому что я сталкер. А сталкеры умеют ждать вечность.

***

Прошла еще неделя. Или две. Я перестал считать дни — мой внутренний календарь сломался от перегрузки. Когда ты каждый день видишь объект своей одержимости на расстоянии пятнадцати метров, но не можешь подойти ближе, чем на десять, время превращается в вязкую субстанцию, похожую на остывший жирный бульон. Оно тянется, цепляется за горло и не желает проглатываться. Я выполнял план Феликса. Сидел в библиотеке за три стола от Чанбина. Стоял в очереди в столовой через двух человек позади него. Один раз даже оказался с ним в одном лифте — я вошел на втором, он уже был внутри, и когда двери закрылись, его лицо приобрело цвет вареной свеклы. Он уставился в угол, считал кнопки, а я считал его вдохи. Восемнадцать за тридцать секунд. Для него это тахикардия. Для меня — музыка. Я не заговаривал. Не смотрел прямо. Просто был. Как предмет интерьера. Как тот стул, который сломался подо мной когда-то. Только я не ломался. Я держался. Феликс расцвел. Его роман с Минхо развивался со скоростью лавины — сначала медленно, потом все быстрее, и вот уже они держатся за руки в коридоре, и Минхо, краснея, позволяет Феликсу кормить его кимпабом из ланч-бокса. Я видел это однажды и чуть не подавился собственной слюной от умиления, смешанного с завистью. Но я был рад. Честно. Просто моя собственная любовная жизнь напоминала документальный фильм про вымирающие виды, где оператор три года сидит в засаде, чтобы снять, как редкий зверек выходит из норки, а тот выходит на секунду, видит камеру и закапывает вход обратно. Контакт случился в четверг. Я запомнил, потому что в четверг у Чанбина окно между парами с трех до пяти, и он обычно идет в подвальный спортзал корпуса журналистики. Я знал его расписание лучше, чем собственное. Но в этот четверг я туда не собирался. Честное слово. Я просто шел мимо. По делам. В корпус журналистики, где у меня нет ни одной пары, потому что я учусь на худфаке. Случайно. Абсолютно случайно мои ноги принесли меня к лестнице, ведущей в подвал. Я стоял на верхней ступеньке и смотрел вниз. Там горела тусклая лампа, и слышался ритмичный скрип — кажется, Чанбин делал подтягивания. Я представил, как напрягаются мышцы его спины под серой футболкой, как на шее выступает вена, и чуть не застонал вслух. Нет. Я обещал Феликсу. Я просто уйду. Я уже развернулся, чтобы уйти, честно развернулся, на сто восемьдесят градусов. И тут снизу донеслось: — Хёнджин? Мое имя, произнесенное его голосом, ударило меня под колени. Уже второй раз за все время. Я замер. Обернулся. Чанбин стоял у подножия лестницы, запрокинув голову. Его лицо было красным от напряжения, волосы прилипли ко лбу, футболка промокла на груди. Он тяжело дышал. И смотрел на меня. Прямо в глаза. — Ты… — начал он и осекся. Сглотнул. Его кадык дернулся. — Ты следишь за мной? — Нет, — сказал я. Голос прозвучал ровно. — Мне что, делать больше нечего? Чанбин моргнул. Раз. Два. Три. Четыре. — Что-то хотел? — решился добавить я, потому что так соскучился по его бархатному голосу. — Хотел поговорить с тобой. В ушах зазвенело, я пытался что-то сказать. В голове замельтешили мухи, мешая думать, рот наполнился слюной, язык прилип к небу. — Ну? — только и мог выдавить из себя я. Засунул руки в карманы джинсов, чтобы хоть как-то унять дрожь. Главное не упасть, не убежать и не расплакаться. Чанбин медленно поднялся по лестнице. Ступенька за ступенькой. Его лицо менялось — с красного на бледное, потом снова на красное. Он остановился на две ступеньки ниже меня. Я видел капли пота на его висках. Видел, как бьется жилка на шее. Видел, как его губы дрожат. — Я не могу больше, — прошептал он. — Я пытался. Честное слово, пытался. Думал, пройдет. Думал, это просто… алкоголь, стресс, гормоны. Но каждую ночь я лежу и думаю о тебе. О твоих дурацких скулах. О твоем голосе. О том, как ты смотрел на меня в подсобке, когда я… когда я делал это. Он замолчал, закрыл глаза, сжал кулаки. Я боялся дышать. Боялся, что любой звук спугнет это хрупкое, невероятное существо, которое стояло передо мной и говорило слова, которые я ждал услышать два года, но не верил, что услышу. — Прости, — выдохнул он, открывая глаза. В них стояли слезы. Настоящие, мокрые, собирающиеся в уголках. — Я знаю, что ты… что тебе до такого как я нет дела. Ты красивый, популярный, на тебя все смотрят, а я просто громкий идиот, который не умеет вовремя заткнуться. Но, пожалуйста… позволь мне. Еще раз. Последний раз. Представь, что это делает кто-то другой. Кто-то, кого ты хочешь. А я просто… я не могу больше терпеть. Я не могу скрывать то, что чувствую к тебе. Это разрывает меня изнутри. Его голос сорвался на шепот. Руки дрожали. Он выглядел таким сломленным, таким отчаянным, что у меня защемило в груди — там, где по идее должно быть сердце, но уже два года находится алтарь с его фотографией. Я хотел сказать: «Ты идиот, Чанбин. Ты единственный, кого я хочу. Ты единственный, о ком я думаю, когда смотрю на других людей и вижу только их отличия от тебя». Я хотел сказать: «Я люблю тебя так сильно, что это незаконно в сорока трех странах». Но я не сказал ничего. Потому что мой рот вдруг наполнился слюной от животного, первобытного желания, которое затопило меня с головой при виде его мокрых глаз и дрожащих губ. Вместо слов я сделал шаг. Схватил его за ворот мокрой футболки. Притянул к себе. И поцеловал. Это был не тот нежный поцелуй, что показывают в слащавых дорамах, где герои замирают в миллиметре друг от друга, а камера кружит триста шестьдесят градусов. Голодный, злой, отчаянный поцелуй человека, который два года питался крохами с чужого стола и наконец дорвался до безлимитного пиршества. Я впился в его губы, чувствуя вкус соли. Чанбин всхлипнул в мой рот и ответил так же яростно, запустив пальцы в мои волосы и сжав их до боли. Мы целовались на лестнице, в полумраке, под жужжание лампы, и это было лучшее, что случалось со мной. Лучше, чем когда он сосал мне в подсобке. Лучше, чем все мои фантазии вместе взятые. Потому что это было по-настоящему. Он хотел меня. Со Чанбин, моя персональная религия — он кажется действительно хотел меня. — Сюда, — прохрипел он, отрываясь от моих губ, и потянул меня вниз по лестнице, в подвал. Мы ввалились в помещение с турником. Чанбин захлопнул дверь, прижал меня к ней спиной и снова набросился на мои губы. Его руки шарили по моему телу — неуклюже, торопливо, как будто он боялся, что я исчезну. Он задрал мою футболку, провел ладонями по животу, и я зашипел от контраста. — Какой ты красивый, — пробормотал он, отстраняясь, чтобы посмотреть. — Боже, как я ненавижу тебя за это. — Нет… — выдохнул я. — Что ты…? — Я хочу тебя, — прошептал он, уткнувшись лбом в мое плечо. — Я так сильно тебя хочу, что мне больно. Пожалуйста, Хёнджин. Позволь мне. — Делай… что хочешь… Он опустился на колени. Снова. Прямо на грязный бетонный пол, где до него потели поколения журналистов. Его пальцы дрожали, когда он расстегнул мои джинсы, потянул вниз вместе с бельем, и мой член, уже твердый до боли, вырвался на свободу. Чанбин посмотрел на него. Потом на меня. В его глазах было столько всего — желание, страх, обожание, отчаяние. — Я мечтал об этом, — сказал он хрипло. — Каждую ночь с той вечеринки. Он наклонился и взял в рот. На этот раз это было иначе. Не пьяная, хаотичная гонка за оргазмом, а осознанное, хоть и неуклюжее, поклонение. Он двигался медленно, пробуя, изучая языком каждую вену, каждую складку. Его губы были мягкими и горячими, а когда он втягивал щеки, я видел звезды — в прямом смысле, под потолком подвала мерцала одинокая лампочка, но для меня это было созвездие имени Со Чанбина. Я запустил пальцы в его волосы. Они были влажными от пота, но все равно мягкими, чувствуя, как его голова двигается в моих руках. Он смотрел на меня снизу вверх — глаза слезились, губы растянуты вокруг моего члена, и это было самое эротичное, что я видел в жизни. Я хотел сфотографировать этот момент, сохранить в своей базе. — Чанбин… — простонал я, когда он взял глубже. Он ускорился. Его рука обхватила основание, двигаясь в такт рту, и я почувствовал, как оргазм подкатывает к позвоночнику, собирается в копчике, готовый взорваться. И тут — конечно, блядь, конечно — за дверью раздались шаги. Чанбин замер с моим членом во рту. Я замер, прижавшись затылком к двери. Шаги приближались. Кто-то шел по коридору к подвалу. Чанбин посмотрел на меня паническим взглядом, но не выпустил член изо рта — то ли от шока, то ли от нежелания