killing yellow

— Что-нибудь от кашля, пожалуйста, — как бы в подтверждение сказанного Исаги зашёлся в новом приступе, — И леденцы для горла. Фармацевт, что-то про себя прикинув и, вероятно, не сочтя выбор парня достаточным при его состоянии, поинтересовалась: — Препараты от температуры? У нас есть… — Нет, спасибо, — он оборвал её, не дав договорить. Когда покупки, наконец, оказались в фирменном пакетике аптеки и перекочевали в руки Йоичи, он с облегчением покинул помещение. Чтобы, никому не мешая, скорее прочистить горло на улице.

***

Пачки леденцов для горла хватало примерно на два месяца. Тридцать шесть штук, по одной в день, чаще всего вечером, и некоторые дни вовсе без препарата — дни, когда ставшее привычным фоновое першение не особо досаждало. Сегодня они все закончились. Пустой блистер, сжатый нервной рукой, больно впивался фольгированными краями в ладонь. Люди вокруг уже поглядывали неодобрительно — они пришли сюда послушать размышления художника, а не надсадный кашель какого-то паренька. Йоичи, в принципе, пришёл на выставку за тем же — более того, он явно предвкушал и ожидал эту лекцию больше, чем кто-либо из здесь присутствующих, и от этого было вдвойне обидно не иметь возможности всецело ею насладиться. Он сожрал уже четыре таблетки — его обычный запас на неделю, плюс еще какие-то завалявшиеся в сумке лекарства, а толку ноль. Сам художник, выступающий с некоего подобия сцены, устроенной в галерее, должно быть, не замечал Йоичи: слышал, наверное, но не видел из-за направленных на него слепящих прожекторов. Это немного успокаивало. Всё же осознавая неудобство своего положения и острую необходимость перерыть сумку в поисках хоть какого-нибудь спасения, Исаги пришлось покинуть зал. На удивление, стоило ему добраться до уборной, как дышать стало капельку свободнее. Но это известный факт: вот так понадеешься, а потом всё станет только хуже. Закон подлости, короче говоря. Поэтому Йоичи, не обманываясь, принялся рыться среди своих вещей. И успешно — им был найден какой-то спрей, впаренный очередным фармацевтом. «С анестезирующим эффектом», — значилось на упаковке. Горло приятно онемело. Чувствовалось, будто еще чуть царапает сами легкие, но списав это на подмену ощущений, Йоичи сконцентрировался на общем улучшении своего самочувствия дабы более не терять драгоценное время, и поспешил вернуться в зал. Однако его спешка оказалась напрасной. Группа слушателей уже начала потихоньку разбредаться, рассыпаясь по залу и рассматривая выставленные полотна. Йоичи и сам был бы не прочь уже который раз погрузиться в написанные художником миры, но огорчение от того, что он всё пропустил, заставило его сделать совсем другое. Он, чуть озираясь по сторонам, направился к двери с пометкой «Для сотрудников». По его логике, звездный гость этого вечера в данный момент должен быть именно там. Спроси Исаги сейчас «Зачем? Почему?» — он не даст ответа. Вряд ли знает сам, ради чего хочет его застать, о чём хочет спросить, чего добиться. Но все равно идет, смутно объясняя свою мотивацию досадой от пропущенного выступления. За служебной дверью оказывается продолжение коридора. С одной стороны — ряд кабинетов, с другой — что-то наподобие открытой зоны с разбросанными диванчиками и кофейными столиками то ли для отдыха, то ли для встреч, разделенные стеклянными перегородками. Архитектура помещения странная, но чего еще ожидать от художественной галереи? Впрочем, не из интереса к планировке Исаги проник сюда. И довольно скоро ему на глаза попадается он — Бачира Мегуру, тот самый человек искусства. Он уже успел устроиться на одном из низких диванчиков. Из-за нескольких стеклянных перегородок, перемежаемых комнатным озеленением, Исаги наблюдает, надеясь остаться незамеченным. Он, всё еще не отдавая себе отчёта, зачем, хочет знать, что произойдет дальше. И это «дальше» происходит довольно скоро: на горизонте появляется высокий молодой человек с тёмной, отливающей зеленым шевелюрой и отсутствующим выражением лица. Бачира подрывается мгновенно. — Рин-Рин! — он повисает у него на шее, задорно хохоча. Этот самый Рин, похоже, совсем не впечатлен. Он только чуть хмурится, кивая сухо, и отстраняет от себя прилипчивого художника. Расслышать, что он ответил, не удается. Бачира выглядит счастливым. Исаги по-прежнему не может вразумительно ответить, какую цель он преследовал, пробираясь на запретную территорию. Но складывается ощущение, что он получил нечто важное, наблюдая развернувшуюся перед ним мини-сцену. Спрей для горла, судя по всему, оказался хреновым: лёгкие снова коробит, и такой знакомый кашель прорывается наружу.

***

— Наверное, хронический бронхит, — устало отвечает Исаги своему собеседнику. Парень с большими сине-фиолетовыми глазами распахивает их еще шире, чуть отстраняясь в тесном пространстве лифта. — Хронический не заразен, — снимает его невысказанные опасения Йоичи, улыбаясь успокаивающе. — Было бы неплохо наведаться к врачу, — скромно советует парень, — Недалеко есть проверенная клиника. — Спасибо, Нанасэ, — царапающие ощущения глубоко в горле не дают возможности ответить полнее, и как только лифт достигает первого этажа, Йоичи вываливается наружу, пропуская соседа вперед и сотрясаясь от очередного приступа в углу подъезда. Надо же, его ежедневные хрипы стали настолько громкими, что даже соседи не остались безучастными. Может быть, посетить врача действительно стоит. Но в голову тут же лезет рой сопутствующих мыслей: на работе завал, и времени совсем нет, к врачу надо записываться заранее, плюс так-то сейчас на улице весна, и немудрено, что хроническое заболевание обострилось, да и вообще Йоичи с детства не отличался сильной дыхательной системой… Так что парень очередной раз ставит вопрос на паузу, надеясь, что через недельку-другую ему станет легче, а пока вполне можно спастись аптечными препаратами.

***

Это всё кажется издевательством. Шёл одиннадцатый час, а Исаги до сих пор парился в духоте офиса. Вроде, и не отчётный период, не конец квартала, а работы — как грязи. Хотелось бы в таком отношении денег, но увы. Денег нет. Это сраный заколдованный круг. Дыхание уже давно перестало быть ровным, по умолчанию включая в себя глухие хрипы, всё чаще и чаще перемежающиеся раздирающим внутренности кашлем. Можно было бы сказать, что Йоичи привык, но каждую неделю, а теперь будто и вовсе каждый день ему становится всё хуже. Это сказывается на продуктивности его работы. Зарплата становится меньше. Средств на обследование и лечение (а в том, что оно будет масштабным и дорогостоящим, уже нет никаких сомнений) хватать перестало еще в прошлом месяце. Он не может о себе позаботиться. Прав был Нанасэ. Откладывать, пока были возможности, определенно не стоило… Но и сожалеть о несделанном теперь как-то глупо. В том, что это какая-то форма бронхита, Исаги уверен на сто процентов. Он и раньше часто был подвержен заболеваниям дыхательных путей, что привело, вероятно, к хронической их форме. А теперь вот, похоже, обострение. Но температуры всё же нет. Это — единственное, что не укладывается в понимании Исаги. Но придавать слишком большое значение этому обстоятельству не хочется. Наоборот, хорошо: если бы сейчас была еще и температура… Хоть в чем-то его организм держит удар. Пачкам счетов и писем не видно края. За окном давным-давно темень, теплый майский ветерок дразняще врывается через приоткрытое окно. Исаги чудится, что за городскими выхлопами он улавливает аромат зеленеющей листвы. Просто очень хочется наружу. Давно он не имел возможности расслабиться, пройтись бесцельно по улочкам, впитывая в себя окружающую атмосферу. Насладиться течением жизни. Не думать постоянно об угрожающей его ментальному здоровью скопившейся горе работы, и о том, что вполне реально угрожает его здоровью физическому — непроходящему осточертелому бронхиту. Хочется вернуться к дорогим сердцу занятиям. Читать книги об истории живописи. Выбраться на природу, ища сюжеты для возможных шедевров. Сам он их, конечно, никогда бы не создал — не хватает навыков, нет этого особого уровня чувств, присущего творцам, красками выплескивающими свои идеи. Но ему нравилось представлять, а что, если бы он написал то, что видит Йоичи. Иногда, глядя на картины Бачиры, Исаги ощущал непонятную связь, искрами откликающуюся в его собственном существе. Впервые это казалось чем-то странным, даже пугающим, однако чуть свыкнувшись с этим чувством он понял, что общность с художником, которую он ощущает сквозь картины, невероятно согревает. Словно их мысли, эмоции относительно той или иной темы сходились на каком-то высшем уровне. Иногда, глядя на полотна Бачиры, Исаги думал, что то, что он видит перед собой — лучший образ из возможных. Лучше оригинала. Иногда это происходило слишком часто. Не стоит говорить, что Бачира стал его любимым художником. Не особо известный, но так или иначе имеющий свою публику, пусть пока только в пределах Японии. Время от времени в небольших галереях проходили его выставки. На одну из таких впервые Исаги забрёл случайно, да так душой и остался там. Стал отслеживать все актуальные мероприятия, коих, на самом деле, было не так уж и много. И то выступление в самом начале весны было первым, на котором Йоичи увидел Бачиру лично. Это его поразило. Он не забыл ни живого взгляда медовых глаз, ни согревающей полуулыбки, когда художник увлеченно рассказывал про посетившее его вдохновение, ни плавных покачиваний и характерных движений рук, когда Бачира увлекся описанием грядущей серии работ. Сам этот человек нашёл отклик в душе Исаги не меньший, чем его творения. И он помнил неподдельную чистую радость, отразившуюся на лице желтоглазого, когда тот так стремительно набросился с объятиями на незнакомого для Исаги Рина. Может быть, последнее расстраивало Йоичи. Скорее даже вызывало какую-то тоску? Сложно описать возникшее тогда и сохраняющееся до сих пор чувство. Йоичи отчетливо ощущал, как хотел бы, чтобы это выражение чистого счастья красило Бачиру как можно чаще, но… Ему не нравились обстоятельства, при которых он всё это застал. Однако размышлять о волнениях сердца возможности больше не представляется: стопка счетов на рабочем столе напомнила о себе, накренившись удручающе. Еще парочка на сегодня — и хватит, это предел Исаги: минутная стрелка отсчитала еще полчаса после одиннадцати, и он рисковал упустить последний поезд, если не покинет офис в ближайшее время. Бледно-голубое свечение монитора в полумраке пустого кабинета, начавшая казаться серой от напряжения глаз бумага документов и… Исаги согнулся пополам, пытаясь совладать с острым, словно режущим изнутри рвано вырывающимся потоком воздуха. И мелкие ярко-алые капли, оросившие офисную бледность. Исаги чувствовал себя так, будто его грудную клетку вскрыли: легкие, разодранные в клочья, работали на пределе, вдохнуть хоть немного давалось с огромным трудом. На тело напала небывалая слабость, но всё продолжающие сотрясать его приступы удушающего кашля не давали расслабиться ни на секунду. Казалось, еще немного, и он выплюнет свои внутренности прямиком на рабочий стол. Но нет, в это раз обошлось. Что ж, тогда выдыхаем? Не желая больше испытывать судьбу, дрожащими пальцами парень выключил компьютер и поспешил отправиться домой. Еле-еле, осторожно. Впереди — воскресенье, и ради собственного благополучия, не смотря на горящие дедлайны, стоит забыть о работе хоть ненадолго.

