Дело всей жизни

Есть ли жизнь после смерти? Если обращаться к религии, то почти в каждой есть свой ответ на эту тему: у кого-то это райские сады, у других — колесо Сансары и перерождение согласно карме, у третих — мир вечной охоты с прекрасными валькириями. Но Владимир Сергеевич Юрковский был атеистом до мозга костей и никогда не верил в подобное. Он верил в науку, верил в людей, верил в себя и то, что сможет обманывать смерть ещё не один год. Но старухе с косой видно успел надоесть самоуверенный "пижон", так нагло сбегавший от нее каждый раз. Теперь, когда на маленький, уже поврежденный космоскаф, неслась огромная глыба льда и камня, после которой они бы походили на раздавленную консервную банку, вперемешку со всеми внутренностями, Владимир Сергеевич четко понимал, насколько будут глупы обстоятельства его смерти. Подумать только, генеральный инспектор МУКСа, опытнейший космонавт, ученый, известный в самых дальних уголках Галактики погиб, как последний зеленый идиот, позавчера выпущенный на волю из академии. Первый удар обрушился неожиданно, не настолько сильный, чтобы окончательно закончить их существование, но амортизаторы, жалобно треснув, приказали долго жить. Второй удар ощущался сильнее, хотя камешек был помельче первого. Юрковский впечатался лицом в панель управления, кровь из разбитого лба постепенно заливала глаза, слепляя длинные красивые ресницы.

"а плохо то как, без амортизаторов".

Он проводит рукой по лицу, стараясь хотя бы немного сохранить обзор, ладонь вся в теплой и липкой крови, где-то он уже видел это. Точно, вспомнил, перед Венерой, когда оттаскивал Быкова от уранового могильника, а тот зарядил ему по лицу со всей дури. Как он тогда боялся, что нос сломан и его снимут с рейса, оставив куковать на Земле. Что он ему тогда сказал? А, точно "Вы идиот! У вас на плечах голова или кочан капусты?", интересно получается, в итоге идиотом с капустой вместо головы оказался он сам. Хотя, скоро и головы у него не будет такими темпами. Метеоритный поток — это худшее место для поломки, сплющит, размажет, растопчит и не пожалеет, и виноват в этом будет только он. Он и его триклятое желание влезать в самую задницу только ради подтверждения своей правоты. Очередной осколок влетел в них, пробив обшивку, и кислород с противным свистом постепенно начал уходить из космоскафа. Интересно, от чего они умрут быстрее, от метеоритного потока или от гипоксии? Голова кружится. Кажется, что всё так легко, стоит только заснуть, закрыть глаза на пару минут и всё. Никаких проблем, никакого Сатурна, никакого града камней по их маленькому, искареженному кораблю, он снова окажется на Земле, рядом с Гришей, стоит только закрыть глаза. Юрковский не сопротивляется больше желанию, не может, а скорее просто не хочет продлевать боль и страх. Странно, наверное, для межпланетчика бояться чего-то, особенно смерти в космосе, особенно для межпланетчика покорителя Венеры, но он боится не смерти, а того, что не успел поговорить с Дауге. Для них всё было естественно, а, следовательно, не требовало дополнительных объяснений между ними, но вечно так продолжаться не могло. Он хотел поговорить ещё до отлета, но подготовка, неожиданный запрет на полет Гриши и вечная спешка не дали им такой необходимой возможности, о выяснении отношений на корабле через межпланетную связь не могло быть и речи, она никогда не была конфиденциальной, а посвящать случайного оператора в подробности его романтических интересов и интимной жизни не хотелось. Юрковский горько усмехается: в их случае не то что законных отношений не было, фактически между ними не было никаких отношений, кроме "просто дружбы". Тяжелые веки закрываются, принося с собой облегчение, где-то на корабле сейчас скорее всего Лешка срывает голос, пытаясь докричаться до них. Зря он всё же коммуникатор сломал, даже попрощаться не сможет по-человечески. Темнота засасывает внутрь себя, давит на грудную клетку ("или это ребра от ударов треснули?"), дышать становится трудно, кончается запас кислорода, воздух ощущается как тогда на Венере, разряженный и сухой настолько, что легкие, кажется, сами постепенно забиваются невидимой ватой, не дающей сделать вдох. Юрковский откидывается в кресле, раз умирать, то хотя бы спокойно, без лишней и к тому же совершенно бесполезной паники. Он невольно вспоминает их рейс к Амальтее, они должны были умереть ещё там, растаять в газовом облаке, слившись с планетой-гигантом. Но там было не страшно, рядом был Гриша, с ним никогда не было страшно, даже простое его присутствие давало силы взять себя в руки. Наверное, тогда с ними что-то и случилось, после того как они сидели в каюте Юрковского и Дауге обнимал его перед тем, как закрыться в амортизаторе. Они прощались, не верили, что выберутся с Юпитера. По крайней мере он так думал и в глубине души надеялся, что Гриша тоже не верит, не хотелось выглядить трусом и паникером. Юрковский откидывает голову назад, стараясь унять непрошенные слезы, бегущие по щекам, это оказывается непросто. С одной стороны хотелось бы сохранить лицо перед смертью, с другой уже как будто всё равно, исправить что-либо уже невозможно, как и попрощаться с друзьями, единственное, что он может, сидеть в кресле и смотреть на несущуюся на них глыбу льда и камня, которая должна была наконец всё закончить. От гипоксии плывет зрение и он закрывает глаза, проваливаяся в черный кисель расплывающегося сознания, ожидая удара и короткого приступа адской боли.