прерываться. Я зажал себе рот ладонью, чтобы не застонать. Шаги затихли прямо за дверью. Я слышал дыхание — чье-то, не наше. Чанбин, блядь, начал двигать языком. Медленно, почти незаметно, но я чувствовал каждое движение. Он смотрел на меня с вызовом, с сумасшествием в глазах, и продолжал ласкать головку кончиком языка. Я закатил глаза к потолку. Это была пытка. Сладкая, невыносимая пытка. Человек за дверью, кажется, рылся в карманах — искал ключи? Потом раздался вздох, и шаги стали удаляться. Пронесло. Как только эхо шагов стихло, Чанбин с удвоенной силой набросился на мой член. Он сосал так, будто от этого зависела его жизнь, — глубоко, быстро, с влажными чавкающими звуками, которые эхом разносились по пустому подвалу. Я больше не мог сдерживаться. Схватил его за волосы, он что-то промычал — вибрация прошла по члену. И он вдруг отстранился. Я чуть не взвыл от разочарования. — Что? Что не так?! — Я хочу… — он замялся, его щеки, и без того красные от напряжения, стали пунцовыми. Он опустил глаза, потом снова поднял — влажные, с расширенными зрачками, затопившими радужку почти полностью. Взгляд плывущий, пьяный. — Я хочу… на лицо. Чтобы ты… кончил мне на лицо. Слова упали в тишину подвала. Я смотрел на него. На его раскрасневшиеся щеки, на припухшие губы, на влажные волосы, прилипшие ко лбу. На то, как он облизнулся — быстро, нервно, оставляя дорожку слюны на нижней губе. — Знаю, что много прошу, — продолжил он шепотом, и его голос дрожал. — Это… нагло. Но я думал об этом. Каждую ночь. Как ты кончаешь мне на лицо, и я… я скорее всего отчислюсь из универа после всего этого, поэтому… — Он сглотнул, его кадык дернулся. — Пожалуйста, Хёнджин. Позволь мне почувствовать это. Я не мог дышать. Мои легкие сжались до размера грецкого ореха. Передо мной стоял на коленях Со Чанбин и просил кончить ему на лицо. Голосом, полным такой уязвимости, такого обнаженного желания, что у меня защипало в глазах. Я еле заметно кивнул. Чанбин облизнул губы, закрыл глаза и подставил лицо. Его ресницы дрожали. Я обхватил член рукой — два быстрых движения, и оргазм накрыл меня с головой. Первая струя попала ему на щеку. Вторая — на губы, на подбородок. Третья — на закрытые веки. Я смотрел, как белые капли растекаются по его коже, как одна скатывается по носу и повисает на кончике, как он инстинктивно слизывает ту, что попала на губы, и морщится от вкуса. Это было самое прекрасное и самое грязное зрелище в моей жизни. Я бы отдал все что имею, чтобы запечатлеть этот момент в памяти навечно. — Блядь, — выдохнул я, сползая по двери. Ноги были ватными. Голова кружилась. — Чанбин… ты… это было… Он открыл глаза. Сперма стекала по его лицу, попадая в ресницы, и он часто моргал. Выглядел он при этом абсолютно потерянным, но довольным. — Прости, — сказал он хрипло. — Я… я опять… — Заткнись, — перебил я, все еще не в силах пошевелиться. — Просто заткнись и дай мне насладиться моментом. Я стоял, все еще привалившись к двери, с обмякшим членом в руке, и смотрел, как он медленно, словно во сне, поднимается с колен. Чанбин просто стоял секунду, опустив руки вдоль тела, и капли спермы ползли по его коже — по лбу, по скулам, по губам. Потом он отвернулся. Подошел к турнику, на котором висело серое, застиранное полотенце. Я знал это полотенце. Видел его сотни раз — оно всегда висело на турнике во время его тренировок. Чанбин вытирал им пот с лица и шеи, а потом вешал обратно. Теперь он снял его с турника. Медленно, аккуратно, как будто боялся потревожить воздух. Поднес к лицу и начал вытираться. Я смотрел, как серая ткань впитывает мою сперму с его кожи — с щек, со лба, с подбородка. Он вытер левую щеку. Правую. Лоб. Губы. Потом посмотрел на полотенце. На нем остались влажные пятна. Наши общие следы. Он сложил его, бережно, словно драгоценную реликвию. Сунул в спортивную сумку, стоявшую у стены. Застегнул молнию. Звук «вжжжжик» разрезал тишину подвала. И только потом он повернулся ко мне. Его лицо было чистым, но красным — от стыда, от слез, которые он сдерживал, от всего сразу. Глаза опущены в пол. Он не мог на меня смотреть. Его плечи дрожали, руки сжимались в кулаки и разжимались. Я знал этот жест — он так делал, когда нервничал и не хотел, чтобы кто-то видел. Я знал о нем все. Кроме того, что он скажет в следующую секунду. — Хёнджин. Мое имя прозвучало глухо, как будто он произнес его из-под толщи воды. Он все еще не поднимал глаз. — Я должен… я должен идти. Прости меня. За все. За то, что я сделал. За то, что я… такой. Он замолчал. Сглотнул. Я видел, как двигается его кадык. Я люблю наблюдать за ним когда он смеется. Но сейчас он не смеялся. Он умирал. Я видел это по тому, как дрожали его губы, как побелели костяшки пальцев, как он втягивал воздух короткими, рваными вдохами. — Я никогда тебя не забуду, — выдохнул он. — Что бы ни случилось. Где бы я ни был. Я всегда буду помнить тебя. Твои дурацкие губы. Твой голос. То, как ты изредка смотрел на меня. Я все замечал, Хёнджин. Каждый твой взгляд. Каждый шаг. Я просто… боялся. И сейчас боюсь. Но я должен уйти. Так будет лучше. Он поднял глаза. В них стояли слезы — крупные, дрожащие, готовые сорваться. Но он не плакал. Держался из последних сил. Его взгляд встретился с моим — на секунду, на вечность, на тот краткий миг, который я потом буду прокручивать в голове тысячи раз, пока не сотру до дыр. А потом он шагнул ко мне. Быстро. Резко. Как будто прыгнул в пропасть, зная, что там нет воды. Его руки взлетели к моему лицу — ладони легли на щеки, пальцы дрожали, но держали крепко. Он притянул меня к себе и впился в мои губы поцелуем. Отчаянный, горький, соленый от слез, которые наконец прорвались и потекли по его щекам, смешиваясь с нашим дыханием. Он целовал меня так, будто хотел запомнить вкус моих губ навсегда — вдавить его в свою память, как печать, как клеймо, как последнее, что он унесет с собой в могилу. Его язык скользнул в мой рот — горячий, влажный, с привкусом моей собственной спермы, которую он не успел сглотнуть. Я почувствовал эту горечь — буквальную и метафорическую — и мои руки сами собой легли на его талию, прижали к себе. Он всхлипнул в поцелуй, и я проглотил этот звук. Это длилось секунду. Или год. В подвале время текло иначе. Но вот он отстранился. Резко, как от ожога. Его руки упали с моего лица. Он отступил на шаг, потом еще на один. Его глаза — красные, опухшие, полные слез — смотрели на меня в последний раз. — Прощай, Хван Хёнджин. Он развернулся, схватил сумку и бросился к двери. Рванул ручку, распахнул ее и вылетел в коридор. Его шаги загрохотали по бетонным ступеням вверх. Дверь захлопнулась. Я остался стоять. Один. В тишине. С его вкусом на губах и его слезами на моих щеках. Я поднес руку к лицу — пальцы дрожали — и коснулся того места, куда он меня поцеловал. Губы горели. Как будто он оставил на них клеймо. В голове звенело. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрел на закрытую дверь и пытался понять, что, блядь, только что произошло. Он признался мне в любви. Он попросил кончить ему на лицо. Он поцеловал меня так, будто завтра не наступит. А потом сказал «прощай» и убежал. Какого хрена? Почему прощай? Я смотрел на закрытую дверь и пытался понять, что произошло. Мой мозг, натренированный на анализ поведения Со Чанбина, дал сбой. Я не понимал. Я знал о нем все — как он дышит, как смеется, как храпит, как чешет родинку под левым ухом, когда врет. Но я не знал, почему он убегает после каждого, блядь, сексуального контакта со мной. Это становилось традицией. Минет — побег. Минет с признанием в любви — побег с прощанием. Если мы когда-нибудь переспим по-настоящему, он, наверное, эмигрирует в Новую Зеландию и сменит имя. Я натянул джинсы. Медленно, как в замедленной съемке. Застегнул молнию — на этот раз ровно, потому что спешить было некуда. Вытер руку о свитер. Ноги сами понесли меня наверх. Я не помню, как поднялся по лестнице, как прошел через корпус журналистики, как вышел на улицу. Помню только холодный воздух, который ударил в разгоряченное лицо, и снег, падающий на волосы. Я не чувствовал холода. Я вообще ничего не чувствовал, кроме пустоты в груди. Теперь дыра стала еще больше. В нее мог поместиться весь подвал вместе с турником. Я шел в общежитие. Мимо библиотеки, где я сидел за три стола от него. Мимо столовой, где я считал, сколько раз он дотронется до своей шеи. Мимо арки, в которую он сворачивал, чтобы избежать меня. Все эти места теперь казались декорациями к фильму, который внезапно закончился