***

Он нашёл средства и записался-таки к врачу. Исаги счёл случай в офисе показательным, и всерьез забеспокоился о своем состоянии — впервые. К его счастью, прием должен был состояться уже в понедельник, а пока, наслаждаясь приятной погодой выходного дня, он занимался вещами, так давно откладываемыми: а именно неспешно прогуливался по зеленому парку. Да и не смог бы спешно: тело всё ещё ощущалось слишком слабым, руки и ноги подрагивали, стоило напрячь их больше обычного. На каждое першение в горле Исаги обливался холодным потом: пережить то же, что произошло в его кабинете накануне, было попросту страшно. Кровь. Как сейчас перед глазами — слетающие с собственных губ багряные капли, они же, размазанные по губам и щекам в попытке ликвидировать последствия, притвориться что всего этого не было, что всё не настолько плохо. Они же, смешанные с холодной водой и утекающие в сток раковины офисного туалета бледно-розовым следом. Красная глазурь, покрывающая идеально белые зубы. Вкус металла, который не исчез, казалось, даже на следующий день. Исаги страшно от неизвестности. Но пока он не может предпринять ровным счетом ничего — остается лишь дождаться завтрашнего дня. А потом всё должно стать лучше. И все силы он бросает на то, чтобы переключиться на окружающую его реальность. Послеполуденное солнце скорее приятно согревало, чем обжигало, бросая золотистые блики сквозь изумрудную листву. Немногочисленные отдыхающие расположились в тени деревьев. Май, не насыщенный на буйные цветения, тем не менее радовал встречающимися кое-где красками природы: например, сейчас Йоичи проходил мимо деревьев магнолии, привлекающих взгляд еще только принявшимися раскрываться бутонами. Он вдохнул. Глубоко уже не получалось, поэтому насыщающий воздух аромат цветов Йоичи попытался почувствовать, наполняя лёгкие медленно. И еще раз. Еще. Умиротворенность этого места будто вселяла спокойствие и в собственную душу Исаги. Пожалуй, ему слишком сильно не хватало таких дней в последнее время… Просто быть, просто наблюдать за жизнью вокруг. Жить. Лириодендрон тюльпановый. Йоичи принялся изучать табличку с информацией о растении, будто всерьез увлёкся ботаникой. Под ноги ему упал цветок. Красивый, изящный в своей простоте… Пышная сердцевина. Крупные бледно-желтые лепестки с яркой оранжевой окантовкой у основания. На ощупь — нежные. Чуть растрепанные, но тем не менее нисколько не теряющие своей привлекательности. Упал еще один цветок. Йоичи окинул пространство вокруг взглядом — их много, может, дерево уже отцветает?.. Поднял голову наверх, встречаясь с любопытными глазами паркового ворона: тот, проказничая, отщипывал клювом один бутон за другим, сбрасывая их вниз. Исаги поднял один. Сорванный уже некоторое время назад, он точно завянет вскоре, но даже так хотелось его сохранить, наслаждаясь мимолетной красотой. Ворон продолжал свое дело. Исаги всё шагал вдоль ряда деревьев лириодендрона, осторожно обходя раскинувшиеся под ногами соцветия. Картина в какой-то степени даже завораживала: солнечный свет переливался между лимонными лепестками, усеявшими всё вокруг, контрастируя с сочной зеленью листьев. Желтый, желтый… Этот цвет одновременно заставлял сердце Исаги биться чаще и спирал дыхание. Желтый стал значить слишком много в его жизни в последнее время, он… Лёгкие сжало, мир перед глазами поплыл от удушья. Знакомый холодный пот прошиб всё тело. Горло разорвал влажный кашель, заставляющий упасть на колени. Ему точно показалось, точно, ведь такое совпадение было бы ну слишком ироничным. Прямо перед ним мелькнул дорогой медовый взгляд в обрамлении солнечно-каштановых прядей. Неужели именно сейчас нужно было, чтобы этот опостылевший кашель заставил Исаги корчиться, опустившись на асфальт?.. Влага, навернувшаяся на глаза от непрекращающегося ощущения, будто лёгкие и горло лезвием иссекают изнутри, не позволяла видеть чётко. Но Исаги казалось, что он слышит голос. Тот самый, что ему довелось слышать вживую лишь однажды, тогда, на выставке, и тембр которого он выучил наизусть, неоднократно пересматривая немногочисленные записи в интернете… — Рин! Рин, пожалуйста, быстрее! В скорую позвони. И приведи помощь, сейчас же… Исаги почувствовал прикосновение дрожащих рук к себе, почувствовал, как его переворачивают, подставляя лицо дневному свету. «Рин», — эхом отразилось в ослабевшем сознании еще раз, после чего рот снова наполнился едким металлическим вкусом. Зрение чуть прояснилось, и он смог разглядеть обладателя самых теплых глаз и самой прекрасной улыбки, впрочем, сейчас сменившейся выражением настоящей паники. — Ба…чира, — раздалось еле слышное между хрипами. Исаги почувствовал, как теплая кровь стекает изо рта, — Желтые… Как солнце. Собрав последние силы, дрожащими пальцами Исаги дотянулся до растрепанных ярких волос, как бы желая удостовериться, что это всё по-настоящему, что ему не предвиделось в больном бреду. — Глупый… Солнце ведь белое. Хотя, если это ты так считаешь, я соглашусь. Безвольной плетью бледная рука упала на усеянный цветками лириодендрона асфальт. Пальцы так и не коснулись ярко-желтых прядей, а фраза Бачиры не достигла адресата. Сознанием Исаги овладела темнота.