***

Зацепить космоскаф с танкера удалось в последний момент перед тем, как два камня столкнулись, обратившись в град осколков и осыпав оба корабля. Обратной дороги Быков не помнил, кажется, его оттащили Жилин вместе с Корфом, путь на базу длился по ощущениям часы, хотя на самом деле скорее всего максимум минут двадцать с их скоростью. По прибытии он тоже мало что помнил, медиков кто-то уже вызвал, пока они шли обратно, его выводят из салона, предварительно уколов что-то успокоительное и от сердца, Юрку выносят на носилках, "Спасибо хоть не вперед ногами", — думает про себя Быков. На площадке он успевает заметить, как достают из космоскафа Михаила и Юрковского, приглядевшись, Быков замирает, скафандр Володьки залит кровью, светлые волосы, пропитанные теперь красной жидкость, налипли на лоб, залепляя закрытые глаза. Жилин, проследив за его взглядом, выдыхает, стараясь прогнать навязчивую мерзкую мысль "не успели", и просит Быкова не останавливаться. Следущие часы тянутся, как жвачка. Алексей сидит в своей каюте, новостей нет никаких, только стабильный ответ врача на очередной вопрос "Состояние тяжелое, близкое к критическому, без изменений. Мы вам сообщим, если что-то изменится. Нет, в сознание ещё не приходили". "Без изменений" ощущается, как невесомость, когда ничего не понимаешь, не можешь ничего сделать и чувствуешь себя беспомощным и бесполезным новичком, как тогда на "Хиусе". Быков зарывается в поседевшие волосы. Страшно, господи, как же страшно за этих идиотов. Нет сил даже мысленно материть их на чем свет стоит за то, что чуть не погибли. Просто. Чтобы. Они. Жили. Быкову больше ничего не надо, пусть это будет последний рейс для всех них, пусть он больше в жизни не взайдет на корабль, пусть его песочат вдоль и поперек на Земле за то, что их отпустил. Пусть. Лишь бы только они выкарабкались. "А как же Иоганныч?" Неожиданная мысль бьет резко и без предупреждения. Если Володька... не очнется, то сообщать об этом придется ведь ему? И что он скажет? "Прости, не уберег. Он обещал, что осторожно слетают" так что ли? Самое идиотское оправдание, которое только можно придумать. Ведь он, Быков, знал, что слова "Юрковский" и "осторожно" в одном контексте не употребляются по определению, знал, что этот гад не упустит возможности "ради науки" положить на все инструкции, обещания и приказы. Сколько уже было таких случаев, хотя бы тот же Юпитер, когда эта парочка решила, что самые умные, и сидела в обсерватории до последнего, а в итоге единственное, почему Юрковского не отбраковали навсегда, после того полета, было то, что Гришка успел вытащить его и смог догадаться, что того током неслабо шибануло. "Хотя лучше бы не догадывался. Сидели бы сейчас оба на Земле живые", — Быкову стыдно за эту мысль, но в настоящее время она кажется не такой уж и неправильной. Дверь в каюту медленно открывается, за ней стоит Иван, Быков убирает руки от головы и выпрямляется, смотря в стену. Жилин входит, закрывая дверь, некоторое время молча стоит, собираясь с мыслями, ему последние часы тоже дались тяжело. — Вань, не тяни резину, — Быков не выдерживает первый, — если пришел, говори уже. Плохо всё? — Нет.. Нет, Алексей Петрович, я по другому. — Жилин неловко переминается. — Вы бы отдохнуть шли. Мне сейчас звонили из медблока, состояние вроде как стабилизировали, а вас попросили не звонить через каждые полчаса. Быков отводит взгляд. Он знал, что глупо так часто вызванивать врача, как будто что-то могло измениться. Но когда дело касалось его экипажа, а тем более его друзей, здравый смысл растворялся в глупом и совершенно не обоснованном "А вдруг?.." Жилин продолжил после небольшой паузы: — Вы бы действительно спать легли, если новости будут, я передам, вы же знаете, так хотя бы время быстрее пройдёт. Алексей медленно кивает, Ваня прав, он это понимает, но сложно, очень сложно включить разум и приглушить поток эмоций. Жилин говорил ещё что-то, после чего вышел, закрыв за собой дверь каюты. Быков откидывается на диване, по внутренним часам уже глубокая ночь, но спать не хочется совершенно, хочется что-то делать, занять чем-нибудь уставший от нервов и переживаний за день мозг. Алексей медленно выдыхает, следуя инструкции "по технике дыхания в стрессовых ситуациях", считает до десяти, вдыхает, считает до десяти и по новой. Через несколько повторений лишние паникерские мысли постепенно уходят и появляется усталость, задвинутая до этого на задний план. Она накрывает капитана тяжелым одеялом, не пропускающим ни звуков, ни мыслей, ни лишних эмоций. Веки, неожиданно налившиеся свинцом, закрываются, окончательно отрезая его от внешнего мира.