на середине, и титры пошли не вовремя. Удар пришел, когда я сворачивал за угол у восточного крыла. Он был резким, профессиональным — прямо в скулу, с разворота, так что в глазах вспыхнули белые искры, а голова дернулась в сторону. Я пошатнулся, схватился за стену, чтобы не упасть. Перед глазами плыло. Скула горела так, будто к ней приложили раскаленную сковородку. Передо мной стоял Минхо. В этих своих дурацких кожаных штанах, которые, казалось, были приклеены к нему намертво. В растянутой черной футболке с каким-то идиотским принтом. Лицо перекошено яростью, глаза — два узких лезвия, рот искривлен в гримасе, которую я никогда раньше не видел. А я видел много его гримас — я же наблюдал за ним вместе с Феликсом. — Что ты сделал с Чанбином? — прошипел он. Я открыл рот, но не смог ничего сказать. Мой язык прилип к небу. Скула пульсировала болью, во рту появился металлический привкус — кажется, я прикусил щеку изнутри. — Он только что пробежал мимо меня, — продолжал Минхо, делая шаг вперед. Его кулаки были сжаты, костяшки побелели. — В слезах. Он даже не остановился. Я звал его — он не ответил. А потом вышел ты. Из того же корпуса. С таким же ебаным выражением лица. Что ты с ним сделал, больной ублюдок? Я молчал. Не потому что не хотел отвечать. А потому что не знал, что ответить. Что я сделал? Я позволил ему отсосать мне. Я кончил ему на лицо по его же просьбе. Я слушал, как он говорит, что любит меня. А потом он убежал, сказав «прощай», даже не дав мне шанса ответить. Как это объяснить человеку, который кажется только что сломал мне скулу? — Он мой лучший друг, — голос Минхо дрогнул, от сдерживаемой ярости. — Единственный человек, который терпит мое дерьмо уже четыре года. И если ты, сталкер хренов, обидел его, я тебя уничтожу. Ты понял? Я не Феликс. Я не буду милым. Я сломаю тебе не только скулу. Он снова замахнулся. На этот раз я успел среагировать — инстинкты, отточенные годами быстрого отступления при виде Чанбина, не подвели. Я перехватил его руку, вывернул, толкнул от себя. Минхо отлетел к стене, впечатался в нее спиной, но устоял на ногах. Его глаза расширились от удивления — он явно не ожидал, что тощий парень с худфака может сопротивляться. — Не трогай меня, — сказал я. Мой голос звучал чужим, хриплым, как будто я кричал несколько часов, хотя на самом деле молчал. — Ты ничего не знаешь. — Я знаю достаточно! — рявкнул он, потирая плечо. — Держись от него подальше, Хван. Иначе пожалеешь. Он сплюнул на землю — прямо возле моих ног — развернулся и ушел, громко топая своими тяжелыми ботинками. Каждый шаг отдавался у меня в голове, как удары молота. Я смотрел ему вслед, прижимая ладонь к горящей скуле, и чувствовал, как по лицу расползается опухоль. Я пошел дальше. Медленно, держась за стену, потому что голова кружилась — то ли от удара, то ли от голода, то ли от всего сразу. До общаги оставалось метров сто. Я почти дошел. И тут — шаги. Быстрые, легкие, не похожие на тяжелую поступь Минхо. Я поднял голову и увидел Феликса. Он вылетел из-за угла, оттуда же, куда только что ушел Минхо, и несся прямо на меня. Его веснушки горели на бледном лице, как россыпь маленьких пожаров. Глаза — огромные, полные слез и ярости. — Хёнджин! — закричал он, останавливаясь в метре от меня. Его голос сорвался на визг. — Как ты мог?! Как ты мог ударить Минхо?! Он мой парень! Ты ударил моего парня! Я смотрел на него. На его выбритые виски, которые уже начали отрастать. На футболку, в которой он ходил на тусовку. На слезы, бегущие по щекам и собирающиеся в ямочках подбородка. Мой лучший друг. Единственный человек, который понимал мое безумие. Который сам был таким же безумцем. Который сидел со мной на полу, ел холодный рамен и говорил, что я — его лучший друг. — Он первый меня ударил, — сказал я тихо. Губы еле шевелились, скула онемела. — Я просто оттолкнул его. — Он сказал, что ты напал на него! Что ты его избил! — Феликс всхлипнул. — Я видел синяк у него на плече! Он сказал, что ты псих, и я… я не верил, но теперь… — Ты веришь ему, — перебил я. — Ты веришь ему, а не мне? Феликс замер. Его губы задрожали. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Я… я не знаю, чему верить! — выкрикнул он. — Я люблю его, Хёнджин! Впервые в жизни кто-то любит меня в ответ! А ты… ты мой лучший друг, но ты всегда был странным. Я думал, это мило. Я думал, мы два психа против всего мира. Но может… может, ты реально ненормальный? Эти слова ударили больнее, чем кулак Минхо. Скула уже не чувствовалась. Вместо нее болело где-то глубже — там, где у нормальных людей находится сердце, а у меня уже два года находится алтарь Со Чанбина. Недавно к алтарю добавился еще и маленький уголок для Феликса. И оба рухнули одновременно. Я молчал. Смотрел на него. На веснушки. На слезы. На то, как он кусает губу — привычка, которую я знал так же хорошо, как привычку Чанбина накручивать волосы на палец. Я знал о Феликсе почти все. Не так досконально, как о Чанбине, но достаточно. И теперь он смотрел на меня с ужасом и сомнением. Как на чужого. Как на угрозу его новому, хрупкому счастью. — Скажи что-нибудь! — потребовал он, и его голос сорвался. — Скажи, что это неправда! Скажи, что ты не бил его! Я открыл рот. И ничего не сказал. А что я мог сказать? Что Чанбин сам встал передо мной на колени? Что он признался в любви? Что Минхо напал на меня, даже не спросив, что случилось? Что я просто защищался? Что Феликс, мой единственный друг, выбрал парня, с которым встречается две недели, вместо меня, с которым прошел через ад сталкерства и безумия? Стоило ли вообще говорить, если меня уже осудили? Феликс ждал. Его глаза бегали по моему лицу — по опухшей скуле, по прикушенной губе, по пустым, мертвым глазам. Он искал ответ. Искал оправдание. Искал хоть что-то, что позволило бы ему остаться на моей стороне. Я не дал ему этого. Я молча обошел его и пошел дальше. Мимо. В свою комнату. Где не было ни Чанбина, который убежал навсегда, ни Феликса, который предал меня ради придурка в кожаных штанах. — Хёнджин! — крикнул Феликс мне в спину. — Хёнджин, вернись! Пожалуйста! Я не обернулся. Потому что если бы обернулся, я бы, наверное, закричал. Или заплакал. Или сделал что-то еще более жалкое, чем просто уйти молча. А я, Хван Хёнджин, может, и псих, но у меня есть гордость. Остатки гордости, размазанные по грязному полу подвала вместе со спермой и слезами человека, которого я любил.

***

Я не помню, как добрался до комнаты. Ноги сами несли меня по лестнице, по коридору, мимо дверей, за которыми жили люди с нормальными жизнями, нормальными чувствами, нормальными отношениями. Я им завидовал. Раньше я просто их не замечал — они были фоном, статистами в моем персональном фильме о Со Чанбине. Теперь я их ненавидел. За то, что у них, наверное, все просто. Дверь моей комнаты закрылась за мной. Я прислонился к ней спиной и сполз на пол. Прямо там, где сидел несколько часов назад, до того как Феликс предал меня, до того как Минхо сломал мне скулу, до того как Чанбин сказал «прощай» и поцеловал меня так, будто завтра не наступит. Скула болела. Я потрогал ее — кровь уже налилась, кожа стала горячей и тугой. Будет синяк. Красивый, наверное, — фиолетовый с желтым по краям. Я всегда замечал синяки на других людях. На Чанбине. Однажды он пришел на пары с синяком на локте — упал с турника. Я тогда чуть не подошел, чтобы спросить, все ли в порядке. Но не подошел. Потому что боялся, что он снова скажет «здравствуйте» и посмотрит сквозь меня. Теперь он не смотрел сквозь. Он смотрел прямо. Он смотрел прямо, и в его взгляде было все — любовь, страх, отчаяние, нежность. А потом он просто ушел. Слезы потекли сами. Я не плакал два года. Серьезно. С тех пор как понял, что влюблен в Чанбина, мои слезные железы переключились в режим «только при просмотре видео с его смехом». Но сейчас они прорвались, как дамба. Горячие, соленые, они текли по щекам, собирались на подбородке, капали на пол. Плакать было больно. Скула горела от слез, глаза щипало, в носу хлюпало. Но сдерживать слезы было еще больнее — они давили изнутри, распирали грудную клетку, рвались наружу. Во мне рождалась тысяча рыданий, и они все хотели выйти одновременно. Я выл. Тихо, чтобы никто не услышал. Хотя кому слушать — сосед съехал два месяца назад, оставив только записку «ты странный». Я был странным. Я был ебанутым сталкером, который два года собирал информацию о человеке, которому на меня кажется совершенно плевать. Но сквозь слезы, сквозь боль в скуле, сквозь пустоту в груди — я