***

Он пришел в себя до прибытия скорой. Небольшое помещение, светлое, жесткая кушетка и запах нашатыря. Испорченная уже побуревшими пятнами одежда. Засохшая на губах противная железистая корка. Оглушительная тишина, разбавленная, словно ударами молота, тиканьем настенных часов. Медицинский сотрудник с глазами напуганными, как у потерянного оленёнка — наверняка новичок — сидит рядом, не знает, с чего начать. — Где он… Собственный голос звучит незнакомо. Вместо уверенного, звонкого тона — хрипота. Тут же настигает беспощадный кашель, заставляющий согнуться пополам: Исаги перевешивается через край койки, на случай, если… Он не хочет додумывать эту мысль. — Молодые люди, что доставили Вас в медицинский пункт общественного парка, ожидают снаружи. На удачу, новый приступ удается сдержать. Исаги тут же предпринимает попытку подняться, но ослабевшие конечности подводят, делая все его движения неловкими. Всё ещё шокированный молодой медик вскакивает на ноги, опережая Исаги. — Скоро прибудет неотложная помощь! Вас доставят в больницу, и… — Нет, — парню удаётся-таки встать, и он делает пару медленных, но достаточно уверенных для его положения шагов на выход из медпункта, — Всего лишь запущенный бронхит. Все в порядке. Неопытный медик еще какое-то время мнется, загораживая Исаги путь, но под тяжелым взглядом теряется и сдает позиции. Исаги незаметно выдыхает с облегчением — сейчас ему нет никакого резона ехать в больницу, ведь это значит, что он упустит возможность хотя бы мимолетно пересечься с находящимся снаружи Бачирой. А медпомощь… Он записан на приём завтра. Всё в порядке. Он выходит на дневной свет, тут же ища глазами знакомую фигуру, и обнаруживает её достаточно скоро: Бачира в компании Рина сидит на скамейке неподалеку. Исаги медленно, с волнением в груди приближается. Горло саднит, не перестающие болеть лёгкие очередной раз напоминают о себе — но титаническим усилием воли он сдерживает кашель, и только мелкие вырывающиеся хрипы могут выдать нездоровое состояние Исаги. Но в такой ситуации они — ничто. Только почти подойдя к скамейке, он осознаёт свой наверняка неприглядный сейчас внешний вид, но всё, что он может — лишь облизать губы, морщась от вкуса засохшей крови. Впрочем, испачкан он тут вовсе не один. Рукава и грудь на светлом лонгсливе Бачиры покрыты смазанными темными пятнами. Исаги не помнит, как они там оказались, но наверняка это случилось в тот момент, когда художник пытался оказать ему помощь после потери сознания. И руки… Исаги с трудом фокусирует внимание на нервно перебирающих что-то пальцах, и обнаруживает, что те также перемазаны высохшей кровью. Его кровью. — Ты!.. Бачира, наконец, переключил внимание с перебираемой им вещицы на приближающегося к нему шаткой походкой парня и поднялся на ноги незамедлительно, в два счета сокращая разделявшее их расстояние и беря ослабшего Исаги под локоть. — С минуты на минуту скорая приедет, ты чего вышел!.. — голос Бачиры подрагивает также, как шаги Исаги, и в нем слышно неприкрытое волнение. — Да не нужно, — Исаги пытается выдавить подобие улыбки, рассеять образовавшееся напряжение, — Я забыл принять лекарства, это просто приступ хронического заболевания, который в принципе не должен был произойти. Бачира неверяще качает головой. Подоспевший также Рин хмурится на фоне. Но Исаги не желает уступать в их подозрениях, растягивая улыбку с всё еще красными зубами шире. — Просто… — он берет паузу, чувствуя еле сдерживаемое давление в горле, — Очень рад Вас встретить. Я Ваш поклонник. Губ Бачиры касается грустная улыбка. Желтые вихры снова мельтешат перед глазами в очередном сочувствующем покачивании головы. Непонятный Рин мрачнеет пуще прежнего. Исаги сам грустно поджимает губы, понимая, насколько нелепой и обременяющей для художника вышла эта встреча. Он замечает, что, будучи всё также придерживаемым Бачирой за локоть, они медленно направляются к выходу из парка. Желтоглазый молчит. — Спасибо за помощь, — Исаги чуть склоняет голову в благодарственном жесте, — Буду рад посетить следующую Вашу выставку. Не стану больше задерживать. Дальше я сам. Он притормаживает, ожидая после своих слов потерю контакта с теплым предплечьем Бачиры, но почему-то и по прошествии нескольких секунд не лишается опоры. Всё-таки рискнув взглянуть в медовые глаза в поисках разъяснения, он встречается с чем-то, похожим на осуждение. — Неужто думаешь, что вот так просто оставлю тебя посреди улицы после случившегося? Бачира перехватывает его поудобнее, обеспечивая большую устойчивость. Чуть позади Рин недовольно завершает звонок, ворчит о том, что такси отказывается заезжать на пешеходную территорию парка. Исаги становится неловко. До него доходит, что все нахмуренные брови — не от того, что он отяготил этих двоих в прежде беззаботный выходной, а от искреннего беспокойства и участия. — Спасибо вам. Большое. Им всё-таки приходится доковылять до главного входа. Исаги тяжело, но с поддержкой Бачиры он отлично справляется. Временами из горла срывается першащий кашель, но он даже близко не похож на тот ужасный приступ, случившийся немногим ранее. Исаги смутно припоминает ощущение прокола кожи — и правда, бросив взгляд на сгиб собственного локтя он обнаруживает пластырь. Должно быть, ему вкололи обезболивающее или что-то наподобие — торопясь покинуть медпункт, Исаги даже не подумал уточнить. Черно-белая машина такси ожидает у парковых ворот. Рин открывает заднюю дверь, помогая Бачире погрузить Исаги на сиденье, и последний полагает, что видит сосредоточенное выражение лица художника в последний раз. Он слегка сжимает чужой пойманный рукав. — Спасибо еще раз… Жаль, что всё так вышло. Вы, — просматривая за спину склонившегося Бачиры, он пытается найти взглядом Рина, но ничего не выходит, и тогда он просто надеется, что Бачира сам передаст ему сообщение, — Вы оба так помогли. Успехов в творчестве, и надеюсь, еще увидимся, — Исаги улыбается обессиленно. — Так, вроде, пока и не расстаёмся, — раздается твердое с переднего сиденья внезапно, и Исаги в удивлении дергает головой. — Верно, — более мягкое сбоку, — Поблагодарить еще успеешь. Исаги в неверии крутит головой по сторонам. Машина трогается с места, на переднем сидении рядом с водителем — Рин, слева от него самого — Бачира. — Адрес? — в зеркало заднего вида Исаги ловит вопрошающий взгляд таксиста. Называя дом и улицу, дыхание Исаги от волнения сбивается, и дабы успокоить разошедшееся сердце он выдыхает, чуть склонившись вперед. Бачира воспринимает это за вновь подступающий кашель и кладет руку на колено Йоичи, чуть сжимая в успокаивающем жесте. — Всё нор… — как бы приятно ни было ощущать тепло чужой ладони, Исаги не может позволить себе ввести художника в заблуждение и спешит объясниться. Но мгновенно в горле вновь начинает першить уже по-настоящему, стоит взглянуть в эти встревоженные медово-золотистые глаза. — Ага, вижу, — выражение лица Бачиры становится еще взволнованнее, и он пропускает руку вдоль сиденья за спиной Исаги, как бы прижимая того к себе. Щеки парня краснеют. Этот тесный контакт одновременно и успокаивает, и будоражит, чувство странное, но одно ясно наверняка: совсем не хочется, чтобы Бачира отстранялся. Краем глаза Йоичи глядит на него чуть смущенно и позволяет себе невообразимое для незнакомца, коим он для Бачиры и является: кладет свою голову ему на плечо. О приличиях он больше не печется — не тогда, когда ощутил эту согревающую близость. Он нервничает, но надеется, что художник спишет совершенное действие на слабость Исаги после приступа. Бачира не высказывает и слова недовольства. По прибытии они всё также втроём поднимаются до квартиры Йоичи, и по пути Бачира интересуется: — С кем ты живешь? — Один. Пару пролётов они преодолевают в тишине. — Здесь. Исаги останавливается на площадке седьмого этажа. Над дверным звонком его квартиры — табличка с фамилией, и взгляд Бачиры задерживается на ней на несколько мгновений. — Нужно присмотреть за тобой немного… Исаги. Чуть нервно парень сглатывает. Намерение художника вызывает желание обмануться, позволить себе думать, что ему не безразличен не просто человек, попавший в сложную ситуацию, а сам Исаги. Дабы не поддаться этому искушению, он хочет отказаться, но пленительная мысль о том, чтобы провести рядом с Бачирой еще немного времени, перевешивает. Они проходят в квартиру, Рин бесшумной тенью следует за ними. Исаги немного неловко за беспорядок, за что он тут же извиняется: стол в гостиной завален рабочими бумагами, неубранная одежда кучей выросла на подлокотнике дивана. Бачира только отмахивается. Исаги предлагает чай. — Ложись давай, какой чай. Сами сделаем. Рин? Рин уже ушёл на кухню, без указаний понимая, что требуется в данной ситуации. Исаги смущенно покраснел. — Где спальня? Квартирка совсем небольшая: из гостиной просматривается кухня, а еще одна дверь не оставляет сомнений, что спальня именно там. Но вопрос справляется со своей главной задачей: стирает с лица Исаги смущение, заставляя его переключиться на что-то новое. — Вот. Он указывает в нужном направлении обеими руками, как бы пропуская Бачиру вперед, как и следует вести себя с гостями — но тот лишь качает головой, не принимая такой подход. Совсем по-свойски, будто они старые знакомые, он указывает подбородком в сторону комнаты: — Вот и идём. Он кладет руку Исаги на плечо на этом коротком маршруте, как бы не давая ему возможности воспротивиться и снова начать изображать гостеприимство. Исаги, в общем-то, больше и не сопротивляется: тело снова начинает уставать, боль в легких постепенно становится сильнее. В дверях комнаты Бачира немного тормозит: — Если тебе нужно переодеться или что-то такое… Я зайду через пару минут. Исаги благодарен проявленной чуткости. За предоставленное время он действительно успевает привести себя в порядок после происшествия в парке и переодеться в домашнюю одежду, а также навести небольшой порядок: с письменного стола спальной комнаты он сгребает и запихивает в ящик несколько фотографий и свои утренние попытки рисования портрета. Бачиры. Легкий, но настойчивый стук в дверь. — Да! — Исаги отпрянул от стола, скрыв все улики. — В кровать. Тебе нужно отдыхать, — Бачира уверенно проходит внутрь, в то время как Рин вырастает за его спиной с чашкой пахнущего травами чая. Под настойчивым взглядом золотых глаз Исаги не смеет ослушаться, ныряя под прохладное одеяло. Кружка с травяным напитком перекочевывает от Рина в его руки. Парень делает несколько глотков, ощущая как горячая жидкость приятно обволакивает раздраженные стенки горла. — Спасибо. — Не за что, — Рин делает пару шагов от кровати обратно, приближаясь к Бачире и неуверенно начинает, обращаясь к нему, — Я это… Скоро встреча с… Ну, ты знаешь, — он застенчиво краснеет, и наблюдающий этот диалог Исаги на самом деле удивлен: он никак не ожидал, что суровый Рин на такое способен. Бачира понимающе посмеивается. — Иди, конечно, я справлюсь сам. Хорошо проведите время, — напутствует он напоследок, и Рин торопится скрыться, в знак прощания коротко кивая Исаги. Как только входная дверь издает щелчок, Бачира поясняет: — Его парень. — О, вот как … — новая информация заставляет Исаги задуматься, — А мне показалось, что вы… — Что? Нет, — Бачира усмехается, — Рин — он типа как мой менеджер. Вообще мы дружим уже много лет, и вот сейчас он помогает со всякими выставками, публикациями и прочим. В груди будто становится легче. Легкая, еле заметная улыбка касается губ Исаги. — Я рад, что у тебя есть такой надежный помощник. — А ты… — взгляд Бачиры скользит по окружению, выцепляя на полке рядом с ним целый ряд книг, связанных с живописью. — Простой офисный работник, — отвечает Исаги беззаботно и прослеживает за взглядом художника, — Но искренне увлеченный творчеством. Бачира проводит кончиками пальцев по корешкам книг, задерживаясь на некоторых чуть дольше, узнавая. Когда с книгами оказывается покончено, медленно изучает убранство комнаты и дальше — тут же натыкаясь на распечатку собственной картины. Лотосы. Блики на воде, отражая закатное солнце, окрашивают их в желтый. — Опять желтые цветы… Голос Бачиры задумчив и даже тревожен. Исаги встревожен также: совсем забыл про эту распечатку, поселившуюся на стене возле его кровати и ставшую уже неотъемлемой частью интерьера. — О, это… — он усмехается, пытаясь скрыть смущение, — Одна из любимых твоих картин. Бачира чуть трясет головой, словно возвращаясь в реальность. — Да, мне тоже нравится… — но как будто и не улавливает до конца сути диалога, отвечая фразами шаблонными, сам будучи еще где-то в глубинах своего сознания, — Кстати, — во взгляде, наконец, появляется больше осознанности, и он тянется в карман джинс, — Вот, что я хотел. Он извлекает сложенную вчетверо бумажку, расправляет, протягивает Исаги. Ею оказывается листовка: новая выставка через неделю. Исаги смотрит непонимающе: обычно анонс подобных мероприятий происходит где-то за месяц, а он не знал об этой выставке ничего. Он не мог не знать. — Это что-то типа закрытого мероприятия, собираются только художники. Локальная тусовка, так сказать, — Бачира чуть усмехается, ловя растерянный взгляд, — Ну и по приглашениям попасть можно. Это, кстати, оно. Внезапно кусок бумаги в руке Исаги приобретает особенный вес. Еще какое-то время он вертит между пальцами потрёпанные края приглашения, что-то обдумывая, но у него так и не получается прийти к логичному заключению. Он поднимает растерянный взгляд. — Не рад? — Бачира интерпретирует его растерянность по-своему. — Нет, рад! — Исаги аж приподнимается в постели, всем своим видом выказывая заинтересованность, — Просто, ну… До Бачиры, наконец, доходит, как это выглядит со стороны: в парке он сам подошёл к Исаги, тогда еще — к неизвестному ему парню, — как теперь узнаётся, с намерением пригласить на мероприятие. Откуда он его знал? С чего решил, что Исаги в подобном заинтересован? И с чего бы вообще художнику просто так вручать приглашение на закрытую выставку случайному поклоннику? Так это, должно быть, выглядело, в чужих глазах. Хотя глаза эти, синие, с загоревшимся в них огоньком неподдельной радости, рассматривали сейчас приглашение как самую большую ценность в мире. О глубине этого неповторимого оттенка синего Бачира уже знал. Знал, как сверкают радужки, глядя на разнообразие его собственных картин. На маленькую галерейную сцену. Знал, как взгляд тускнеет, когда этот искренний в своей увлеченности парень грустит — когда приходится жертвовать собственными интересами ради комфорта окружающих, когда приходится, не имея выбора, плюнуть на всё и уйти с мероприятия. Возможно, с мероприятия, которого ждал месяцами. Это Бачира смог определить всё по тому же сапфирово-синему взгляду. Вообще удивительно, насколько много можно понять просто глядя человеку в глаза. Теперь складывалось впечатление, что Бачира знает Исаги гораздо лучше, чем тот его, хотя более-менее известной личностью среди них был как раз-таки Мегуру. Он увидел его на выставке месяц с небольшим назад. Уже тогда его приступы кашля были поистине тревожащими, а вот сегодня… Увидел в парке. Не мог пройти мимо, еще до того, как похудевшая за этот месяц фигура неловко согнулась под натиском болезни, до того, как рухнула на усеянный цветочными лепестками асфальт. Подошёл, будучи на самом деле обрадованным такой внезапной встречей — хотел поболтать, позвать на выставку. Вероятно, сблизиться. А вот оно как получилось. Теперь Бачира у него дома. Видел его гостиную и совершенно понятную человеческую привычку копить бумаги на столе, а одежду — на диване. Видел его спальню — неброскую, даже скромную, но обставленную уютно. С деревянной мебелью и этими книгами. С забытой включенной лампой на рабочем столе. С мини-версией его собственной картины. Вот так сблизился. Тогда, месяц назад, в галерее, Бачира и предположить не мог, что всё примет такие обороты: он здесь, а Исаги в своей постели — бледный, дышащий прерывисто, через рот. Гримаса боли всё чаще искажает его лицо — обезболивающее, что вкололи в медицинском пункте, явно действует всё слабее. Старается подавить вырывающиеся наружу хрипы. Бачира качает головой, мол, не нужно себя сдерживать. Исаги, бессильно хмурясь, накрывается одеялом, из-под которого тут же раздается надсадный кашель. Вылезает обратно. Еще более обессиленный. На полке с книгами Бачира приметил офисный пропуск, и теперь знает — он дома у Йоичи. Первый в мире, говорите? Определенно первый, кого Мегуру не может выкинуть из головы так долго — с тех самых пор. Рука Бачиры лезет в карман, проверяя его содержимое. Пальцы нашаривают смятые лепестки. Челюсти сжимаются. Будучи художником, он как никто иной знаком с символизмом. Солнце, свет, бессмертие. Бачира бросил взгляд обратно на постель: сейчас Йоичи — бледный, задыхающийся — был последним человеком, глядя на которого думалось бы о свете и бессмертии. Стойкость и выносливость. Что ж, этого ему не занимать. Особенно учитывая… — Эй, куда? Бачира обеспокоенно подскакивает к кровати, намереваясь уложить обратно подорвавшегося внезапно паренька. …Особенно учитывая его вечную жажду куда-то свинтить. — Там… — предложение прерывается хрипящими звуками, — Хотел взять лекарства. — Скажи, где, я достану. — Нет. Комната наполняется продолжительным влажным кашлем, но даже так на все попытки Бачиры разузнать расположение медицинских препаратов Исаги не даёт ответов. Вместо этого он, дыша рвано и придерживая область груди рукой, будто это могло чем-то помочь, сам ковыляет до ящиков письменного стола. — Отвернись. Ладно, Исаги уже встал и дошёл сам, нет смысла больше ему препятствовать. В конце концов, Бачира понимает, что он чужой в этом доме — а его хозяин вправе иметь секреты. Два флакона каких-то сиропов, таблетки, еще таблетки — сложных аптечных названий слишком много, но Исаги ориентируется в медикаментах с печальной проворностью: привычными движениями отмеряет нужное количество каждого из них, размешивает, разламывает, запивает водой. Бачира смотрит на это потеряно, но добавляет оживленности выражению своего лица сразу же, как взгляд синих глаз поднимается на него. Для себя или для Исаги — непонятно. — Скоро подействуют. Атмосфера максимально странная. Они едва знакомы, но ситуация, в которой оказались оба, заставляет чувствовать себя так, будто человек рядом — некто близкий. Они едва знакомы — Исаги напрягается, когда Бачира ненароком может углядеть что-то в ящике его стола, но даёт ему свой свитшот с персонажами Чиикавы на замену испачканного кровью лонгслива, тыкая пальцем на изображение и говоря с беззаботной улыбкой «Я хочу быть кем-то таким». Они едва знакомы — Бачира не в курсе даже такой базовой информации, как возраст Исаги, а имя подглядел в офисном бейджике, но приглашает его на закрытую выставку, а Исаги радостно соглашается, обещая прийти пораньше и помочь. Они едва знакомы — Бачира не может позволить себе вмешиваться в личную жизнь и здоровье Исаги, но внимательно читает вкладыши ото всех коробочек с лекарствами и высчитывает, во сколько часов следует принять их повторно. Так долго стоять, тряся всеми этими инструкциями буквально над головой лежащего в постели неудобно, и вообще переминаться с ногу, находясь возле — даже как-то неловко. Исаги, должно быть, понимает это также. Бросает взгляд на стул у письменного стола. Они… — Садись. Йоичи мягко похлопывает по одеялу рядом с собой. Бачира садится. …едва знакомы. — Что будешь делать? Повестка дня — одна единственная, и оттого вопрос не требует разъяснений. — Завтра утром приём. Бачира несколько раз медленно кивает, прогоняя услышанное в сознании раз за разом. Уже завтра. В таком случае он может быть спокоен: Исаги точно разберётся со своим заболеванием, нет нужды опасаться за его здоровье. Обычно в его случае вариантов всего два, на практике даже один… Задумываясь об этом, художник пытается понять испытываемое им чувство. Он… Рад? Нет, это какая-то противоестественная смесь радости, тревоги, и как бы парадоксально это не звучало, печали. Исаги явно станет лучше, а еще у Бачиры появится шанс… Но вместе с тем это означает, что Исаги избавится от своих естественных чувств. От настоящей, чистой и искренней любви, от части себя. Такому радоваться невозможно. Внезапно на первый план вышла промелькнувшая ранее мысль о шансе. То есть, он действительно хочет… Серьезно, Бачира Мегуру, спустя месяц и в таких вот обстоятельствах до тебя, наконец-то, дошло? От осознания природы собственных чувств голова слегка закружилась. Он откинулся назад, медленно выдыхая. Поймал на себе встревоженный взгляд сапфировых глаз. Мягко улыбнулся. — Просто… Задумался.

