Протокол поддержки

      После второго выстрела стало тихо. Настолько тихо, что Филипп слышал, как шумит кровь в ушах, как бьётся его сердце, грозясь выскочить из груди, и как неровно его дыхание.       – О боже... – В ужасе бормотал Филипп, наблюдая за тем, как тело Райана дёргается от пронзивших грудь пуль и замертво падает на землю. Тот, кто, безжалостно убивал людей и минимум три раза пытался прикончить его и Лукаса, теперь был мёртв. Облегчение затопило грудь Филиппа. – Боже...       Дальнейшие события закружились, словно в калейдоскопе. Филипп помнит Хелен и Гейба, крепко обнимающих его; помнит, как отвечал на вопросы людей в форме; помнит Лукаса и больницу. Помнит, как сжимал его руку в своей, мысленно обращаясь ко всем, к кому только можно, чтобы с ним всё было в порядке и как его губы шептали ему «прости».       Осторожное прикосновение Хелен к спине выводит его из туманного транса, в котором он находился с того момента, как увидел Райана в доме своей мамы. Мама.       – Что с моей мамой, Хелен? – Хрипло спрашивает Филипп, чувствуя, как в груди что-то тревожно сжимается. Молчание Хелен и Гейба напрягает его с каждой секундой всё сильнее, и он говорит. – Она написала мне, когда мы с Лукасом были в мотеле... Что с ней?       – Мне очень жаль, милый, – Шепчет Хелен, качая головой. Филипп физически ощущает, как осознание произошедшего тяжело оседает в лёгких, перекрывая воздух. Хелен продолжает. – Райан использовал её, чтобы добраться до вас с Лукасом...       Дальше Филипп не слушает – и не слышит. Мир рушится окончательно.

***

      Следующие несколько дней сливаются в один бесконечный день сурка. Кошмары не перестают являться в коротких урывках сна, слёзы не заканчиваются, а слова, засевшие где-то глубоко в груди, не находят выхода наружу.       В некоторые моменты Филиппу становится стыдно перед Хелен и Гейбом, но всякий раз, когда он пытается с ними заговорить о том, что его тревожит, слова застревают, словно пытаешься говорить под водой – рот открывается, а из горла не вырывается ни звука.       В другое время Филипп может лишь думать о том, что произошло. И что происходит.

***

      Лукас появился в доме на третьи сутки – бледноватый и с перевязанным плечом, но живой. Чем-то обеспокоенный, немного похудевший, но живой.       Филипп не мог отвести от него взгляд – не потому что Лукас был невероятно красив (хотя и это тоже, несмотря на повязку), а потому что ему казалось: стоит ему на секунду отвернуться, и тот сразу исчезнет. Ещё одной потери близкого и любимого человека Филипп бы не вынес.       Он не замечал, что по щекам катятся слёзы, пока Лукас не опустился рядом на диван и не развернул его к себе, бережно обхватывая лицо в ладони.       – Хэй, – Негромко позвал Лукас, нежно проводя большими пальцами по его скулам, стирая слёзы, и встречаясь с ним взглядом. – Я здесь и я жив, – Твёрдо произнёс он, и словно подтверждая это, наклонился и коротко прижался губами к его. Это было неким обещанием, которое говорило «Я никуда не исчезну».       И это становится последней каплей в наполненном до краёв стакане.       Филипп поддался вперёд и уткнулся в здоровое плечо Лукаса, вцепился пальцами в его футболку – так сильно, что побелели костяшки, – и зарыдал. Громко, никого не стеснясь, навзрыд, как ребёнок. Горечь утраты смешалась вместе с бессильной яростью, и слова, до этого не имевшие выхода наружу, нашли лазейку и хлынули потоком, словно вода, прорвавшая плотину.       Филипп говорил и говорил, задыхаясь и захлёбываясь словами, пока слёзы не кончились, горло не пересохло уже не от молчания, а боль не ослабла.       Лукас ничего не говорил, но и не отпускал его. Он продолжал держать его, обнимая, рисуя успокаивающие узоры на спине, перебирая спутанные волосы, периодически легко целуя в макушку, до тех пор, пока всё не выровнялось.       – Я так сильно скучаю по ней, – Послышался приглушённый футболкой сиплый от долгого монолога и рыданий голос Филиппа. – Так сильно...       – Я знаю, – Ответил Лукас и Филипп, в последний раз всхлипнув, замолк в его объятиях.       Тишина посвисшая между ними была ни тяжёлой, ни лёгкой, но она уже не напрягала и не перекрывала воздух.