***

Закрыв дверь в капитанскую каюту, Жилин стоит несколько минут, опершись на стену рядом. Сил на нормальный ход мыслей уже не осталось, но сейчас его вахта, так что хочешь не хочешь, а приходится отрываться от такой удобной стены и ползти в сторону рубки. Последние часы не просто выматывают, они забирают все силы и чувства, оставляя лишь тревогу и противное ощущение неопределенности, скручивающее живот. Он понимал, что хуже всех сейчас Алексею Петровичу, и как человеку, чьи близкие люди находятся между жизнью и смертью и как капитану, несумевшему предотвратить чуть ли не гибель членов своего экипажа. Ивану сейчас не лучше, он понимал, что не смог бы повлиять на произошедшее никаким образом, но предательское чувство вины расползалось, стараясь полностью его поглотить. Он и сам не понимает до конца, что это за чувство, расстекающееся по венам. Жилин знает, что тогда они сделали всё, что могли и даже больше, но легче от этого не становится. Дойдя до рубки, он садится в кресло, кладя голову на лежащие на панели управления руки и закрывает глаза. Хочется спать, не от усталости, а чтобы пропустить хотя бы несколько часов мучительного ожидания новостей. И ведь маловероятно, что новости будут хорошими, а не время смерти и короткие соболезнования от дежурного врача. Иван мотает головой, выгоняя мысль, неожиданно кольнувшую где-то в области внутреннего пессимиста. Мысль теряется, но противный след ее существования остаётся, не давая хотя бы немного расслабиться. Жилин вздыхает и откидывается в кресле, сверля взглядом иллюминатор. Он не верит, не хочет верить в то, что это возможно. Не вовремя проснувшийся здравый смысл подкидывает ещё одну, не лучше первой, мысль о том, что в настоящий момент шанс того, что "пациент скорее мертв, чем жив" намного больше обратного. Собирающийся клубок мыслей а-ля "мечта параноика" разрезает спасительная трель телефона на стене. Иван подрывается с места и хватает трубку, голос собеседника спокойный, и это обнадеживает, Ваня пропускает мимо ушей всё, кроме главного.