***

Утро понедельника принесло с собой знаменующую скорый дождь влажность и волнение. Бачира сидел на детской площадке, не сводя взгляда с известного ему подъезда. Около семи утра покидали его только школьники да офисные клерки, определить которых легко можно по неизменным белым рубашкам. Ожидается, что Йоичи сегодня будет в чем-то другом. Волна офисников подошла к концу. Вышла пара мамочек с колясками. Одинокий пенсионер. Йоичи не было. Мегуру начал переживать. Что, если ему вновь стало плохо? Конечно, перед тем, как уйти вчера, Бачира еще понаблюдал за состоянием парня. Убедился, что принятые им препараты действительно работают: кашель стал не таким частым и острым, и ожидать повторения приступа, как в парке, не приходилось. Они не договаривались. Более того, Мегуру вовсе не знал точного времени приёма Исаги, только предполагал ориентировочно. Глупо ли вот так заявляться к чужому дому? Наверняка. Но это в любом случае лучше, чем если Бачира станет напрашиваться, и Йоичи сочтет художника слишком навязчивым. Когда Бачира уже почти решился лично подняться к квартире, подъездная дверь распахнулась. Нет, точнее, открылась медленно и аккуратно, отворяемая человеком, не наделённым сейчас достаточным количеством сил. — Исаги!.. Бачира вскочил со звякнувшей под ним качели, стремительно направляясь к нему. Исаги же, должно быть, подобной встречи никак не ожидал, оттого и застыл в удивлении. — О, доброе утро, — с приходящим осознанием растерянность на его лице сменялась теплой улыбкой. — Решил вот занести твою кофту, спасибо, — Бачира приподнял в руке пакет, как бы демонстрируя свои намерения, — Идёшь к врачу? — Угу, — ответ повлёк за собой уже знакомую обоим волну надсадного кашля, не позволяющую добавить что-либо еще. — Давай, я с тобой. Бачира привычно подхватил Исаги под локоть. Очевидно, что сегодня тот мог идти и сам, но так ведь наверняка проще. Так или иначе, протеста Бачира не услышал. Встретиться вновь ощущалось чем-то естественным. Будто не было вечера, полного тяжелых мыслей и тревог, будто не было бессонной ночи. Приобнять вот так Исаги и идти, слушая тяжелое дыхание, подстраиваясь под медленный шаг. Но Исаги молчал. Пожалуй, это было единственным, что заставляло Бачиру нервничать. Не то, чтобы он сам болтал направо и налево, но надеялся, что Йоичи скажет что-нибудь хотя бы по поводу неожиданного появления художника этим утром. Он чувствовал себя неловко, допуская, что все-таки оказался чересчур навязчив. — Знаешь, я… Не хочу мешаться, просто беспокоюсь. Исаги притормозил, разворачиваясь к встревоженному лицу. Своим потерянным. — А… — он будто ухватился за только что сказанное Бачирой, заставляя себя обработать услышанное, — Конечно, то есть, спасибо! Прости, я просто… Боюсь, — темные ресницы опустились вниз, скрывая напряженный взгляд. Ну конечно. Конечно, конечно! Это было так очевидно, стоило лишь немного пораскинуть мозгами. Теперь даже стыдно за то, что в подобной ситуации Бачира переживал об отношении Исаги к себе. Как же сейчас не до этого. Исаги, мирящийся с ужасными симптомами и совершенно не понимающий, что происходит с его организмом. Идёт, чтобы, наконец, разобраться — а явно ничего хорошего он не услышит, потому что кашель с кровью и боль в лёгких, заставляющая терять сознание, никогда не бывают признаками незначительной простуды. Может, он и откладывал приём потому, что боялся? — Эй… — мягким касанием к плечу Бачира привлек его внимание, — Послушай, это нормально, что ты боишься… Но, поверь, не стоит заранее сгущать краски. Всё может быть не так уж и… Он прикусил язык. Легко говорить, когда ты знаешь. Но вот Исаги не знал, оттого и глядел сейчас так запуганно, с этой тревожной складкой между бровями. И без того неровное его дыхание сбилось еще больше. Они друг другу почти никто — Бачира не имел никакого права преподносить ему сейчас такие новости. В глазах Исаги отражалась боль. Бачира извлёк из кармана джинс небольшую зелёную веточку — завядшую, помятую, местами грязноватую, но на ней всё еще хорошо угадывались мелкие жёлтые соцветия. — Нашёл вчера в парке. Грустная улыбка коснулась губ Бачиры. Он не имел права, но еще меньше прав имел заставлять Исаги испытывать все эти страдания и страх, когда мог просто рассказать. — В парке?.. — неожиданная смена вектора их разговора ввергла Йоичи в замешательство, — Эм, да, там есть сейчас… — он потянулся к своей сумке, в ремешке которой со вчерашнего дня остался висеть теперь уже полностью завядший бутон лириодендрона, — Такие вот тоже. Цветений немного, но встречаются красивые… Теплая ладонь Бачиры аккуратно сжала плечо Йоичи. — Восковая слива, — он на мгновение перевел взгляд на запятнанную бурым веточку в своих руках, прежде чем снова внимательно посмотреть в глубокие синие глаза, — Не цветёт в мае. Это ханахаки. Пара мгновений на обработку, сузившиеся зрачки и распахнувшиеся в шоке глаза. Неудивительно, что Йоичи даже не мог и предположить подобного. Случаи заболевания снизились до редчайших единиц, почти полностью сойдя на нет еще в прошлом десятилетии. Ханахаки — болезнь, при которой в легких разрастаются цветы от безответной любви — осталась, в основном, в романах да городских легендах. — Это моё?.. Трясущимися пальцами он тянется к увядшему растению. Голос дрожит, он начинает задыхаться всё сильнее, но вовсе не из-за приступа — перед выходом он принял полный арсенал лекарств. В глазах скапливаются непролитые слёзы. Смятая веточка выскальзывает из ослабевшей руки. — Йоичи… Бачира не может оставаться безучастным — его собственное сердце болит, глядя на этого потерянного парня сейчас. Он притягивает его в успокаивающие объятия, приглаживая голову в сгиб шеи. С этим жестом внутри Исаги будто ломается что-то еще — он не сдерживает своего плача, со всей оставшейся у него силой вцепляясь в предплечья художника. — Йоичи… — спустя пару минут Бачира зовет его еще раз, аккуратно поглаживая по спине, — Я понимаю, тебе тяжело… С чувствами. Безответная любовь наверняка ранит не меньше, чем то, что растёт у тебя в лёгких. Но, послушай, ханахаки лечится довольно эффективно, как в плане физическом, так и… Ты перестанешь ощущать что-либо к тому человеку. Всего одна операция. Исаги поднял заплаканное лицо. Это невозможно назвать улыбкой — ухмылка, горькая, смирившаяся. — Верно. Ты абсолютно прав.