думал. Мой мозг, даже сломленный, продолжал анализировать. Он сказал, что любит меня. Он сказал это дважды — один раз шепотом, и второй раз — в поцелуе, без слов, одними губами. Он сказал, что никогда меня не забудет. Он плакал. Разве так прощаются с человеком, которого использовали для эксперимента? Но с другой стороны — он убежал. Он сказал «прощай». Не «увидимся», не «давай поговорим завтра», а «прощай». Слово, которое говорят, когда закрывают дверь навсегда. Может, я действительно был для него пробным вариантом? Тренировочным манекеном, на котором можно отработать минеты и признания в любви, чтобы потом, с кем-то настоящим, не облажаться? Эта мысль ударила больнее, чем кулак Минхо. Больнее, чем все два года игнорирования. Потому что игнорирование — это пустота. А это — предательство. Он дал мне надежду. Он встал передо мной на колени. Он взял в рот мой член. Он поцеловал меня так, что я почувствовал себя живым впервые за два года. А потом — «прощай». Он поиграл со мной. Как кошка с мышкой. Я перестал плакать. Слезы кончились. Глаза опухли так, что я едва видел — мир превратился в мутное пятно, в котором расплывались очертания трещин на потолке. Трещина номер семь была на месте. Трещина номер четырнадцать — тоже. Я считал их, чтобы отвлечься. Не помогало. Внутри что-то щелкнуло. Если он может пользоваться мной — почему я не могу пользоваться им? Если для него я просто тело, на котором можно отрабатывать сексуальные фантазии, не думая о чувствах, — почему я не могу сделать то же самое? Я два года хотел его. Два года фантазировал о том, как его губы касаются меня, как его руки сжимают мои бедра, как он стонет мое имя. Он дал мне попробовать — и отнял. Теперь я возьму сам. Решение пришло пьяное, хотя я еще не пил. Но мозг уже работал в аварийном режиме. Я встал. Пошатнулся — ноги затекли от сидения на полу. Подошел к зеркалу. Посмотрел на себя. Опухшее лицо, красные глаза, синяк на скуле, который уже наливался фиолетовым. Волосы всклокочены, губы искусанные, на подбородке — размазанная слюна. Я надел джинсы, натянул первую попавшуюся футболку — кажется, она была чистой, но я не проверял. Вышел из комнаты. В коридоре было пусто. Часы показывали что-то около полуночи — нормальные люди спали или готовились к экзаменам. А я шел в круглосуточный магазин на углу, где продавали алкоголь несовершеннолетним и не спрашивали документы. Мне двадцать два, но выгляжу я на семнадцать, особенно с заплаканным лицом. Но сегодня мне было все равно. Магазин встретил меня ярким светом и скучающим кассиром, который даже не поднял головы, когда я вошел. Я никогда не покупал алкоголь. Серьезно. За все два года в универе я не выпил ни капли, потому что боялся, что пьяный могу натворить глупостей — например, подойти к Чанбину и рассказать ему все. Теперь мне нечего было терять. Он уже убежал. Я стоял перед полкой с бутылками и не знал, что выбрать. Виски? Водка? Соджу? В дорамах герои всегда пьют соджу, когда у них разбито сердце. Я взял бутылку — зеленую, с каким-то фруктовым вкусом, потому что на этикетке был персик, а персик напоминал мне о лете, когда я впервые увидел Чанбина. Кассир пробил бутылку, не глядя на меня. Я заплатил, взял пакет и вышел. На улице все еще шел снег. Я открыл бутылку прямо там, у входа в магазин, и сделал глоток. Он обжег горло. Я закашлялся, но сделал еще глоток. И еще. И еще. За минуту я осушил треть бутылки. В голове зашумело, ноги стали ватными, а мысли — еще более безумными, чем обычно. Я пошел обратно в общагу. Бутылка болталась в руке. Снег падал на волосы, таял, тек по лицу, смешиваясь с остатками слез. Я не чувствовал холода. Алкоголь сделал свое дело — внутри разливалось тепло, ложное, обманчивое, но тепло. В комнате я допил еще треть. Мир стал мягким, размытым, как старая фотография. Боль в скуле притупилась. Боль в груди — тоже. Я сидел на полу, смотрел на бутылку и думал о том, что Чанбин сейчас, наверное, в своей комнате. Один. Или не один? Может, он уже нашел кого-то другого, для кого я был тренировкой? Может, он сейчас с кем-то, кому он смотрит в глаза и говорит «я люблю тебя» без «прощай» в конце? От этой мысли я сделал еще глоток. Бутылка почти опустела. Я чувствовал, как алкоголь растекается по венам, как мозг отключается по частям — сначала зона ответственности за стыд, потом зона страха, потом зона здравого смысла. Осталась только зона «я хочу Чанбина», и она горела ярче, чем когда-либо. Мысль пришла внезапно, как вспышка. Если он может пользоваться мной для своих фантазий — я могу пользоваться им для своих. Я два года представлял, как он трахает меня. Как его член входит в меня, как он стонет, как его пальцы сжимают мои бедра. Он «занял» у меня минет. Дважды. Теперь моя очередь. Я встал. Пошатнулся, схватился за стол. Бутылка упала, остатки соджу разлились по полу. Мне было плевать. Я стянул джинсы, футболку, трусы. Голый, пьяный, с синяком на скуле и стояком, который появился от одной мысли о Чанбине, я побрел в душ. Вода была холодной, но я почти не чувствовал. Я стоял под струями, держась за стену, чтобы не упасть, и пытался вспомнить, как это делается. Опыта у меня было мало — только мои собственные пальцы, когда я представлял, что это Чанбин. Но сейчас мне нужно было подготовиться по-настоящему. Я нащупал на полке гель для душа — не самый лучший выбор, но другого не было. Выдавил на пальцы. Прислонился лбом к холодной плитке и начал. Неумело, торопливо, морщась от дискомфорта. Алкоголь притуплял ощущения, но не настолько, чтобы это было приятно. Я давился стонами, кусал губы, старался расслабиться. Получалось плохо, но я был слишком пьян и слишком отчаян, чтобы остановиться. Когда мне показалось, что достаточно, я выключил воду. Вытерся кое-как — полотенце пахло плесенью, но мне было все равно. Пошел в комнату. Открыл шкаф. Вытащил первое, что попалось под руку — широкую черную футболку с каким-то идиотским принтом. Надел ее. Она была достаточно длинной, чтобы прикрыть задницу, но только если я не поднимал руки. Штаны? Нет. Зачем? Я шел к Чанбину, чтобы он меня трахнул. Штаны только мешали бы. Я посмотрел на себя в зеркало. Опухшие глаза, синяк на скуле, мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Футболка висела мешком, но когда я двигался, она задиралась, открывая бедра. И белье. Его подарил мне Феликс на прошлый день рождения, со словами: «Когда-нибудь ты встретишь кого-то, перед кем захочешь это надеть». Я тогда посмеялся и закинул его в дальний угол шкафа. А сегодня, в пьяном угаре, я его надел. Черное, кружевное, откровенное — оно почти ничего не скрывало. Мой член топорщил тонкую ткань, и это выглядело так непристойно, что даже я, пьяный в хлам, смутился. Но отступать было поздно. Я вышел в коридор. Босиком, в одной футболке и порнушном белье, с синяком на лице и стояком в штанах (точнее, в кружевах). Шел, держась за стену, чтобы не упасть. Ступни мерзли на холодном линолеуме, но мне было плевать. Я считал двери. Комната Чанбина была в конце коридора. Дверь. С облупившейся краской и номером 317. Я поднял руку и постучал. Не громко, но настойчиво. Раз, два, три. Тишина. Потом шаги. Легкие. Я узнал бы их из тысячи. Дверь открылась. Чанбин стоял на пороге. В серой футболке и спортивных штанах. Волосы взъерошены, глаза красные — то ли не спал, то ли плакал, то ли и то и другое. Он посмотрел на меня — сначала в лицо, потом вниз, потом снова в лицо. Его глаза расширились. — Уходи, — сказал он резко, отводя взгляд. — Пожалуйста. Просто уходи. — Не-а-е-т, — пьяно протянул я, поднимая руку и опираясь на косяк двери. Футболка задралась, открывая бедро и край кружевного белья. Я заметил, как его взгляд дернулся вниз, потом снова вверх. — Ты че такой грубый, а? Чанбин смотрел на меня как ошпаренный. Его лицо меняло цвет — с бледного на красный, с красного на пунцовый. Он сглотнул. Его кадык дернулся. Я опустил взгляд на себя. Ну да. Я забыл надеть штаны. И да, на мне то самое белье, которое выглядело так, будто его сняли с порноактера. Кружева обтягивали мой член, который уже почти полностью встал, и очертания были видны во всех деталях. Ну и что? Я пришел сюда именно за этим. — Ты уже видел мой член, — сказал я, шагнув вперед и чуть не споткнувшись о порог. Улыбка сама собой расползлась по моему лицу — пьяная, глупая, но на опухших от слез глазах она выглядела скорее жутко. — А я твой не видел. Несправедливо, правда? Я сделал еще шаг. Чанбин отступил. Его спина уперлась в стену прихожей. Он смотрел на меня огромными