Смертельное прощание

Алые облака струились по небу. В воздухе пахло металлом, не обычным металлом, а тем самым, который появляется от крови. Битва пяти воинств гремела. Орки, гоблины, гномы, эльфы, люди... Смерть идет за всеми. Вот человек, которому раздавили череп, смерть пришла не сразу, сначала его уронили, потом стали калечить тела, а потом уже и раздавили череп, делая это ногами и руками... Бильбо бежал, бежал так быстро, как только мог. Торин, который лежал с пробитой грудью, с такой же ногой, где была рассечена лодыжка. Волосы цвета вороньего пера были спутанными и в тоже время выглядели, как всегда, прекрасно. Бильбо любил перебирать волосы короля, плести небольшие косички, которые у гномов означали верность. У Бильбо волосы были короткими, поэтому Торин едва мог заплести ему косичку. Но сейчас Король-под-Горой едва дышал, пытался подняться, но осознание того, что Фили и Кили, его любимые племянники, мертвы по его вине, не дали подняться. Они погибли из-за глупости, грубости и страха – из-за этих эмоций Торина погибли его любимые племянники, которые были ему как дети. Бильбо бежал по вороньей высоте, он ни думал не о чем, просто бежал со слезами на глазах, которые сейчас лились без остановки. Надежда, надежда успеть и спасти утопающего в собственной крови с эмоциями, чувствами.. Бильбо довольно быстро справился с такой дистанцией. Он всё же смог успеть, хотя почти сразу услышал голос Короля-под-горой: — Мастер Бэггинс.. Прости меня, прошу, хотя бы перед смертью я хочу получить прощение за свои грехи.. — Торин, Торин! Всё будет хорошо, сейчас мы тебя перевяжем, остановим кровь.. Всё будет хорошо! — Прости, Мастер Бэггинс.. Меня уже не спасти. Я потерял много крови, следующим королём-под-горой будет Даин, можешь остаться в Эреборе, я снимаю этот заперт и напоследок скажу, что ты становишься другом гномов.. Gabilgundu. — Торин, ты будешь жить! Я.. Я запрещаю тебе умирать! Мы только-только вернули Эребор.. Его перебил Король-под-Горой: — Baruk, Khazâd Baggins, du bekâr nêkhudâ, ai-menû! Azaghâl du! — Торин, я ни слова не понимаю по-куздулски... Прошу, переведи.. Маленькая рука хоббита, сжимала большую руку гнома, которая становилась всё тяжелее и холоднее. Бильбо прижал Торина к себе, но даже так не мог, пытался обнять, остановить кровь, хотя это было бесполезно. — Прощайте, Мастер Бэггинс.. Это был конец. Бильбо держал бездыханное тело своего Короля, Короля-под-горой, который не смог поправить Эребором в полной мере. Фили, наследник престола, тот, кто был для своего младшего брата почти что отцом, у него не было того детства, которое должно быть, он пытался , спасти своих родственников, пытался прогнать и молился выжить, даже понимая, что это невозможно. Кили который сражался за свою любовь, за Тауриэль, за ту кто заставила биться его сердце сильнее и громче. А Бильбо, а что Бильбо? Он обычный хоббит, полурослик, он выжил, а не маленькие Фили и Кили. Выжил он, а не тот, кто потерял дом, чтобы после того как вернул его, умер почти сразу. Малиновый закат накрывал Шир медленно погружая земли хоббитов в приятную пору – ночь. Фродо же планировал, как праздновать свой день рождения и в тоже время день рождения Бильбо. Бильбо не спал, в голове вертелись лишь одни слова, которые он поспешил записать на бумагу, давая возможность своему вдохновению: Чернила и иней Оплыла свеча, догорев до конца, И тени сгустились в углах, Я держишь перо у родного крыльца, Но мысли — в подгорных стволах. Я помню не золото, нет, не венцы, Не грохот стального дождя, А то, как устало смотрели жрецы, В чертог твой меня уводя. Ты думал, что я — только ноша и груз, Бургомистр замков и ключей, Но в сердце моем поселился ты, друг, Средь спутанных хоббичьих пней. И там, где кончается Шира уют, И ветер срывает листву, Мне эхом наречия гномов поют, Зовут в ледяную синеву. Ты камень вернул, но и камень остыл, Укутанный в бархат и мрак. Никто не расскажет, как был ты красив, Когда разжимал свой кулак. Прости, что стоял, онемев и дрожа, Над телом, что стало землей. Прости, что не смог твою сталь удержать, Прикрыв ее жалкой полой. И Ворон зовет, но молчит Вороний Холм, И факел погашен давно. Я вздрагиваю: кто-то ходит с ведром, Скребется в оконном рядно. Ах, Торин! Ведь я обещал написать О том, как прекрасен восход, Но вижу лишь: иней спешит зализать На камне кровавый твой след. Здесь чай на столе, здесь перина мягка, Здесь память черна, как смола. Я старый, я глупый, дрожит лишь рука, И строчка навеки легла: «Он спит под горой. И ему не нужны Ни кольца, ни моя суета». Я прячу листок. Тишина.