***

Они добрались до клиники с опозданием в несколько минут. Впрочем, глядя на состояние пациента, никто из персонала не посчитал нужным высказывать за это. Перед тем, как зайти в кабинет, Исаги задержался в коридоре на мгновение — это не укрылось от глаз Бачиры, и с заботливыми объятиями он подошёл к нему со спины. — Я буду здесь. Не переживай понапрасну, просто послушай, что скажет доктор. Плечи Йоичи напряглись. Хотелось, очень хотелось развернуться и позволить себе расслабиться в этих теплых объятиях. Поддерживающих. Утешительных. И обманчиво принять их за что-то большее — но именно поэтому Исаги лишь медленно выдохнул, собирая все внутренние силы, и сделал шаг вперед, к кабинету — дальше от Бачиры. В этот небольшой промежуток времени, равный нескольким шагам до нужной двери, в голове Исаги царил полнейший хаос. Выставка, галерея. Простуда. Нет, не простуда. Старые книги о живописи. Новые. Выставка. Лотосы на воде. Творческий путь Бачиры Мегуру. Выставка. Хрипы по ночам, кашель. Выставка. Скидочная карта постоянного клиента в аптеке у дома. Распечатка, приклеенная возле кровати. Каталог работ. Кашель. Выставка. Выступление. Бессонница. Кашель. Кашель. Слабость, завал на работе. Лёгкие болят постоянно. Фармацевт здоровается, когда видит на улице. Жёлтый. Йоичи учится рисовать — не получается. Жёлтый. Мегуру. Работа. Красный. Красный. Ему страшно. Йоичи оборачивается назад. Взгляд задерживается на повернувшемся к окну профиле художника. Он тщательно сохраняет этот образ в памяти, пытается запомнить собственные чувства — хоть и знает, что вскоре ничего от этого не останется. Под тяжестью ладони дверная ручка проворачивается — сигнал, что Йоичи пора. Врачом оказывается средних лет мужчина. На большее Исаги внимания не обратил. Были стандартные вопросы о самочувствии, о симптомах. О давности их начала. Были какие-то мудрёные аппараты и устройства, разочарованные покачивания головой. Звонки, направления. За всем этим тревога немного улеглась: он находится в руках специалиста, тот явно знает своё дело. — Цветы, доктор. На ум приходит, что он вовсе забыл сказать об этом. Поначалу мужчина в белом халате глядит непонимающе. Но спустя пару мгновений, пробежавшись по результатам проведенных измерений, удивленно усмехается. Может быть, это непрофессионально, но не Исаги его судить — он и сам немногим ранее глядел на завядшее растение в руках Бачиры потерянно, будто и не слышал никогда о том, что ханахаки существует. Бачира. — Рентген. Исаги встает послушно. Идти далеко не приходится: прямо из кабинета ведет дверь в нужное помещение. Исаги снимает одежду. В голове пусто. В груди — тесно. Принятые дома лекарства необычно быстро теряют свою эффективность: внутренности сдавливает, рваный кашель сотрясает тело. Но даже откашлявшись, теснота в груди не проходит — не физическая. Его полнит чувствами. Именно сейчас, направляясь к этой медицинской махине и вставая на платформу, Исаги ощущает как никогда отчётливо — внутри слишком много его. Вынуть, вырезать и забыть — необходимость ради спасения, но даже от мысли подобной тошно. Но что ж, пока всего лишь рентген. Аппарат пищит, уведомляя о начале процедуры. Исаги исполняет указания. Что-то вращается, шумит, пластик холодит грудную клетку. Вскоре доносится голос ассистентки из динамиков — процедура завершена. Он одевается и возвращается в кабинет — врача по собственным подсчетам Исаги нет слишком долго. Оставаться же один на один с самим собой опаснее с каждой секундой: паника подкрадывается все ближе, тревога концентрируется вокруг, уже будто настолько густая, что можно потрогать руками. И если, идя в это место, Исаги боялся неизвестности, то теперь, обладая новой информацией, он боится последствий. Мысли о том, что можно отказаться, пустить всё на самотёк и сохранить эту часть себя с каждым мгновением кажутся всё менее бредовыми. — Кхмм… — дверь скрипит неожиданно, заставляя Йоичи встрепенуться. Врач задумчиво глядит в сине-белый снимок перед собой, — Ну, вот, господин Исаги. Рентгеновская плёнка попадает в руки. Его организм: грудная клетка, ребра, лёгкие. Легкие. В них — белым-бело. Широкая улыбка, совершенно иллогичная в подобной ситуации. Но как же без нее, если перед глазами — прямое доказательство его любви. Мегуру там, в коридоре: хочется выбежать поскорее, показать ему, открыться — вот, смотри, они все цветут для тебя. Даже если это будет последним, что он сможет сказать, даже если его не станет сразу после. Ведь именно Мегуру все последние месяцы заставлял Йоичи чувствовать себя как никогда живым. — Новости, в целом, хорошие, — между тем продолжает врач, вырывая Исаги из мечтаний, — Ваш организм невероятно крепок. Подобные состояния обычно не оставляют шансов, а Вы еще и на своих двоих передвигаетесь… Но терять больше времени — опасно. Снимок вытаскивается из рук Исаги, крепится на небольшую доску, расположенную рядом. Доктор начинает объяснения: указывает на еле сохранившиеся просветы в легких, говорит о каких-то процентах, о проходимости кислорода, да много о чем говорит. Исаги не медик, не специалист. Он понимает основную мысль, которую врач старается до него донести: действовать надо незамедлительно. Не сию секунду, конечно, но начать уже сегодня — дополнительные обследования, анализы, наблюдения. А цель всего одна. — Операцию проведём в четверг. Или… — доктор скользит кончиком ручки по настольному календарю, — Нет, позже никак, — поднимает серьезный профессиональный взгляд на Исаги, замечая на лице того нервную напряженность, — Не переживайте. Да, уже много лет с подобным не сталкивались… Но процедура неопасная. Вдохнёте потом полной грудью, и мир новыми красками заиграет. Исаги вспоминает ожидающего его в коридоре клиники художника — насчёт новых красок сомнительно. — А других вариантов?.. — Безопасных — нет, — доктор смотрит тяжело, прямо в глаза Исаги, — На лекарствах долго не протянете. Так что решайтесь. Исаги опускает голову, хмурится. Он прекрасно понимает это и сам, но принять мысль о том, что из его лёгких удалят все цветы вместе с чувствами к Бачире, не может. И не потому даже, честно говоря, что это часть него самого. А потому, что любить Бачиру — слишком прекрасно, чтобы отказываться. Может быть, подобное звучит эгоистично, но извиняться за это не перед кем. Просто теперь Исаги знает, какой может быть жизнь. Влюблялся ли он ранее? Конечно, и не раз. И в отношениях состоял. Но все те чувства, — пусть они и были светлыми и воодушевляющими, — не имеют ничего общего с тем, что он испытывает сейчас. Само существование Бачиры в мире ощущается как подарок свыше. Возможность видеть его, пусть и со сцены галереи, возможность коснуться мыслей через его работы… Это можно сравнить с погружением в озеро, состоящее из освежающих мягких золотистых искр. А сейчас, зная его лично, Исаги чувствует, как растворяется в этом озере — с каждым прикосновением, с каждым взглядом медовых глаз. Вероятно, Исаги сидит так потерянно слишком долго — по собственным подсчётам доктора. И вероятно, наблюдая переплетение тревоги и работы мысли на лице пациента доктор сам начинает тревожится, предугадывая, какие сумасбродные идеи могут прийти в исагиевскую голову. — Вы же знаете… — начинает врач с тем же убеждающим давлением, но промедление перед следующей фразой выдает то, как пошатнулся его профессиональный стержень. Всё-таки, ханахаки — не исключительно сухое медицинское явление, а душевные человеческие переживания не чужды и врачам. Исаги резко поднимает взгляд — в нем надежда. Но последующее продолжение не даёт этой надежде пустить корни. — Альтернативный выход, если признаетесь… Это не всегда выход. В случае, если Ваши чувства окажутся невзаимными, то Вы погибнете в ближайшее после этого время. Цветы разрастутся стремительно, а у вас там даже не просто трава, а настоящее дерево, и… Он не желает представлять все те ужасы, что могут настигнуть его после. В принципе, доктор может не тратить силы на убеждение — Исаги покорно берет все выписанные ему направления, подписывает необходимые документы, в том числе согласие на госпитализацию и операционное вмешательство, в мысленном календаре помечая четверг красным. Или желтым. Но при выходе из кабинета он помнит каждое слово, сказанное доктором.