глазами, в которых плескалась паника, но под ней — что-то еще. Что-то темное, голодное, что он пытался скрыть. — Ты че, крутой думаешь такой? — я ткнул пальцем ему в грудь, но промахнулся и ткнул в плечо. — Я может тоже хочу. Так же, как ты. Отсосать тебе. И все такое. И поскакать на твоем… Я не договорил, потому что Чанбин схватил меня за локоть, втянул внутрь комнаты и захлопнул дверь. Схватил с кровати плед и швырнул в меня. Плед упал на плечи, но я не стал его удерживать — он сполз на пол. — …члене, — закончил я, оглядываясь. Комната Чанбина действительно изменилась с тех пор, как я видел ее в последний раз — через замочную скважину, полгода назад. На стене появился новый постер, на столе — стопка книг, которых раньше не было. — Ой. Твоя комната изменилась. Кстаааатииии… Я покачнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть. Чанбин стоял у двери, сжимая кулаки, и смотрел на меня. Его лицо было маской — но я видел, как бьется жилка на его шее. Как дрожат его руки. Как он кусает губу изнутри. — Ты такой странный, — продолжил я заплетающимся языком. — Я два года тебя люблю. Два года желаю. А ты… ты такой злой оказался. Сердце мне разбил. Я схватился за край своей футболки и сжал ткань в кулаке. Рванул в сторону Чанбина, протягивая ему воображаемый кусок. — На, возьми. Мне больше не нужно. Мое сердце. Ткань затрещала. Я, видимо, дернул слишком сильно, и футболка порвалась по шву — от ворота до середины груди. Треск был громким, почти комичным. Ткань разошлась, обнажая мою грудь — влажную после душа, с проступающими ребрами (я почти не ел последние дни), с сосками, которые сжались от холода и возбуждения. — Ооййййй, — протянул я, глядя вниз на порванную футболку, а потом на Чанбина. Чанбин смотрел. Его взгляд был прикован к моей обнаженной груди, к кружевному белью, к стояку, который уже невозможно было игнорировать. Его дыхание сбилось. Он сглотнул. Его руки, сжатые в кулаки, побелели от напряжения. Я улыбнулся. Пьяно, криво, но торжествующе. — Ну так что, Со Чанбин? — спросил я, делая еще один нетвердый шаг к нему. — Покажешь мне свой член? Или опять убежишь? Чанбин не ответил. Просто стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел на меня так, будто я был призраком, который материализовался в его комнате, чтобы свести его с ума. Может, так и было. Я чувствовал себя призраком — невесомым, пьяным, существующим где-то между реальностью и тем адом, в который превратилась моя жизнь за последние два часа. — Ты чего молчишь? — я шагнул к нему, но ноги не слушались. Левая поехала по линолеуму, правая запнулась о край помятого пледа, который все еще валялся на полу, и я полетел вперед. Чанбин рефлекторно выставил руки и поймал меня — мои ладони впечатались в его грудь, а лицо оказалось в опасной близости от его лица. Я чувствовал его дыхание — горячее, сбивчивое, пахнущее мятной жвачкой. Кажется такой же, которую я носил с собой, чтобы когда-нибудь протянуть ему. Ирония. — Хёнджин, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Ты пьян. Тебе нужно… — Мне нужно отсосать тебе, — перебил я, пытаясь опуститься на колени. Получилось не очень — я скорее рухнул, больно ударившись коленями о пол, но даже не заметил этого. Мои руки потянулись к его спортивным штанам, пальцы неловко заскребли по резинке. — Давай. Я хочу. Я два года хотел. Дай мне. Чанбин схватил меня за запястья. Его хватка была крепкой, но не грубой — как будто он боялся сделать мне больно, но еще больше боялся отпустить. Я чувствовал, как дрожат его пальцы. Его пульс — я слышал его даже сквозь шум собственной крови в ушах — зашкаливал. Минимум сто двадцать ударов в минуту. — Прекрати, — прошептал он, но его голос сорвался, когда я, не слушая, рванул резинку его штанов вниз. Ткань подалась, открывая его белье — обычное, серое, с маленькой дырочкой на поясе. Я заметил эту дырочку. Даже сейчас мой мозг работал как проклятый сканер. Под бельем уже все было готово. Его член стоял так, что ткань натянулась до предела, очерчивая каждую деталь. Я видел его впервые. Не на фотографиях, не в фантазиях, а вживую, в двадцати сантиметрах от моего лица. Он был… идеальным. Конечно, блядь, идеальным. У Со Чанбина все было идеальным, даже член. Толстый, с выступающей веной сбоку, головка уже влажная, проступающая темным пятном на серой ткани. Я потянулся к нему губами, но промахнулся. Алкоголь сделал из меня марионетку с оборванными нитями — моя голова качнулась влево, и я ткнулся носом в его бедро. Чанбин дернулся, как от удара током, и отступил на шаг, вжимаясь в дверь еще сильнее, хотя дальше уже было некуда. — Хёнджин, пожалуйста, — его голос был хриплым, почти умоляющим. — Остановись. Ты не понимаешь, что делаешь. — Понимаю, — пробормотал я, пытаясь подняться. Колени подвели — я снова рухнул, на этот раз уткнувшись лицом прямо в его пах. Член сквозь ткань уперся мне в щеку, горячий и твердый, и я застонал от одного этого прикосновения. Чанбин зашипел сквозь зубы, его бедра дернулись вперед — рефлекторно, против воли. Я почувствовал, как его пальцы впились в мои плечи, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли, наоборот, удержать. — Блядь, — выдохнул он. — Блядь, блядь, блядь. Я потерся щекой о его стояк, как кот, ластящийся к хозяйской ноге, и попытался поймать губами очертания головки через ткань. Получилось мокро, неуклюже, с привкусом стирального порошка. Чанбин застонал — низко, гортанно, и этот звук прошел по моему телу, как электрический разряд. Я хотел услышать его снова. Хотел, чтобы он стонал громче, чтобы забыл обо всем, кроме моего рта на своем члене. Я дернул его белье вниз. На этот раз получилось — ткань соскользнула, и его член вырвался на свободу, качнувшись прямо перед моим лицом. Боже. Я видел его так близко, что мог рассмотреть каждую деталь — вену, пульсирующую сбоку, каплю смазки, блестящую на головке, маленькую родинку у основания, о которой я не знал, потому что никогда не видел его голым. Я открыл рот и подался вперед, но Чанбин вдруг дернул меня вверх — сильно, отчаянно, за плечи. Я взлетел, пошатнулся, врезался в него, и мы оба рухнули. Он успел развернуться, так что я упал на него, а не на пол. Мы оказались на его кровати — я сверху, прижимая его к матрасу своим телом, порванная футболка задралась до подмышек, кружевное белье терлось о его голый живот, мой член прижимался к его члену через тонкую ткань. Чанбин замер подо мной. Его глаза были огромными, черными от расширенных зрачков, рот приоткрыт, дыхание — рваное, горячее. Его руки лежали на моих бедрах, пальцы впивались в кожу, но он не двигался. Каждый мускул его тела был напряжен до предела — я чувствовал это всем собой. Его живот — твердый, дрожащий — под моим пахом. Его грудь — вздымающаяся, с бешено бьющимся сердцем под ребрами. Его бедра — каменные, сжатые, как будто он из последних сил удерживал себя от того, чтобы не начать двигаться. Я попытался приподняться, чтобы стянуть с себя белье, но руки не слушались. Пальцы соскальзывали с кружев, я дергался, терся о него, и каждое мое движение вызывало у него новый стон — сдавленный, сквозь стиснутые зубы. Я хотел сесть на него сверху, хотел почувствовать его внутри, как представлял сотни раз, но мое тело было слишком пьяным, слишком неуклюжим. Я скатился с него, больно ударившись локтем о стену, и снова потянулся к его паху, на этот раз пытаясь взять член в руку. — Хёнджин, угомонись, пожалуйста, — выдохнул Чанбин, перехватывая мои запястья и прижимая их к матрасу по обе стороны от моей головы. Он навис надо мной — взъерошенный, красный, с припухшими губами и диким, затравленным взглядом. Его член все еще стоял, упираясь мне в бедро, горячий и мокрый от смазки. — Не надо этой жалости. Иначе я поверю, что все может быть взаимно. Я смотрел на него снизу вверх. На его дрожащие губы. На слезы, которые он пытался сдержать. На жилку, пульсирующую на шее. Мой пьяный мозг фиксировал только детали, все остальное тонуло в алкогольном тумане. Жалость. Он думал, это жалость. — Отпусти, — прохрипел я, дергая руками. — Отпусти меня, блядь. — Нет. Ты пьян. Ты не соображаешь, что делаешь. Утром ты пожалеешь. Утром ты возненавидишь меня за то, что я воспользовался… Я рванулся сильнее. Алкоголь притупил боль, но не лишил меня силы отчаяния. Одно запястье выскользнуло из его хватки — его пальцы вспотели, и я воспользовался этим. Резко перевернулся, толкая его в грудь. Чанбин, не ожидавший такого от пьяного тела, потерял равновесие и рухнул на спину. Я тут