***

Больничную тишину нарушает лишь писк датчиков и чьи-то тихие шаги за дверью. Ноющая боль во всем теле не дает нормально собраться с мыслями. Яркий свет от ламп в палате бьет по глазам и всё ещё мутному сознанию. Взять тело под контроль получается не с первой попытки, но в итоге удаётся согнуть одну из рук, вторую что-то сдерживало, не давая возможности свободно шевелить ею. Из согнутой руки торчат трубки капельниц, а запястье неприятно сдавливает датчик. Хочется его снять, но одной рукой это точно не получится сделать. Подвигав насколько возможно второй рукой и убедившись, что функционировать данной конечностью не получится, Юрковский опускает свободную руку. Последние события начинают понемногу собираться в нечто единое, позволяя вспомнить, что произошло. Однако, самое последнее, что удается вспомнить, это то, как он, кажется, потерял сознание то ли от гипоксии, то ли от кровопотери, а возможно от всего сразу. Но между этим и тем, что он сейчас находится в медблоке (перепутать это недозаведение с больницей всё же очень сложно), явно что-то должно было произойти. Строить понятные логические цепочки всё ещё сложно, голова ужасно болит, но несмотря на это, он приподнимается, насколько возможно, пробуя заново составить последовательность событий: вот они замечают тот кусок астероида, вот пытаются закрепиться у него, вот по ним прилетает первый обломок камня, за ним остальные, а дальше? Дальше только пустая чернота, как сам космос. Юрковский откидывается на кровати, не в силах больше выдумывать оправдания того факта, что он жив, и он не в кольце, бьется об острые осколки камней, а находится на судя по всему том же спутнике, куда недавно сел: "Тахмасиб". Дверь бесшумно открывается, впуская молодую медсестру, смотрящую на него с неподдельным шоком и какой-то растерянностью. *** Алексей быстро шёл по длинному коридору медблока, цокая магнитными ботинками. Жилин влетел в каюту с новостью о том, что Юрковский пришёл в себя несколько часов назад, Быков хотел сорваться к этому горе-инспектору в тот же момент, но врач запретил, сославшись на то, что сейчас тому противопоказан стресс, а "зная вас, Алексей Петрович, вы мне пациента до инфаркта доведете". Быков не мог сказать, что тот был не прав, с одной стороны, конечно, он хотел просто увидеть Володьку, убедиться, что всё с ним в порядке, что он жив, а с другой, хотелось лично врезать тому и не один раз. Беспокойство за жизнь друга, занимавшее раньше его целиком и полностью, теперь уступало холодной ярости на этого же "друга". "Эгоист", — думал Быков. — "Чертов безответсвенный эгоист!" Дойдя до палаты, он коротко стучится и открывает дверь. Юрковский, бледный как смерть, с перевязанной головой и рукой в гипсе, сидит на больничной койке, откинувшись спиной к стене. Вид его на время подавляет желание Алексея заехать по смазливому лицу, но это мимолетное чувство растворяется после первых же слов, вылетевших изо рта: — Тот астероид определённо имел следы разумной жизни, и я буду добиваться полномасштабной экспедиции в кольцо, как только мы вернемся на Землю. Быков моргает несколько раз, стараясь понять, не ослышался ли он, а Юрковский, не замечая надвигающейся катастрофы, продолжал. – Ты понимаешь, Алексей? Разумная цивилизация! И разумная настолько, что вырвалась в космос! Ведь вряд ли ты будешь спорить, что они изначально появились на астероиде, это логически невозможно. Закончив, Юрковский переводит взгляд на Быкова, явно ожидая восхищения своей безупречной теорией, но, встретившись с ледяными глазами собеседника, прикусывает язык. Разговор кажется принимал менее дружелюбные ноты. Алексей молчит ещё некоторое время, изподлобья наблюдая за ожидающим его ответа Юрковским. Остатки намерений на дружеский разговор расворяются вместе с беспокойством о бестолковом товарище. — Володя.. Ты сейчас серьезно? Всё это, что ты сейчас говорил, ты