***

Мегуру сидит на металлической больничной скамейке тихо, неподвижно. Когда появляется Йоичи — мелко, еле заметно выдыхает и встаёт, делая пару шагов навстречу. Взгляд на побледневшее, застывшее лицо не даёт никакой информации. С губ почти срывается простодушное «Ну, как?», но Мегуру заставляет себя смолчать — он осознаёт глупость подобного вопроса. Исаги молчит. — Ну, как? — и всё-таки Мегуру не выдерживает тишины, этого пусть пока еще не успевшего затянуться, но уже давящего напряжения, и чтобы внести хоть какую-то живость в момент, бросает очевидно примитивную фразу. Исаги медленно мотает головой — ожидаемый жест. — Хорошо, — совершенно неожидаемый ответ, заставляющий брови Мегуру чуть приподняться вверх. Впрочем, подобное начало бесспорно вселяет некую надежду — даже несмотря на возможные шансы, больше всего Бачире хочется, чтобы с Йоичи всё было в порядке, — Операция в этот четверг. Сказанное ощущается как удар топора — для самого Исаги, Мегуру видит это по непроходящей бледной маске на его лице и приоткрывшихся в судорожном дыхании губах. Да и само это «хорошо» звучит крайне фальшиво, особенно сопровождаемое тем отрицательным покачиванием головы: Мегуру не дурак, прекрасно понимает, что это лишь попытка Исаги убедить самого себя, что он всё делает правильно. Правильно ведь по сути — другого варианта все равно нет. В конце концов, Мегуру рад — хотя бы тому, что Исаги старается. Может, и врет сейчас самому себе, но в вопросе выживания это не так важно. — Мы справимся. Он аккуратно берёт Йоичи под руку, ощущая странный вкус этого собственнопроизнесенного «мы»: с опасением от того, что сейчас этот ничего не весящий, всего лишь словесный союз может быть разрушен, и с надеждой, что всё-таки нет — что однажды он послужит заделом чего-то более основательного. Только если Исаги не оттолкнёт его сейчас. Мегуру нужен всего лишь кивок головы, всего лишь рассеянное «ага» — всё, что угодно, показывающее, что его приняли в такой роли — дали возможность просто находиться рядом. Исаги мелко вздрагивает, не отвечая ничего.

***

Мегуру не наседает. Они молча проследовали по больничным коридорам и сейчас все также молча идут по опустевшим улицам — начался дождь. Мегуру раскрыл предусмотрительно взятый с собой зонт, мягко притягивая Исаги под прозрачный купол: тот позволяет это сделать, позволяет уже привычно подхватить себя под локоть, но собственная его рука в полуобъятии Бачиры отчужденно висит сломанной веткой. Он смотрит перед собой, но взгляд рассеянный, будто у слепца. Бачира всё также не трогает. Лишь когда непогода усиливается, обдувая их сырым похолодевшим воздухом и посылая косые дождевые капли прямиком под зонт, желтоглазый притормаживает: — Давай оденемся… — он протягивает Йоичи пакет, в котором виднеется та самая его кофта с Чиикавой. Исаги всё также заторможено переводит взгляд на Бачиру, потом на пакет. Берёт его, достает оттуда свитшот — но выглядит при этом так, словно делает это на автомате, словно он выполнил бы сейчас всё, что угодно, если бы ему сказали. Осознанность появляется только в момент, когда он вытаскивает вещь наружу и, развернув, подносит к голове, чтобы натянуть на себя. Он застывает на мгновение, несколько раз мелко вбирая исходящий от нее чужой запах, и затем все также медленно сворачивает кофту обратно. — Нет. Мне… Не холодно. Мегуру глядит удивленно. Даже ему под резкими порывами ветра становится зябко, что уж говорить об ослабшем Исаги… Но тот не допускающим пререканий движением убирает предмет одежды внутрь пакета. Мегуру останавливает такси. Бросает что-то о том, что его кроссовки насквозь вымокли — хоть по ним и видно, что это абсолютная ложь. Исаги не спорит, и они преодолевают оставшиеся пару кварталов в тепле автомобиля. Перед подъездом Бачира останавливается. Не потому, что захотел сам, а потому что это сделал Исаги, молчаливо не давая пройти. — Спасибо, что сходил со мной, — в потухших синих глазах искренняя благодарность смешивается напополам с усталостью, — Извини, что не приглашаю, но мне хотелось бы побыть наедине с собой. Мегуру ощущает, как собственное сердце потяжелело. Почти поджимает губы тревожно — но в последний момент сдерживает себя, не позволяя атмосфере стать еще более мрачной. — Конечно… — он подбирает слова, хочет сказать что-то еще по типу «я понимаю», «тебе нужен отдых» или «ты всегда можешь положиться на меня, я рядом», но такой возможности ему не оставляют: Исаги медленно, но необратимо разворачивается и направляется к подъездной двери. Бачира смотрит ему вслед и окликнуть не может: так и стоит, глядя потерянно, всё ещё не расслабив руку после того, как поддерживал ею Исаги. Лишь когда слышит писк домофона, опускает взгляд и с тихим, но тяжелым выдохом заставляет себя отвернуться прочь: он не может помочь Йоичи сейчас, он будет лишним — стоит принять эту мысль. Впрочем, даже так ноги не хотят подчиняться: сделав один неохотный шаг, Мегуру тормозит и всё-таки сжимает губы в тонкую полоску, позволяет себе нахмуриться, отчетливо ощущая, как тяжелеют внутренности при мысли о том, как Йоичи наверняка непросто сейчас. Только через несколько долгих мгновений до него доносится звук закрытия металлической двери подъезда — и Мегуру понимает, что он должен был последовать гораздо раньше.

***

Он уже чуть ли не бьет себя по рукам. Хотя, сказать честно, даже когда почти выходит не тянуться к телефону, всегда находится какой-нибудь архиважный аргумент, разумеется в кавычках — и даже прекрасно осознавая глупость каждого подобного довода, Мегуру неизменно проигрывает сам себе. Сейчас он убедил себя, что телефон разряжается быстрее, чем обычно. Следует это проверить. Нажав же на кнопку разблокировки, взгляду предстали те самые 42 процента, что и раньше — хотя какие они там были раньше он едва ли помнит. Да он вовсе не смотрел. Ему глубоко пофиг на это. Взгляд как бы совершенно невзначай скользит чуть влево, туда, где рядом с уровнем заряда обычно всплывают иконки уведомлений, но строка пуста. Картина, ставшая уже настолько привычной за двое суток, что поверить в появление там чего-либо становится трудно. Как там Исаги? Не стало ли ему хуже? Как он переносит все предшествующие операции процедуры? Что думает о цветах и о …Мегуру? Одному вариться в этом котле разнообразных сортов тревоги надоело хуже горькой редьки, но нет никого, с кем Бачира мог бы поделиться: единственный человек, которому он доверяет это Рин, но его кандидатура отпала сразу после того, как Мегуру вспомнил историю знакомства друга с его бойфрендом — какой-то придурок укусил Итоши в очереди в местной лапшичной, так как счёл, что тот слишком придирчиво выбирает себе обед и задерживает остальных. Рин тогда пришел в мастерскую Бачиры голодный и злой, выяснял что-то про уколы от бешенства, а потом обещал «начистить морду наглому тараканоподобному ублюдку». А через пару дней Мегуру застал их в переулке неподалеку от той самой забегаловки целующимися настолько жадно, будто эти двое хотели сожрать друг друга. В общем, надеяться, что Рин поймет тонкие переживания Бачиры, не приходилось. Задумавшись, Мегуру вновь жмёт на кнопку разблокировки, осознавая свои действия только в тот момент, когда взгляд падает на по-прежнему пустой экран. Он не знает, какого сообщения ожидает от Йоичи, но надеется получить хоть что-то — писать самому в сложившейся ситуации кажется крайне неуместным. «Мне хотелось бы побыть наедине с собой» — из раза в раз звучит в сознании уставшим, посеревшим тоном Исаги. Непонятно, как долго будет длиться этот период изоляции. Непонятно, изоляция ли это ото всех или только от Бачиры — все-таки, он для Исаги наверняка элемент непривычный, даже чужой, говоря о таких сложных и хрупких вещах как ханахаки и невзаимные чувства. О личности человека, к которому Исаги эти самые чувства испытывает, Мегуру предпочитает не думать — ему и так хватает переживаний. Время бежит неумолимо. Звонят из выставочного зала, куда Бачира должен был отвезти свои картины для выставки еще вчера, но забыл об этом напрочь, полностью потонув в мыслях об Исаги. Звонят из кафе через дорогу, где Бачира делал заказ к обеду, но так и не забрал его — интересуются, придет ли. Спамит недовольными сообщениями Рин, уведомляя, что за нанятый для перевозки картин транспорт уже нужно оплачивать неустойку. Кисть с набранной на неё краской, уже высохшая, с глухим деревянным стуком отлетает прочь. Наивно было полагать, что сегодня получится создать хоть что-то. В конце концов он отвечает Рину, идёт в кафе, связывается с выставочным залом. Пытается делать то, что должен, но подспудно никак не может перестать думать о Йоичи. Время несётся вперёд. Исаги избавится от цветов уже завтра, сейчас он наверняка не в порядке, а Бачира не может даже подбодрить его дурацким «Всё будет хорошо» — дурацким, но искренним. Что он вообще сказал бы ему? На самом деле, все слова ощущаются бессмысленными. Тот уровень поддержки, который хочет передать ему Мегуру, выразить возможно только объятием — долгим, теплым, защищающим. Звучит как недопустимая наглость — именно так думает Мегуру после того несуразного прощания в понедельник и двух суток молчания. Он чувствует себя лишним, хотя в то же время не перестает верить в вероятность того, что ему позволят, помня восторженную светлую улыбку Исаги днём воскресенья, которое они волей судьбы провели вместе. Всё это сеет в нем больше противоречивых мыслей, больше вопросов, ответы на которые найти никак не получается, больше нелогичных тревог. Время ускользает сквозь пальцы, и он чувствует себя по-тупому: нуждающимся в Исаги, но не имеющим ни малейшего понятия, что стоит делать, если тот всё-таки напомнит о себе. — Ты издеваешься? Голос Рина в трубке не удивленный, но усталый. Бачира бросает взгляд на часы — вспоминает, что просил друга приехать за картинами, и тот вот уже как двадцать минут ждёт его внизу. Виновато кусает губу. — Уже спускаюсь. Медленно выдыхает, заставляя себя переключиться на первоочередную задачу — подхватывает объединенные в стопку небольшие полотна, не глядя залезает в стоптанные кроссовки, попутно отмечая про себя, что для перетаскивания работ большего формата потребуется помощь Рина. Вспоминает, что ключи остались где-то в глубине мастерской — стягивает кроссовки, кладет картины, ищет ключи. Найти их в творческом беспорядке не так-то просто, но спустя пару минут ему удается. Сует ключи в карман, натягивает кроссовки, снова берёт картины. Кое-как открывает с занятыми руками дверь. Медленно спускается по узким тёмным пролётам, стараясь не споткнуться с мешающим обзору грузом в руках. Не доходя до улицы всего один этаж, слышит писк мобильного — снова Рин. Мегуру думает, что отвечать уже нет нужды, но после вспоминает, каким сердитым может быть Итоши, если его игнорируют, и всё же пристраивает тюк с картинами на подъездные перила. Изворачиваясь, тянется до телефона в заднем кармане брюк. — Привет. Холсты падают в пролёт на первый этаж. — Привет. Голос Мегуру хриплый под стать голосу Йоичи. Только если у второго хрипота вызвана болезнью, то Мегуру просто до глубины души растерян. И рад. — Как ты, как себя чувствуешь? То есть, конечно… Давай я приеду прямо сейчас, ты не против? — Бывало и лучше, — речь прерывается надсадным кашлем куда-то за трубку, — Не нужно. Я не дома, и… Готовлюсь к завтрашнему. В клинике. Мегуру безмолвно мелко кивает головой на услышанное, внутри же пытаясь принять отказ, убеждая себя в его обоснованности. — Насчёт выставки… — Исаги продолжает, — Я скорее всего, не приду. Сам понимаешь. Думаю, мне потребуется длительное восстановление, — последнее добавляет чуть тише, задумчивее. — Понял, — тон Мегуру расстроенный, но он действительно понимает, смиряясь, — Тогда я точно хотел бы увидеться. Провел бы тебе лекцию лично. Скажем, как-нибудь после операции, — он старается сохранять легкий, беззаботный тон, привнося в диалог нотку шутливости, полагая, что это может расслабить Исаги. Внутри же он весь замер в ожидании ответа, всецело надеясь, что Йоичи не оттолкнёт его в этот раз. — Нет, — одно короткое слово заставляет волну мороза прокатиться по телу Мегуру, — Не нужно после. Приходи до, завтра. Лёд, распространившийся, казалось, вплоть до конечностей, мгновенно стал ощущаться палящей лавой. Сердце, ускорившее свой ритм, заставило дыхание сбиться. — Да, да. С утра... Я приду! — Мегуру тараторит быстро, бессвязно. На фоне слышен голос медсестры, обрывки предложений о каких-то анализах и исследованиях, и с коротким «Мне пора» Йоичи отключается, оставляя Мегуру с безумно колотящимся сердцем. На неслушающихся ногах, то и дело оступаясь в темноте подъезда, Бачира спускается вниз и находит упавшие ранее картины. Рин снаружи крайне раздражен, яростно тыкая в экран телефона при очередном «Аппарат абонента занят». Но видя дрожащую радость на лице выходящего на улицу друга немного смягчается.