же взобрался на него сверху, оседлав его бедра. — Хёнджин, слезь! — он попытался столкнуть меня, его руки уперлись в мои плечи, но я вцепился в его футболку, как утопающий в спасательный круг. Ткань затрещала. Я не отпускал. — Нет, — выдохнул я ему в лицо. — Ты два раза сбежал. Третий раз я тебе не дам. Слышишь? Не дам. Он извивался подо мной, пытаясь сбросить меня, как норовистый конь, но я держался. Мои бедра сжимали его торс, колени вдавливались в матрас, кружевное белье — мокрое, неудобное — терлось о его голый живот. Его член, все еще твердый, упирался мне в задницу через тонкую ткань, и каждое его движение заставляло головку тереться о кружева, вырывая из его груди сдавленные, полузадушенные стоны. — Слезь, пожалуйста, — его голос сорвался, когда я качнул бедрами, притираясь к нему. — Я не… я не смогу… блядь… — Вот и не сдерживайся, — прошептал я, наклоняясь к его лицу. Он отвернулся. Отвернулся, сука. Как тогда, в коридорах, когда смотрел сквозь меня. Что-то внутри меня щелкнуло — то ли алкоголь, то ли два года накопленной боли, то ли все сразу. Я схватил его за подбородок, разворачивая лицо к себе. Его глаза были зажмурены, ресницы мокрые, губы сжаты в тонкую линию. — Посмотри на меня, — потребовал я. Он мотнул головой. — Посмотри на меня, Со Чанбин! Он открыл глаза. В них плескалось столько всего — страх, желание, отчаяние, надежда, — что у меня перехватило дыхание. Я видел этот взгляд раньше. На лекции по современной поэзии, когда он повернулся в мою сторону, и мне показалось, что на его губах мелькнула усмешка. Тогда я списал это на воображение. Я прижался своими губами к его. Ворвался в его рот языком, он всхлипнул, попытался отвернуться снова, но я держал его лицо, и мой язык уже скользил по его зубам, по небу, сплетался с его языком — горячим, влажным, с привкусом мятной жвачки и слез. Он застонал в мой рот, и его тело обмякло подо мной. Сопротивление рухнуло, как карточный домик. Я торжествовал. Пьяно, глупо, но торжествовал. Я чувствовал, как его руки, которые только что пытались столкнуть меня, теперь вцепились в мои бедра, притягивая ближе. Его пальцы сжали мою задницу через кружево, и я застонал, не разрывая поцелуя. А потом мир перевернулся. Буквально. Чанбин рванулся вверх, обхватил меня за талию и в одно движение подмял под себя. Я оказался на спине, вдавленный в матрас тяжестью его тела. Его колени раздвинули мои бедра, его член — горячий, твердый, мокрый — уперся в кружево, которое теперь было единственной преградой между нами. Он навис надо мной, тяжело дыша, его глаза горели тем самым безумием, которое я так хорошо знал — потому что видел его в зеркале каждый день последние два года. — Ты сам этого хотел, — прохрипел он, и его голос был низким, опасным, совершенно не похожим на того Чанбина, который смеялся на лекциях и стыдливо убегал после минета. Это был другой Чанбин. Тот, который прятался под маской души компании. Тот, который боялся собственных желаний. Тот, который сейчас смотрел на меня так, будто хотел сожрать целиком. — Да, — выдохнул я. — Хотел. Всегда хотел. Только тебя. Он сдернул с меня остатки порванной футболки — ткань затрещала и отлетела куда-то в угол. Его руки прошлись по моей груди, животу, остановились на бедрах. Он посмотрел на кружевное белье — мокрое, растянутое, почти ничего не скрывающее — и усмехнулся. — Красивое, — сказал он хрипло. — Но мешает. Он стянул белье вниз — неаккуратно, торопливо, кружево врезалось в кожу, но мне было плевать. Мой член наконец освободился, шлепнув по животу, мокрый от смазки, пульсирующий. Чанбин посмотрел на него, облизнулся — рефлекторно, и перевел взгляд на мое лицо. — Ты точно хочешь этого? — спросил он, и в его голосе снова появилась та самая уязвимость, которая разбивала мне сердце. — Потому что если мы это сделаем… я уже не смогу притворяться. Не смогу делать вид, что ты для меня никто. Не смогу убегать. Ты понимаешь? — Я понимаю только то, что если ты сейчас не окажешься внутри меня, я, блядь, умру, — проскулил я, и это было самое честное, что я говорил за последние два года. — Пожалуйста, Чанбин. Я готовился. Для тебя. Его зрачки расширились еще больше — теперь радужка умбры была не видна, только черная бездна, в которой я готов был утонуть. Он выдохнул что-то похожее на «блядь, ты меня убьешь» и потянулся к тумбочке. Достал презерватив и смазку — обычную, аптечную, без изысков. «У него есть смазка. Значит, он тоже думал об этом. Готовился. Возможно, дрочил с ней, представляя меня». От этой мысли мой член дернулся, выпуская новую каплю смазки. Чанбин раскатал презерватив — быстро, умело, его пальцы дрожали, но движения были уверенными. Потом выдавил смазку на пальцы, согрел ее в ладони и посмотрел на меня. — Я постараюсь быть осторожным, — сказал он. — Но если будет больно — скажи. Я остановлюсь. — Не вздумай останавливаться, — ответил я. — Даже если я буду кричать «хватит». Я вру. Я всегда вру, когда мне хорошо. Он хмыкнул — то ли смеялся, то ли нервничал — и приставил головку к входу. Я почувствовал давление — горячее, твердое, неумолимое. Задержал дыхание. Мои руки вцепились в простыню. Он вошел медленно. Очень медленно. Сантиметр за сантиметром. Я чувствовал, как он растягивает меня, как его член заполняет пустоту, которую я два года пытался затыкать одними только пальцами. Это было больно — я был недостаточно подготовлен, алкоголь притупил ощущения, но не настолько, — и одновременно это было лучшее, что я чувствовал в жизни. Потому что это был он. Со Чанбин. Внутри меня. — Блядь, — выдохнул он, останавливаясь на полпути. Его лоб блестел от пота, руки дрожали. — Ты такой узкий. Я боюсь сделать тебе больно. — Мне не больно, — соврал я. Было больно. Но эта боль была слаще всего, что я испытывал раньше. — Правда, не больно. Он качнул бедрами — пробно, осторожно. Я застонал, и этот стон, кажется, сломал в нем последние барьеры. Он начал двигаться. Медленно, глубоко, с каждым толчком входя все дальше, пока не погрузился полностью. Я чувствовал его всего — каждую вену, каждую пульсацию, каждое движение. Его руки держали мои бедра, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки, которые я потом буду рассматривать в зеркале и улыбаться, как идиот. Он наращивал темп. Его движения становились резче, глубже, отчаяннее. Он наклонялся, целовал мою шею, ключицы, соски — мокро, жадно, кусаясь. Я вцепился в его спину, оставляя ногтями красные полосы на лопатках. Его стоны смешивались с моими, и в этой какофонии звуков я слышал только одно — «наконец-то, наконец-то, наконец-то». — Я люблю тебя, — прохрипел я, когда его член задел что-то внутри, от чего перед глазами вспыхнули звезды. — Я так сильно тебя люблю. — Я тоже, — выдохнул он, ускоряясь. — Я так боялся, что ты поймешь, какой я на самом деле, и уйдешь. — Какой? — На всю голову ебанутый. Я засмеялся — пьяно, хрипло, сквозь стоны. А потом он сделал что-то такое своим членом, что смех превратился в крик, и я кончил. Без прикосновений к себе, просто от того, что он был внутри, от его слов, от двух лет ожидания, которые наконец закончились. Сперма выплеснулась на мой живот, на его грудь, на простыни — горячая, липкая. Чанбин сделал еще несколько резких толчков и кончил следом, с глухим стоном уткнувшись лицом в мое плечо. Я чувствовал, как его член пульсирует внутри меня, как его тело содрогается в оргазме, и это было самое прекрасное, что я ощущал в своей ебаной жизни. Он рухнул на меня, тяжелый, мокрый, дрожащий. Его дыхание обжигало мою ключицу. Мой член все еще подергивался, прижатый между нашими животами. Комната пахла сексом, потом, кокосовым шампунем и моей пьяной глупостью. Мы лежали молча. Его вес вдавливал меня в матрас, и это было лучшее одеяло в мире. Я запустил пальцы в его волосы — мокрые, спутанные — и гладил. Настоящий. Живой. Мой. — Ты не убежишь утром? — спросил я шепотом. — Нет, — ответил он, не поднимая головы. — Я больше никогда от тебя не убегу. Обещаю. Только… — Что? — Верни мои вещи. Пожалуйста. Это реально крипово, Хёнджин. Я рассмеялся. Смех отозвался болью в скуле, в пояснице, в заднице, везде. Но мне было плевать. Он закатил глаза, но улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у глаз собирались морщинки. И я понял, что даже если завтра я проснусь с адским похмельем, с синяком на пол-лица и с болью во всех местах — это будет лучшее утро в моей жизни. Потому что я, Хван Хёнджин, сталкер, псих и просто сучка, наконец-то получил то, чего хотел два года. Со Чанбина. Целиком.