это серьезно? — Да, почему нет? Мы действительно нашли следы разумной жизни, это величайшее открытие, — Юрковский с явным усилием встаёт и, пошатываясь, подходит ближе к Алексею. — Леша, это может изменить всё! Развалины на Марсе, объект на Меркурии, осколки с радиосигналами. Мы сможем... Кулак Быкова с разворота влетает в лицо Юрковского, чуть не сбивая того с ног. Он прижимает ладонь к разбитому носу, из которого бежит кровь, капая на больничный пол. Владимир поднимает круглые глаза, полные шока и обиды на Быкова, желая спросить, какого черта тот творит, но Алексей успевает раньше. — Товарищ Юрковский, вы сволочь. Безответная, лишенная эмпатии сволочь. Вы осознаете, что вас чудом вытащили с того света, куда вы сами загнали не только себя, но и члена экипажа моего корабля? — Слова бьют не хуже кулака, и Юрковский порывается что-то вставить, но Алексей снова не даёт ему возможности вставить слова. — Ты, мерзавец генеральный, забыл возможно, так я тебе напомню, что у тебя, к сожалению, всё ещё есть друзья, которым, к сожалению, не всё равно на тебя. Ну ладно я, на меня с моими приказами тебе глубоко плевать, а Гришка? При упоминании Дауге забитое в угол сознания чувство вины неприятно царапает по гордости. Юрковский отводит глаза, Алексей говорил всё верно, но признавать, что в этот раз он явно был не прав по всем пунктам, не хотелось. Да, не стоило лезть в само кольцо и тем более устраивать погоню за этим несчастным астероидом, но это ведь открытие века! Может он и не прав, но Лешка должен понять. Юрковский отнимает руку от лица, кровь почти остановилась, и поворачивается к Быкову. — Алексей, я понимаю, что ты... — он запинается, — возможно волновался из-за сложившийся ситуации, но так как всё обошлось, думаю, ты как взрослый человек должен мыслить логически. Никто не умер, более того, мы сами нашли жизнь, — он заглядывает в глаза Быкову, стараясь уловить в них хоть что-то, кроме холодной пустоты. — Хорошо, может, я действительно погорячился с экспедицией, но ты должен понимать, какое это открытие. Быков не смотрит в его сторону, он всегда знал, что Юрковский своих ошибок признавать не любит и не умеет, но сейчас... Сейчас это не просто "ошибка", сейчас это было практически осознанное самоубийство. И хуже всего было то, что Володька сам не понимал, что он такого сделал, для него всё было просто: сделал открытие — молодец, вернулся живым — большой молодец. Всё, что выходило за рамки этого убеждения, отрезалось и утилизировалось за ненадобностью. — Ответь мне на один вопрос, Володя, — Быков поднимает глаза на Юрковского, — ты хоть на минуту задумывался о том, что будут чувствовать твои близкие люди, если ты погибнешь? Юрковский молчит, поджимая губы. Что ему ответить? Да задумывался, но не о том, что они будут чувствовать, скорее о том, как будет жаль уйти, не попрощавшись. Он думал о Грише, о том, что они так и не объяснились, вспоминал их общие моменты, но... Чтобы чувствовал Дауге, узнай, что он, Владимир, погиб по своей глупости, погнавшись за спресованным куском космической пыли? Он не знал. Быков ждет ответа, а он молчит, и это хуже всего. Не дождавшись ответа, Быков бросает короткое "ясно" и выходит из палаты, задвигая дверь. Ему многое ещё предстоит, надо подать срочную заявку на штурмана, Михаил ещё долго не сможет вести корабль. Он был уверен, что МУКС не позволит своему генеральному инспектору с переломом и сотрясением проводить оставшийся аудит, так что оставшийся путь будет всего-лишь от Сатурна до Земли. В сознании всплывает заключение врача "открытая черепно-мозговая, открытый перелом локтевой и лучевой костей без смещения, умеренная кровопотеря, асфиксия..." Четкий и холодный голос врача в памяти зачитывал ему отчет о состоянии Юрковского, когда Алексей шел по этим же коридорам полчаса назад. Странно, тогда он всё ещё переживал за него, сейчас же нет. Как отрезало.