***

Рин — золото. Даже когда берет с собой немного сумасшедшего бойфренда. В целом, Бачире нравится Шидо, особенно когда тот направляет свою неуёмную энергию в нужное русло. Как, например, сейчас: под руководством и с помощью Рина они вдвоем распределили по выставочному залу все картины Бачиры и даже приладили к ним названия, предварительно аккуратно вырезав распечатанные на текстурном картоне надписи. Бачира не может представить, чтобы в текущем своем состоянии он управлялся с ножницами — кисти рук ходят ходуном, пальцы то сжимаются, то расслабляются непроизвольно. В конце концов он решает, что лучше заняться какой-никакой грубой физической активностью — так он хватается за ведро и тряпку, лишая уборщицу работы, и под удивленные взгляды своих компаньонов надраивает полы. Впрочем, полами не ограничивается: под его руку попадают все находящиеся в выставочном зале стеллажи, витрины и в целом все горизонтальные поверхности. Он продолжает и тогда, когда с картинами уже закончено: Рин и Шидо, не говоря ни слова, опустились в красные бархатные кресла в углу зала, в то время как Бачира все еще сражается с несуществующей грязью на колоннах. Только когда лампы над их головами остались единственными источниками освещения, Рин подошел сзади, мягко, но уверенно кладя руку на плечо. — Уже вечер. От внезапного касания Бачира вздрагивает, переводя взгляд на друга, а затем смотрит в небольшие окна под потолком — те предстают темно-синими прямоугольниками. Он медленно выдыхает. Рин прав — пора завязывать с этой избыточной активностью. К тому же, Бачира более-менее пришёл в себя: справился с захлестнувшими его эмоциями, подробнее обдумал план дальнейших действий. План-то нехитрый: сегодня лечь не слишком поздно, с утра вызвать такси да быть в отделении к назначенному времени. Он скажет Исаги, как переживал за него, скажет, что хочет быть рядом. Вроде бы, звучит достаточно сдержанно, чтобы не вызвать отторжения. В эти оставшиеся до визита несколько часов Мегуру всеми силами старается не позволить тревожным мыслям множиться — каждый раз он просто хватается за факт того, что Йоичи позвонил-таки ему сам. По крайней мере, это значит, что ему не все равно. Полноценно поспать этой ночью у Мегуру все равно не получается.

