Звук шестерёнок

В покоях Сандроне всегда царил особый холод. Не тот, что сковывает льдом снаружи, а тот, что исходит от идеально отлаженных механизмов, отполированной стали и равнодушных к теплу человеческой ладони шестерен. Воздух пах металлической пылью и сухими духами, которыми Марионетка протирала стыки своих творений. Коломбина сидела на низкой софе, поджав под себя ноги. Её глаза — всегда закрытые под тонкой вуалью — казалось, смотрели сквозь стены куда-то вдаль. Тишину нарушало лишь мерное «тик-так» огромного заводного паука, свисающего с потолка, да сухое пощелкивание пинцета в руках Сандроне. — Разве тебе не скучно? — голос Сандроне прозвучал резче, чем она хотела. Она не оборачивалась, припаивая микроскопическую пружину к основанию чьего-то искусственного сустава. — Иди к остальным, выпей чаю с Арлекино. Или к Дотторе, вы с ним, кажется, старые друзья. Последнее слово было пропитано ядом. В монокле Сандроне отразился огонек паяльника, и она сильнее сжала пинцет, чтобы не выдать дрожь в пальцах. — Шумно, — едва слышно пропела Коломбина, игнорируя выпад про Доктора. Её голос был похож на вибрацию хрусталя. — И чай у них горчит. У Дотторе он отдает формальдегидом. Сандроне хмыкнула, чувствуя, как от сердца немного отлегло. Значит, не пошла к нему. — А я думала, тебе нравятся... эксперименты, — Марионетка наконец обернулась. Светлые глаза изучали лицо Дамселетты. — Палата номер три, кажется? Я слышала, он с твоей помощью пытался отделить сон от сознания, пока ты пела. Коломбина не шелохнулась, но в комнате стало будто на пару градусов холоднее. — Он брал образцы. Я пела, — тихо ответила она, и в этом «пела» сквозило нечто древнее и жуткое. — Он хотел понять, почему мои сны не умирают, даже когда останавливается сердце. Оказалось, это не анатомия. Это проклятие. Сандроне отложила паяльник и сняла окуляры. Вид усталый, но на скулах проступил гневный румянец. — Ненавижу, когда кто-то трогает то, что работает. Зачем разбирать песню на ноты, если ноты мертвы, а мелодия жива? — она фыркнула. — Впрочем, я сама хороша. Сегодня утром Панталоне прислал очередной отчет о «нецелесообразности» моих трат на сплав «Архонья сталь, версия 4.2». Сандроне резко встала и прошла к столу, заваленному кипами бумаг, скрепленных серебряными кольцами. — Он пишет, — она взяла верхний лист и начала читать с презрительной интонацией, копируя вкрадчивый голос Банкира: — «Дорогая Сандроне, Ваш проект по созданию автономного Стража Пустоты восхитителен, но расход лунного серебра превышает бюджет малого государства. Может быть, Вы обойдетесь оловом? Оно блестит почти так же.» Коломбина тихо рассмеялась. Звук был похож на перезвон крошечных колокольчиков. — Олово не блестит. Оно тусклое, как его глаза, — пропела она. — Хочешь, я спою ему колыбельную? Он уснет и подпишет смету не глядя. — Спой лучше мне, — вырвалось у Сандроне гораздо искреннее и быстрее, чем она планировала. Она осеклась, прикусив губу. Коломбина бесшумно поднялась и приблизилась к верстаку. Сандроне напрягла спину, ощутив чужое присутствие за плечом — легкое, как дуновение сквозняка, но от него перехватывало дыхание. — Ты устала. Твоя душа скрипит, как несмазанный шарнир. И не говори мне про отсутствие души, — опередила она вопрос. — Я знаю, что Панталоне урезал финансирование не из-за жадности. Он боится. Боится, что когда ты закончишь своего Стража, его банк станет грудой бесполезного металлолома. — Я… — голос Сандроне дрогнул. — Мне нужны только детали. Шестерни. Логика. — Разве? — Коломбина протянула руку и кончиками пальцев коснулась тыльной стороны ладони Сандроне. Пальцы у «богини» были ледяными, но прикосновение обожгло. — Или же я просто единственная, кто не боится смотреть на отражение в твоих зеркалах? Там нет шестерен, Сандроне. Там есть только ты, запутавшаяся в кружевах и лжи. Даже Дотторе, со всеми его скальпелями, не смог бы найти там механизм. Сандроне резко выдохнула. В груди, там, где, по слухам, у нее тикал заводной механизм, что-то предательски сжалось. Это было нелогично. Нерационально. — Ты ошибаешься, — голос Сандроне дрогнул, теряя привычную сталь. — Там пустота. И однажды ты в неё упадешь и разобьешься. Панталоне прав в одном — я трачу слишком много на то, что однажды может пойти против нас. — Глупая, — пропела Коломбина, и в этом слове было столько нежности, что Сандроне захотелось зажмуриться. — Луна не падает. Она притягивает. И плевать на бюджет. Коломбина взяла её руку — ту, что только что держала пинцет, ту, что была испачкана машинным маслом и графитом — и поднесла к своим закрытым глазам. Не касаясь губ, она словно вдохнула тепло, скрытое под слоем металла и плоти. — Я слышу, как бьется твой маятник. Он не тикает. Он поет, — прошептала она. — Только послушай. И скажи мне потом, нужен ли тебе для этого сплав за миллион моры. И в наступившей тишине, среди стука шестерен и воя снежной бури за окном, Сандроне вдруг услышала это. Не равнодушный ход хронометра, а рваный, сбивчивый ритм, похожий на сердце. Она не выдержала. Её руки, созданные для тонкой работы и разрушения, дрогнули, и она притянула Коломбину к себе, уткнувшись лбом в её плечо, пахнущее небом и дикими травами. Где-то в уголке сознания мелькнула мысль о проклятых отчетах Панталоне и колбах Дотторе, но сейчас все это казалось таким же далеким и неважным, как звездная пыль на чердаке. — Ты невозможна, — выдохнула Сандроне в шелк её платья. — Как и ты, — тихо ответила Коломбина, гладя её по волосам. — Мое любимое, нелогичное, живое чудо. А завтра я все-таки спою Панталоне колыбельную. — Не смей, — слабо улыбнулась Сандроне, не разжимая объятий. — Он потом станет еще более скучным. Лучше помолчи. Вот так. Огромный паук на потолке зажужжал и, перебирая латунными лапами, спустился ниже, накрыв их прозрачным куполом механических крыльев, отрезая от остального мира. В этом маленьком королевстве стали и тайны Сандроне впервые за долгое время почувствовала, как ей тепло.

Сталь холодеет в ладони, Ночь опускает вуаль. Только она не прогонит Ту, что уносит печаль.

Здесь, под крыльями робота, Где свечи не жгут фитили, Два сердца — живого и робота — Себя, наконец-то, нашли.

Пускай говорят: «Марионетка, Она холодна, словно лёд». Но тает стальная салфетка, Когда Колумбина поёт.

И паук-сторож с потолка, Латунной мерцая спиной, Прядёт паутину шелка Для той, что стала родной.

Молчи, механическое горе, Не слушай чужие слова. Вдвоём в этом лунном узоре.

Любовь оказывается права.