***

Я проснулся от того, что кто-то смотрел на меня. Это не было паранойей — за два года сталкерства я развил шестое чувство на направленные взгляды. Особенно если эти взгляды принадлежали Со Чанбину. Я открыл глаза и увидел его лицо в десяти сантиметрах от моего. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня так, будто я был восьмым чудом света. — Ты пялишься, — прохрипел я. Голос был как у курильщика с сорокалетним стажем, хотя я ни разу не курил. Наверное, от криков ночью, которые, как я смутно помнил, включали слова «да», «еще», «блядь» и «я люблю тебя, не останавливайся». В разных комбинациях. — Я два года пялюсь, — ответил Чанбин, и уголки его губ дернулись вверх. — Просто теперь ты об этом знаешь. Я моргнул. Переварил эту информацию. Со Чанбин, человек, который два года смотрел сквозь меня — признался, что тоже пялился. Два года. Взаимно. Мы были двумя идиотами, которые играли в гляделки через всю аудиторию и думали, что второй не замечает. — Подожди, — я попытался сесть, но тело отозвалось болью во всех местах, о существовании которых я раньше не подозревал. Особенно в заднице. Я застонал и рухнул обратно на подушку. — Ты хочешь сказать, что эти два года, пока я следил за каждым твоим движением, изучал все твои привычки, ты тоже… крал мои вещи, только чтобы чувствовать запах и быть рядом? — Нет, — Чанбин фыркнул. — Я не псих. Я просто запомнил, в какие дни ты сидишь в библиотеке, и специально выбирал стол напротив. Я знал, что ты смотришь, и делал вид, что не замечаю. Мне нравилось, что ты смотришь. Это было… единственное, что давало мне надежду. — Надежду на что? — На то, что я тебе не безразличен. — Он опустил глаза, его щеки порозовели. — Я был уверен, что такой, как ты, никогда не обратит внимания на такого, как я. Ты красивый, загадочный, все на тебя оборачиваются. А я просто громкий идиот, который не умеет вовремя заткнуться. Когда ты сказал «привет» в первый раз, я так испугался, что ответил «здравствуйте». Я потом неделю не мог себе этого простить. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то тает. Два года я думал, что он меня презирает. Два года я был уверен, что мое существование для него — досадная помеха. А он, оказывается, боялся. Так же, как я. Мы оба были двумя испуганными идиотами, которые прятались за стенами собственного страха и делали вид, что не хотим друг друга. — Ты идиот, — сказал я. — Знаю, — согласился он. — Я люблю тебя. — Знаю. — Он улыбнулся. — Ты кричал это ночью. Раз пять. И еще что-то про мамочку. Я застонал и закрыл лицо руками. Блядь. Опять «мамочка». Это станет традицией. Прежде чем я успел провалиться сквозь матрас от стыда, в дверь постучали. Забарабанили так, будто снаружи был отряд спецназа, а не студент общаги в девять утра воскресенья. — Чанбин! Открывай! Я знаю, что он у тебя! — голос Минхо был похож на скрежет металла. — И Феликс со мной! Он плачет! Открывай, или я выломаю дверь! Чанбин вздохнул, посмотрел на меня, потом на дверь. — Он выломает, — сказал я. — Я видел, как он однажды выломал дверь в туалете, потому что там застрял его телефон. Он реально псих. — Я знаю, — Чанбин встал, натянул спортивные штаны, бросил мне свою футболку. — Он мой лучший друг. Прикройся. Я натянул футболку с надписью «I'm not loud, you're just old». Она пахла им — кокосом, потом, сексом. Я уткнулся носом в воротник и чуть не застонал от удовольствия. Чанбин открыл дверь. На пороге стоял Минхо — в своих дурацких кожаных штанах, кажется теперь он их никогда не снимет, с таким выражением лица, будто он собирался кого-то убить, но еще не решил кого. За его спиной маячил Феликс — с красными глазами, опухшим лицом и пакетом каких-то булочек в руках. Увидев меня в кровати Чанбина, в его футболке, с синяком на скуле и, судя по всему, счастливым выражением лица, Феликс всхлипнул и бросился ко мне. — Хёнджин! — он рухнул на кровать рядом со мной и обнял так крепко, что у меня хрустнули ребра. — Прости меня! Прости, прости, прости! Я идиот! Я поверил Минхо, а он… он… — Феликс повернулся к Минхо и ткнул в него пальцем. — Ты! Ты мне соврал! Ты сказал, что Хёнджин напал на тебя! Минхо стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел в пол. Его челюсть была сжата, скулы играли желваками. Он выглядел как человек, которого заставили есть лимон целиком, вместе с кожурой. — Я… — начал он и замолчал. Переступил с ноги на ногу. Его кожаные штаны скрипнули. — Я ошибся. — Ошибся?! — Феликс вскочил с кровати. — Ты ударил моего лучшего друга! Посмотри на него! У него синяк размером с мандарин! И ты сказал мне, что это он на тебя напал! Ты манипулятор, Ли Минхо! — Я знаю, — буркнул Минхо. — Я мудак. Ты это уже говорил. Раз пятьдесят за утро. — И скажу еще пятьдесят! — Феликс топнул ногой. — А теперь извинись перед ним! Немедленно! Минхо поднял глаза. Посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, но в нем не было той ярости, что вчера. Только усталость и что-то еще — что-то похожее на стыд. Он подошел к кровати, остановился в метре. — Хван Хёнджин, — сказал он, и его голос звучал так, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. — Я приношу свои извинения за то, что ударил тебя. Это было… необоснованно. Я увидел Чанбина в слезах, и решил, что ты его обидел. Я не знал, что вы… — он запнулся, посмотрел на Чанбина, потом на меня. — Я не знал, что это взаимно. Чанбин, стоявший у двери, смотрел на Минхо взглядом, который я мог описать только как «я тебя люблю, но сейчас я готов тебя убить». Его руки были скрещены на груди, челюсть сжата, глаза сужены. Он ничего не говорил, но его молчание было громче любого крика. — Ты ударил моего… парня? — сказал он наконец. Голос был тихим, но в нем звенела сталь и от этого внизу живота снова разгорелся пожар. Минхо опустил голову. Я впервые видел, чтобы он выглядел… маленьким. Ли Минхо, который всегда был колючим, саркастичным, неуязвимым, сейчас стоял с поникшими плечами и не мог поднять глаза. — Я знаю, — повторил он. — Я облажался. Я… я испугался. За тебя. Ты мой лучший друг, Чанбин. Когда ты прибежал вчера в таком состоянии, я подумал, что он сделал тебе что-то плохое. Что он воспользовался тобой. Я не мог… я не мог допустить, чтобы кто-то обидел тебя. Даже если это был Хван Хёнджин. — Он не обижал меня, — голос Чанбина дрогнул. — Он единственный, кто никогда меня не обижал. Даже когда я два года делал вид, что его не существует. Даже когда я убегал после каждого… контакта. Он все равно возвращался. Он все равно был рядом. А ты… ты ударил его, даже не спросив, что случилось. — Я знаю, — в третий раз сказал Минхо, и его голос сорвался. — Я идиот. Я всегда был идиотом. Особенно когда дело касается чувств. Я не умею… выражать их. Я не умею говорить «я волнуюсь», «я боюсь», «ты мне дорог». Вместо этого я бью людей в лицо. Это моя проблема. Я работаю над ней, понятно? Феликс, который все это время стоял рядом и кусал губу, вдруг шагнул к Минхо и взял его за руку. Минхо дернулся. Его пальцы сжались вокруг пальцев Феликса так крепко, будто он боялся, что тот исчезнет. — Он правда работает, — тихо сказал Феликс, глядя на меня. — Он рассказал мне все. Про анонимные сплетни. Про то, что это он писал те комментарии. Я уставился на Минхо. Мой мозг, все еще похмельный и не до конца проснувшийся, пытался обработать эту информацию. — Погоди, — сказал я. — Те комментарии в университетском сообществе? «Видели этих сучек с худфака?» Это ты писал? Минхо покраснел, покраснел как школьница. Его уши стали цвета спелого томата. — Я… — он замялся, посмотрел на Феликса, потом в пол, потом в потолок. — Да. Это был я. — Зачем?! — хором спросили мы с Чанбином. Минхо вздохнул так тяжело, будто ему на плечи положили мешок с кирпичами. — Потому что я влюблен в Феликса уже полтора года, — выпалил он. — Полтора года, блядь! Я увидел его на первом курсе — он стоял в очереди в столовой и смеялся над чем-то в телефоне, и у него были эти дурацкие веснушки, и он уронил поднос, и все на него смотрели, а он просто рассмеялся еще громче. И я понял, что пропал. Но я не знал, как подойти. Я не умею. Я умею только хамить, и делать вид, что мне все равно. Поэтому я… я следил за ним. Узнал, что он дружит с тобой. Узнал, что вы оба странные и вечно ходите вместе. И я начал писать эти комментарии, потому что… потому что это был единственный способ говорить о нем. О вас. О том, какие вы… красивые. И странные. И я хотел быть частью этого, но не знал как. В комнате повисла тишина. Феликс смотрел на него. Его веснушки горели на бледном лице, глаза блестели от слез, губы дрожали. А потом он рассмеялся. Тем звонким смехом, который Минхо называл «как колокольчик». — Ты идиот, — сказал Феликс. — Ты самый большой идиот, которого я встречал. И я тебя люблю. Мы созданы друг для друга. Он бросился к Минхо и поцеловал его. Прямо посреди комнаты Чанбина, при свидетелях. Минхо замер на секунду, а потом ответил — неуклюже, жадно. Чанбин посмотрел на меня. Я посмотрел на него. — У нас странные друзья, — сказал он. — У нас странные мы, — ответил я. Он улыбнулся, подошел к кровати, сел рядом и взял мою руку. Его пальцы переплелись с моими — тепло, надежно, правильно. Когда Минхо и Феликс наконец отлипли друг от друга (это заняло неприлично много времени), Феликс повернулся ко мне. Его губы были красными, глаза сияющими, веснушки — как маленькие солнца. Он шагнул ко мне, наклонился и чмокнул в щеку — в ту, что была без синяка. Его губы были мягкими и пахли клубничным блеском. Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Феликс улыбнулся и обнял меня. Осторожно, помня о синяках и ночных подвигах. Чанбин все еще держал мою руку. Минхо стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел так, будто не знал, куда себя деть. — Ладно, — сказал я, глядя на эту странную компанию. — Кажется, все случилось. Мы все психи. Мы все влюблены. И мы все здесь. В одной комнате. — И с булочками, — добавил Феликс, поднимая пакет, который все еще держал в руке. — Я купил их, чтобы задобрить тебя. Они с кремом. Твои любимые. Я посмотрел на булочки. Потом на Феликса. Потом на Чанбина, который смотрел на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Потом на Минхо, который все еще был красным и смущенным, но уже не выглядел так, будто хочет провалиться сквозь землю. — Знаете, — сказал я. — Я думал, что счастье — это когда Со Чанбин наконец перестанет смотреть сквозь меня. Но, кажется, счастье — это еще и когда твой лучший друг находит своего психа, а ты находишь своего. Чанбин сжал мою руку. — Это самое романтичное, что ты говорил, — сказал он. — После «я сейчас кончу мамочка». Я застонал. Феликс заржал. Минхо хмыкнул и пробормотал что-то про «у всех свои фетиши». А потом мы ели булочки. Прямо на кровати Чанбина, кроша крем на простыни, которые и так уже были безнадежно испорчены. Феликс рассказывал, как Минхо признался ему во всем ночью. Минхо сидел с каменным лицом, но его рука лежала на колене Феликса, и он иногда поглаживал его большим пальцем. Чанбин кормил меня булочкой, потому что мои руки все еще дрожали — то ли от похмелья, то ли от переизбытка чувств. Я смотрел на него и думал о том, что два года назад я сидел в аудитории 304 на третьем ряду слева и считал, сколько раз он дотронется до своей шеи. А теперь он кормит меня булочкой и обещал не убегать. Иногда жизнь все-таки не полный пиздец. Иногда она — булочка с кремом, которую тебе протягивает человек, ради которого ты два года жертвовал всем. И это, черт возьми, стоит каждого синяка.