***

Он просыпается за сорок минут до будильника. Это уже третий подъем за ночь: каждый раз он вставал, в панике думая, что проспал. Предпочитает больше не ложиться и приступает к выполнению утренней рутины. Хочется пропустить завтрак, торопливо одеться и выскочить из дома, но Мегуру понимает, что толку это никакого не принесет. Поэтому, буквально заставляя себя не поддаваться этой лихорадке ожидания, он выполняет всё то, что требуется и даже больше, но это не отменяет ощущения немного повышенной температуры и дрожи в конечностях. Он оказывается полностью готов за двадцать минут до выхода. Двенадцать из них читает составы всех продуктов, которые может найти в своей кухне, еще восемь наблюдает в окно за соседской кошкой. Выходит ровно в запланированное время. Даже так Мегуру оказывается на территории клиники раньше, чем предполагалось. Он обходит строение пару раз вокруг, и всё же, не имея больше сил ждать, направляется внутрь. Всё-таки у него и так не слишком много времени на посещение… Йоичи пригласил его к восьми двадцати, объяснив, что на встречу будет отведено чуть менее десяти минут. Почему так, почему настолько впритык, Мегуру не спрашивал — боялся задать не тот вопрос. В конце концов, он просто принимает то, что ему дают, и не жалуется. Он поднимается на второй этаж — нужная дверь еще издалека маячит ослепительно-белым прямоугольником. Стоя перед ней, Бачира сверяет время — восемь шестнадцать, но шумящее в ушах сердце не оставляет возможности не войти. Холодной влажной ладонью он нажимает на ручку и ступает внутрь. — Бачира. Вместо приветствия он слышит собственное имя. Оно звучит как констатация факта его прибытия, звучит тяжело — он не может это не отметить — будто Йоичи опасался его появления. Пахнет антисептиком и почему-то ванилью. К горлу подкатывает ком, и ужасающее чувство от всего вокруг становится сильнее. Буквально от всего: от окружения, от ожидания того, что следующим скажет Йоичи, от его внешнего вида. Непроницаемая маска будто захватила лицо парня с самого понедельника, а бывшие когда-то искрящимися ярко-синие глаза потускнели. На нем бледно-зеленая больничная рубашка с завязками спереди — её цвет сливается с самой его кожей. Бачира делает крошечный шаг вперед, и Исаги незамедлительно вскидывает брови в предупреждающем жесте — первое замеченное движение его лица. Мегуру останавливается. Внутренности перекручивает от боли за Йоичи, все заготовленные ранее слова вылетают напрочь. В голове будто тикает таймер, неумолимо отсчитывающий миллисекунды их встречи, складывающиеся в секунды, звучащие еще громче, складывающиеся в минуты, звучащие еще громче. То, что счет уже наверняка перешёл на минуты, Бачира осознает внезапно: понимает, что всё это время стоял, застывши, на обозначенной ему дистанции. Во рту пересыхает от волнения. По какой-то неясной причине вспоминается энергетическая ценность пачки рисовых крекеров, которую Бачира изучал с утра. — Я очень скучал по тебе. Отбросив всё ненужное, он принуждает себя говорить, несмотря на ледяные ладони, несмотря на давно сбившееся с ритма сердце, несмотря на полную безэмоциональность Исаги и отстраненность, длящуюся с их совместного визита в клинику в понедельник. Но выходит не совсем то, что он планировал — однако менять что-либо уже поздно, и Мегуру пристально вглядывается в лицо напротив в попытке распознать хоть какую-нибудь реакцию. Вся реакция заключается в еле заметном выдохе через рот и последующей попытке сжать челюсти, однако не сразу успешной, предварительно выражающейся в постукивании зубов друг об друга. Бачира снова делает небольшой шаг на встречу, скорее, интуитивно, в попытке защитить, не помня совершенно предыдущего опыта, и спохватывается только обнаружив себя на полпути от прежнего расстояния. Опасливо заглядывает в поблёкшие сапфиры, но не встречает там прежней настороженности. — Ближе не подходи. Пока… Просто не нужно. Ты, хоть и в халате, все равно с улицы, и… Сбивчиво. Бледная рука, перекинутая поверх одеяла, сжимает ткань. Бачира и сам теребит пальцами длинный рукав своего одноразового халата. Он нервничает, Исаги нервничает тоже — это очевидно. Известно, что пациентам перед операцией желательно исключить все тревожащие факторы, но получается так, что Исаги сам захотел этого — в конце концов, именно он позвонил и пригласил Мегуру. Впервые в измученном сознании Бачиры вспыхивает вопрос «зачем». Неужто и правда хотел послушать индивидуальную лекцию от художника? Предположение настолько несуразно, что не может не вызвать легкую усмешку на губах Бачиры. — Что? — Исаги, сбитый ею с толку, позволяет удивлению прокрасться на свое лицо. — Я готовил речь, — начинает Мегуру так, будто рассказывать об этом — обычное дело, — Не мог заснуть накануне, а в итоге вывалил это незапланированное «я соскучился», хотя, знаешь, это действительно правда. Он достиг своего лимита. У него не крепкая нервная система, он не отличается стойкостью или сдержанностью — и вот вся тревога и переживания за Исаги, отшлифованные подстёгивающим сейчас тиканьем часов, находят выход в этом откровенном, но, вероятно, не очень уместном монологе. Тем не менее, остановиться Мегуру не может, и продолжает: — Я хотел сказать, что места себе не находил. Что так получилось, что… — он прикусил щеку изнутри, помедлив секунду, — Что мне стало не всё равно. И что мне хочется поддерживать тебя и дальше, знаешь, остаться в твоей жизни или типа того. Просто если ты не против. Обколотый с ног до головы лекарствами Йоичи почувствовал то, чего чувствовать совсем был не должен — лёгкие начало саднить, нехороший признак — по-видимому, полученной дозировки оказалось недостаточно. Ему нужно было продержаться дольше, непредвиденным приступам в его планах не было места. — А потом, — сделав паузу на вдох, Мегуру продолжил, — А потом я увидел тебя здесь. Молчаливого, отстраненного. И у меня появился логичный вопрос: зачем? Для чего ты меня позвал? Мегуру поймал себя на мысли, что его речь содержанием своим походила за закатанную сцену, хотя подобного жеста устраивать он совершенно не желал. Просто, может, оказался чуть эмоциональнее, чем следовало, сказал то, о чем думал. Тем не менее совесть ужалила мгновенно: он пришел в палату к обессиленному, явно несущему гораздо более тяжелую ношу человеку, и всё равно перетянул внимание на собственные чувства. Это ощущалось омерзительно нечестно, хоть по сути своей все эмоции Мегуру были вполне оправданы. Он бросил взгляд на настенные часы: время их встречи подходило к концу. Расстаться на такой ноте ощущалось неправильным, но и как сгладить за пару минут то, что он сам натворил, Бачира не знал. Поэтому выбрал справедливый и самый правильный на его взгляд вариант. — Прости. Негромкое, но твёрдое. Он опустил взгляд в пол, в бессилии сжимая кулаки. Нужно было пожелать удачной операции и быстрого восстановления, и на том покинуть палату. Но прежде чем Мегуру смог произнести это, до него донёсся осиплый голос Йоичи: — Нет нужды просить прощения за то, что тебя беспокоит. И за то, что чувствуешь. Потерявший моральное равновесие Бачира поднял непонимающий взгляд, встречаясь со взглядом жестким и уверенным: таким, которого не ожидаешь от человека в ситуации Исаги — ждущего операцию из-за собственных безответных чувств, но ожидаемого от самого Исаги — человека, преодолевающего любую боль ради цветущей в нём любви. Тяжелый грудной кашель наполнил пространство палаты, после чего Йоичи продолжил: — Я вот извиняться не буду. Ослабевшая рука оторвалась от одеяла, раскрытой ладонью кверху подзывая Бачиру ближе. Йоичи усмехнулся дерзко, так, будто ставил перед собой новую испытывающую его задачу, и весь вид его, бледный, похудевший, измученный — в этот момент показался Бачире сильнее всех, кого он когда-либо видел. В приглашающем жесте Исаги продолжал покачивать кистью до тех пор, пока Мегуру не остановился почти вплотную, пока не опустился к его уровню, сев на край больничной койки. В потухших синих глазах мелькнул прежний живой огонёк. — Вся эта слива, Мегуру, цветёт по тебе. Каждый лепесток. Потому что я люблю тебя. Он совершил резкое движение вперед, такое, что сработает наверняка на не успевшем сориентироваться Бачире. Сухие искусанные губы коснулись чужих, мимолетно, и тут же отстранились — но в этот краткий миг Исаги вложил всю накопленную им нежность и теплоту. Опуская взгляд вниз, Йоичи прикрыл глаза. Он знает о последствиях, знает, к чему готовиться — и готовится. Скребущие ощущения, возобновившиеся в легких несколькими минутами ранее на фоне душевных переживаний, стали набирать обороты. Не успевающее заживать расцарапанное изнутри горло заныло вновь, будто по нему протащили наждачку. Но Мегуру всё ещё был здесь и не дал никакого ответа — пожалуй, это оставалось единственным фактором, не позволяющим дереву в дыхательной системе Йоичи пронзить лёгочную ткань молодыми веточками с аккуратными желтыми соцветиями на них. А Бачира… А Бачира с трудом обрабатывал произошедшее. В первое мгновение подумалось, что он ослышался, что ему померещилось. Но сложившийся от острого кашля пополам Исаги заставлял поверить в реальность донёсшихся до слуха слов и этого осторожного, наполненного обжигающей искренностью касания губ — особенно, когда на белый больничный пододеяльник полетели ошметки слипшихся в крови желтых цветков восковой сливы. Это вывело Мегуру из оцепенения, однако тут же ввергло в панику: он слишком хорошо знал, что может произойти дальше — за последние дни проштудировал не один десяток сайтов о ханахаки. Нужно было ответить: взаимностью или отказом, да — или нет. И выбора, на самом деле, не стоит. В теории всё просто, но в решающий момент Мегуру как никогда прежде ощутил серьезность готового сорваться с языка «да». Ему нравился Исаги, очень, больше, чем нравился. Он чувствовал к нему влечение и чувствовал ни на что не похожую связь. Мир вокруг будто начинал сиять, стоило лишь подумать о мягкой улыбке Исаги или непослушных локонах его прически. Но «люблю», произнесенное сейчас Йоичи, ощущалось как что-то гораздо более весомое и основательное, как что-то, что Йоичи принял в себе давно, распознал это чувство и взрастил. «Взрастил», — с больным смешком повторилось пугающе в голове Мегуру. «Люблю» звучало слишком внушительно — однако сейчас только такое же «люблю», исключительно чистосердечное, могло спасти Йоичи от гибели. Мегуру же пришёл к осознанию своих чувств сравнительно недавно, буквально несколько дней назад. И ответить сейчас подобным тяжеловесным в его картине мира признанием казалось не совсем правильным… Но ему ли говорить о правильности? Он впервые увидел Йоичи на выставке и с тех пор не мог думать ни о чем, кроме как встретиться вновь. Он запряг Рина выяснить, кем был тот парень с глазами цвета вечернего неба, но вот досада, проданные билеты не были именными, и ничего не вышло. Он носил с собой приглашение в надежде, что однажды совершенно случайно наткнется на того очаровательного паренька. Правильным ли было всё это? Он взял на себя роль близкого человека и ухаживал за Йоичи в тот самый день. Он пришёл и после, ни за что не позволяя ему тонуть в страхе и одиночестве. Даже думая тогда, что был никем. Правильностью тут и не пахло. Но каждый их этих порывов был обусловлен одним единственным фактом — Мегуру чувствовал. И сейчас с разрывающей грудь болью глядя на то, как Йоичи впервые с ужасом взирает на вышедшие из него окровавленные цветы и непослушными руками пытается ухватить скользкие лепестки, Мегуру абсолютно точно знал и глубину своих чувств. — Йоичи… Он переплёл их с Исаги пальцы, отбрасывая остатки губительных растений прочь. Заглянул в чужие — родные — глубокие синие озера, трепещущие непролитой влагой. — Я тоже. Я… Тоже люблю тебя. Тихое, срывающееся — но такое настоящее. Самое настоящее, что Мегуру когда-либо говорил, что когда-либо испытывал. Ханахаки, так и не изученная до конца, сдаётся под неподдельностью этого чувства моментально: блестящие красноватой влагой желтые лепестки, разметавшиеся вокруг, сворачиваются и увядают. Очевидно, то же происходит внутри лёгких Йоичи: внезапно шумно и пóлно у него получается вдохнуть. Он смотрит на Мегуру так открыто, с небывалым восторгом во взгляде. Улыбка еще немного дрожащая, будто Йоичи не может поверить в случившееся до конца — но Мегуру, в медово-желтых глазах которого плещется столько нежности и обожания, Мегуру, сжимающий его пальцы в своих осторожно, Мегуру, расцепляющий одну ладонь только для того, чтобы притянуть Йоичи ближе, соприкоснуться с ним грудью и почувствовать углубившееся дыхание, Мегуру, утыкающийся в его шею с приглушенным «люблю тебя» на выдохе… Это всё заставляет прозрачные капли скатиться вниз по щекам — теперь только от счастья.

***

— А ты предусмотрительный. Их сцепленные с Мегуру в замок ладони слегка раскачивались при ходьбе. — Конечно! — Йоичи усмехнулся бесхитростно, — Знаешь ли, помирать в мои планы не входило. Все-таки я… — взгляд скользнул по растрепанным лёгким ветерком каштаново-желтым прядям, а затем куда-то вбок, цепляясь за проезжающие мимо автобусы и спешащих прохожих, — Думал, что не выйдет, что это только я один… Поэтому и выбрал признаться в больнице, чтобы врачи, если что, тут же могли… — Эй, — Мегуру остановился. Йоичи, всё ещё не глядя в его сторону, почувствовал это по тому, как тянет руку, — Вся эта история была сложной, ты же знаешь. Мы… — голос стал тише. Он тепло улыбнулся, мягким движением поворачивая лицо Йоичи в свою сторону, — У нас всё не как у людей. Было. Но благодаря твоей смелости… Мегуру поднял их сцепленные руки и поднёс к своим губам, оставляя медленные, наполненные смыслом поцелуи на костяшках Йоичи. Губ того коснулась робкая улыбка, а на щеках проступил бледно-розовый румянец. То, что еще неделю назад казалось невозможным, происходило прямо сейчас. Позади них остался кинотеатр. Они узнавали друг друга лучше, и это был один из способов — через обсуждение просмотренного, через общие «нравится» и «не нравится», даже через случайные столкновения пальцев в одном ведре с попкорном: Исаги, проказничая, выхватил все, что успел взять Бачира, но зато потом покормил его с собственных рук — Мегуру деланно надулся, но так и не смог скрыть озорной улыбки, ярко сияющей даже во мгле кинозала, а когда Йоичи поднёс попкорн к его губам, все также не теряя озорства прикусил подушечки его пальцев. Зрители, находившиеся ранее с ними в одном зале, сейчас также хлынули наружу. От обилия людей вокруг стало немного неловко, учитывая, что Мегуру так и не перестал расцеловывать руку Йоичи, переходя уже на пальцы и тыльную сторону ладони. — Тут люди… — синеглазый изогнул губы в смущенной полуулыбке, но самолично отстраниться от ласкающих его касаний так и не смог. — Ты прав, лучше переместиться. Твой дом рядом. — Да я не об этом!.. — покрывавший щеки Исаги ранее еле заметный румянец вспыхнул ярче. — У тебя дома уютно, только и всего, — Бачира невинно пожал плечами, впрочем, не пряча шаловливого выражения лица, — Особенно в спальне. — Мегуру! — Да книжки у тебя на полке интересные, посмотреть хотел. Йоичи испустил шутливо усталый вздох — впрочем, они оба знали, что это было не всерьёз. Как знали и то, что вряд ли ограничатся изучением книг: по правде говоря, они никак не могли насытиться друг другом. На смену прежнему «букетному» периоду пришел новый — куда боле здоровый во всех смыслах, спокойный и обещающий счастливое будущее.