Часть 3. La prima volta (Первый раз)
21 апреля 2026 г., 16:21
26 июня 1985. Через неделю после знакомства. Четверг, ранний вечер.
Лето вступило в свои права. Июньская жара к вечеру спадала, но нехотя — воздух всё ещё дрожал над мостовой, а тени от домов ложились длинными, прохладными языками на раскалённые камни.
Маркус шёл к пекарне уже без внутренней дрожи. За неделю он успел привыкнуть к этому маршруту: от церкви, мимо цветочного магазина синьоры Бруно (она всегда улыбалась), мимо старой оливы, под которой спала рыжая кошка музыкантов, и вот она — вывеска Forno Del Vecchio, чуть выцветшая на солнце, но такая родная.
Он заходил сюда почти каждый день. Сначала под разными предлогами: «падре попросил хлеба», «нужно купить что-то сладкое для Франчески», «просто проходил мимо». Но Карлос, кажется, всё понимал. Он не задавал лишних вопросов, просто улыбался, поправлял очки и ставил перед Маркусом чашку ромаццо.
Сегодня в пекарне было почти пусто. Синьора Роза, как обычно, сидела в углу с газетой. Синьор Грациано пил свой эспрессо у окна, делая вид, что не ждёт никого, хотя все знали — он ждёт, когда Карлос испечёт новую партию бьоше.
За столиком у входа, положив удочку на соседний стул, дремал синьор Бруно.
— Buonasera, — тихо сказал Маркус, входя.
Карлос выглянул из подсобки. Сегодня на нём была льняная рубашка цвета тёплого молока, закатанная по локоть, и фартук, перепачканный мукой и шоколадом. Волосы, как всегда, вились, и чёлка падала на один глаз.
— А, Маркус! — его лицо осветилось улыбкой. — Как тебе та фокачча, что я дал с собой в прошлый раз? Попробовал?
— Да, — Маркус кивнул, чувствуя, как щёки начинают розоветь. — Она была... очень вкусная. Спасибо.
— Очень вкусная, — с довольным видом повторил Карлос. — Это хорошая оценка от человека, который говорит мало, но метко.
Он отрезал свежий ломоть — сегодня с оливками и чесноком — и положил перед Маркусом.
— Хочешь попробовать новый вариант? С оливками. Я экспериментирую.
— А можно просто хлеб? — тихо спросил Маркус, но рука уже тянулась к угощению.
— Можно, — рассмеялся Карлос. — Но сначала попробуй этот. А хлеб я заверну с собой.
Маркус взял. Откусил. Оливки оказались солоноватыми, чеснок — острым, но вместе с мягким, маслянистым тестом это создавало что-то невероятное.
— Ну? — Карлос смотрел с надеждой.
— Вкусно, — сказал Маркус, и это было честно.
Карлос просиял. А синьор Бруно за их спинами приоткрыл один глаз и хмыкнул.
— Чего шумите, молодёжь? — проворчал он, но без злости. — Спать мешаете.
— Вы не спали, синьор Бруно, — сказал Карлос. — Вы дышали ритмично и делали вид.
— Умный больно, — старик кряхтя выпрямился, поправил кепку и посмотрел на Маркуса. — А, тот самый тихий парень из церкви. Я слышал, ты поёшь.
Маркус замер. Он не знал, откуда старик мог это узнать.
— Синьор Бруно ходил к утренней мессе, — пояснил Карлос, хотя по его лицу было видно, что он сам только что об этом узнал. — Правда, синьор Бруно?
— А что? — старик прищурился. — Нельзя старику помолиться? Грехов у меня знаешь сколько. Надо отмаливать.
— Вы сказали, что слышали красивый голос, — добавил Карлос, и в его зелёных глазах загорелось любопытство. — Не рассказали, чей.
— Да так… — синьор Бруно махнул рукой, но взгляд его скользнул к Маркусу, и губы тронула едва заметная улыбка. — Может, сам расскажет, если захочет.
Маркус опустил глаза. Его руки — длинные, бледные, с ухоженными ногтями — лежали на столе, и он заметил, что пальцы слегка дрожат.
— Падре Маттео разрешил мне петь, — тихо сказал он. — В это воскресенье. На утренней службе.
В пекарне вдруг стало очень тихо. Даже синьор Грациано оторвался от своего эспрессо.
— Это… — Карлос запнулся. — Это же замечательно, Маркус.
— Я не знаю, — Маркус покачал головой. — Я никогда не пел перед людьми. Только для себя. И для Франчески.
— Для Франчески? — переспросил Карлос.
— Девочка из приюта, — пояснил синьор Бруно. — Приходит в церковь каждый день, садится на заднюю скамью и слушает. Я её видел. Тихая такая, с косичками.
Маркус удивлённо посмотрел на старика. Тот знал всех, оказывается. Знал, но не лез, просто был рядом.
— Она… она сказала, что мой голос помогает ей не бояться, — почти шёпотом добавил Маркус.
Карлос молчал. Смотрел на Маркуса так, будто видел его впервые. Не просто бледного парня с чёрной чёлкой, а кого-то гораздо более хрупкого и в то же время сильного.
— Я приду, — вдруг сказал он. — В воскресенье. Если ты не против.
Маркус поднял глаза. В них отразился тёплый свет ламп и что-то ещё — удивление, страх, надежда.
— Зачем? — спросил он.
Карлос улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой на щеках появлялись веснушки, а в глазах — искорки.
— Хочу услышать, почему синьор Бруно проснулся в четыре утра и пошёл в церковь. Он вообще-то не ходит. Говорит, что с Богом можно договориться и на пирсе.
— Рыба ждёт, — буркнул старик, но в его голосе слышалась теплота. — А ты, Карло, меньше болтай, больше пеки. У меня бьоше закончились.
Карлос рассмеялся и пошёл за новой порцией пирожных. А Маркус остался сидеть, сжимая в руках остывший уже ломоть фокаччи с оливками, и думал о воскресенье.
О том, что петь перед Богом — это одно.
А петь перед человеком с зелёными глазами — совсем другое.
***
Когда Маркус ушёл (с хлебом, как и обещал, и с коробкой панкальери для Франчески), Карлос долго стоял у окна, глядя, как его тёмная фигура исчезает в узком переулке. — Ты смотри на него, — сказал синьор Бруно, жуя бьоше. — Весь в себя, как улитка в раковину. А голос — чистый. Как горный ручей. Я не религиозный, но когда он запел… — старик замолчал, подбирая слова. — Душа перевернулась. Вот так. Карлос ничего не ответил. Только поправил очки и пошёл в подсобку — месить тесто для утренней выпечки. Но всю ночь он думал о голосе, которого ещё не слышал. И о том, как тихий парень с чёрной чёлкой сказал «зачем», глядя ему прямо в глаза.