Бонус(Минхо+Феликс)

Феликс сидел на краю кровати Минхо и пытался не пялиться на его голую спину. Получалось плохо. Они только что вышли из душа — по отдельности, потому что Минхо заявил, что «совместный душ — это для сопливых дорам, а у нас тут серьезные отношения», и захлопнул дверь перед носом Феликса. Феликс тогда рассмеялся, но внутри у него все сжалось. Серьезные отношения. Минхо сказал «серьезные отношения». О них. О них двоих. Теперь Минхо сидел на другом конце кровати, в одних боксерах, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и листал что-то в телефоне с таким сосредоточенным видом, будто читал договор о продаже души. Его челюсть была сжата, брови нахмурены, и он выглядел так, словно готовился к экзамену, а не к сексу с человеком, в которого был влюблен полтора года. Феликс сглотнул. Его собственное тело предавало его с каждой секундой. Мокрые волосы холодили шею, капли воды стекали по груди, по животу, собираясь в ложбинке над пахом. Полотенце, которое он небрежно набросил на бедра, почти ничего не скрывало — его член, уже полувставший, топорщил ткань, и с каждым взглядом на напряженную спину Минхо, на его острые лопатки, на родинку слева от позвоночника, Феликс твердел все больше. Он подготовился. В душе. На всякий случай. Потому что он не знал, чего ожидать. Минхо был непредсказуем. Он мог захотеть быть сверху, и Феликс был готов — он хотел его так сильно, что согласился бы на все. Но в глубине души он представлял иначе. Он представлял, как Минхо лежит под ним, краснея и кусая губы, как его колючая броня трескается, обнажая что-то мягкое, уязвимое, принадлежащее только Феликсу. — Ладно, — вдруг выдохнул Минхо, откладывая телефон. Его голос был тихим, почти испуганным. — Я посмотрел, как это делается. Феликс моргнул. Посмотрел, как это делается? Он что, гуглил инструкцию? Прямо сейчас? Минхо встал, подошел к кровати, забрался на нее и — Феликс не успел ничего понять — уселся сверху, но спиной к нему. Его задница в тонких боксерах оказалась прямо перед лицом Феликса, а спина — напряженная, с выступившими позвонками — закрывала обзор на все остальное. — Минхо? — голос Феликса дрогнул. — Повернись. — Нет, — буркнул Минхо, и его уши, которые Феликс видел сбоку, стали пунцовыми. — Я стесняюсь. Феликс медленно выдохнул, и его руки сами легли на бедра Минхо. Тот дернулся, но не сбросил их. Пальцы Феликса скользнули по внутренней стороне бедер, чувствуя жар кожи через влажную ткань. Минхо выгнулся, подаваясь назад, и его задница прижалась к паху Феликса. — Знаешь, — прошептал Феликс, наклоняясь и проводя губами по позвонкам Минхо, от шеи вниз, — есть одна поза, которая тебе точно понравится. Он обхватил Минхо за талию, приподнял и развернул его, укладывая на четвереньки. Минхо охнул, уткнувшись лицом в подушку, его задница оказалась в воздухе, и Феликс, не удержавшись, провел ладонью по тугим ягодицам, сжимая их. — Что ты… — начал Минхо, но Феликс перебил его, стягивая его боксеры одним движением. — Мы сделаем так, чтобы ты не видел моего лица, — мягко сказал Феликс, проводя пальцем по влажной ложбинке между ягодиц. — Но я буду видеть все. Минхо замер, а потом выгнул спину еще сильнее, сам подставляясь. Феликс хмыкнул — вот оно, настоящее желание, прорывающееся сквозь стеснение. Он раздвинул ягодицы Минхо и увидел то, от чего у него перехватило дыхание: вход был влажным, приоткрытым, поблескивающим — Минхо подготовился. Для него. — Блядь, — выдохнул Феликс, наклоняясь и проводя языком от промежности до ануса. Минхо вскрикнул, сжав простыни. — Феликс, — простонал Минхо, его голос сорвался. — Не делай так, я кончу сразу. — А я хочу, чтобы ты кончил, — ответил Феликс, обводя вход языком. — И не раз. Он водил языком кругами, посасывая, проникая внутрь кончиком, пока Минхо не начал всхлипывать и толкаться назад, насаживаясь на его язык. Тогда Феликс отстранился, встал на колени за ним, стянул наконец свое полотенце, освобождая ноющий член — головка блестела от смазки, и Феликс провел рукой по стволу, собирая капли. — Ты хотел быть сверху? — спросил он, приставляя головку к растянутому входу, на тот случай если не правильно все понял. — Заткнись пожалуйста, просто сделай это молча. Феликс хмыкнул, медленно вошел, всего на пару сантиметров, и замер. Минхо застонал глухо, уткнувшись в подушку, его спина дрожала. — Дальше сам, — прошептал Феликс, поглаживая его по пояснице. Минхо выждал секунду — видимо, перебарывая стыд, — а потом подался назад, и Феликс вошел в него почти полностью. Оба замерли. Минхо был горячим, тесным, влажным — Феликс чувствовал, как его мышцы сжимаются и разжимаются, привыкая. — Сильнее, — прохрипел Минхо. Феликс толкнулся до конца, и Минхо вскрикнул — громко, срываясь на всхлип. Его руки подогнулись, он упал грудью на кровать, но задница осталась поднятой, и Феликс начал двигаться — медленно, глубоко, выходя почти полностью и входя снова. — Поверни голову, — попросил Феликс. — Я хочу видеть твое лицо. Минхо послушался — его щеки были мокрыми от слез, глаза закатились, губы приоткрыты. Он выглядел полностью разобранным, и от этого Феликс задвигался быстрее, вбиваясь в него с каждым толчком. — Еще, — простонал Минхо. — Еще, блядь… Феликс вытащил член, перевернул Минхо на спину и навис над ним, раздвигая его ноги шире. Минхо смотрел на него снизу вверх — растрепанный, красный, с искусанными губами и стояком, прижатым к животу, оставляющим влажный след. Феликс вошел снова — теперь лицом к лицу, — и Минхо обхватил его ногами за талию, притягивая ближе. — Не закрывай глаза, — попросил Феликс, начиная двигаться. — Пожалуйста. Минхо послушался, но его взгляд был плывущим, пьяным от удовольствия. Феликс наклонился, ловя его губы в поцелуе — грязном, влажном, с покусываниями, с языком, проникающим так же глубоко, как член снизу. Минхо застонал в его рот, и Феликс ускорился, вбиваясь в него с такой силой, что кровать заскрипела. — Я сейчас, — прошептал Минхо в губы. — Не останавливайся… — Давай… — выдохнул Феликс. — Хочу видеть. Он толкнулся еще пару раз, и Минхо выгнулся, закричав — громко, хрипло, не сдерживаясь. Сперма выплеснулась на его живот, на грудь, на подбородок, и Феликс, завороженный этим зрелищем, почувствовал, как мышцы Минхо сжимаются вокруг него, и последовал за ним — с глухим стоном, уткнувшись лицом в шею Минхо. Они лежали, тяжело дыша, сплетенные в узел из мокрых конечностей. Феликс чувствовал, как сердце Минхо колотится где-то у его ключицы. — Это было… — начал Феликс. — Заткнись, — прошептал Минхо в его мокрые волосы. — Не надо анализировать. Просто лежи. Феликс фыркнул, но послушался. А через минуту его рука скользнула вниз по спине Минхо — ниже, ниже, к тому месту, которое все еще пульсировало после оргазма. Минхо поднял голову и посмотрел в его глаза — хитрые, уже пришедшие в себя, снова колючие, но с новой искрой. — Хочешь попробовать еще? — спросил Феликс. Минхо улыбнулся — оскалился по-кошачьи — и толкнул Феликса на спину, забираясь сверху. — Сейчас, — сказал он, прикусывая губу и нависая над Феликсом. — Но в этот раз я не буду стесняться. Он опустился на член Феликса медленно, до конца, и оба замерли, привыкая. Минхо провел руками по своей груди, сжал соски, запрокинул голову и начал двигаться — сверху, задавая ритм сам, и Феликс смотрел на него снизу вверх: на его мокрые волосы, разлетающиеся в стороны, на его твердый член, подпрыгивающий при каждом движении, на его лицо — красное, счастливое, абсолютно свободное. — Так лучше? — спросил Минхо, ускоряясь. — Твою мать… — выдохнул Феликс. — Да, ты лучшее, что было в моей жизни. Минхо промолчал, но его бедра задвигались быстрее, а губы растянулись в улыбке — той самой, которую Феликс видел всего пару раз за полтора года. И когда они кончили снова — почти одновременно, глотая стоны друг друга, — Феликс понял, что это только начало. Много раз. Как и обещал Минхо.