Чудовище внутри

У Ильи в груди живёт чудовище. Оно изредка затихает, но чаще всего оно ревёт, кричит, заставляет задыхаться в шаге от панической атаки. Илья наловчился жить с таким соседом, но в некоторые дни чудовище невозможно игнорировать. Оно разрывает сердце изнутри, и Илья хочет вырезать его наживую. Когда Шейн появляется в их жизни, чудовище на мгновение затихает. Холландер тараторит, протягивает ему руку, и всё, о чём может думать Илья — это о его чёртовых веснушках и какие они на вкус. Он смотрит в его тёмные, как карие вишни, глаза, и впервые за долгое время не хочет умереть. После первой встречи он цепляется за мысли об этом нелепом мальчишке каждый раз, когда чудовище поднимает голову. Он думает о его неловкости в жизни и лёгкости на льду, о его нелепо красивом лице и мягком голосе, который забирается в самую душу. Чудовище затихает, и, кажется, у Ильи теперь есть силы жить дальше. До следующей встречи. Они снова на льду, но теперь — под камерами, накрашенный Холландер невозможно красив, Илья отпускает ехидный комплимент, до дрожи боясь, что Шейн поймёт, что он серьёзен. Они вновь и вновь сталкиваются на льду, Илья хохочет, Шейн смеётся в ответ, и чудовище довольно урчит — они заставили Шейна улыбаться. После съёмок они вместе в душе, и Илья вновь убеждается, что этот мальчик — совершенство. Он молодой, дерзкий, очень правильный и очень напуганный. Илья хочет разложить его прямо там, но сдерживается. Всё будет так, как хочет Холландер, он уже продал свою душу этому маленькому вежливому канадцу со слабым бэкхендом. Холландер делает вид, что совсем не ждал Розанова, пытается выглядеть уверенно и небрежно, но Илья чувствует, как он дрожит, и эта дрожь желания ему знакома. «1410», — бормочет Холландер, и эти цифры отпечатываются у Ильи где-то внутри. Они встречаются в полумраке отельного номера — безликого и стерильного — и Илья может думать только о том, что хочет каждую клетку Шейна, каждый его вдох, взгляд из-под ресниц. Холландер опускается на колени перед Ильёй, и тот думает, что умер. Это настолько безупречно и превосходит все его самые смелые мечты... Шейн на коленях перед ним, и Илья чувствует себя в его полной власти. Чудовище молчит и выжидает. Когда Шейн получает награду «Новичок года» и выглядит при этом таким нелепо счастливым, внутри Ильи всё дрожит от нежности и гордости за него. И ему так стыдно за эти чувства, потому что он должен злиться, должен быть конкурентным, должен помнить, что за этот проигрыш он будет оправдываться перед отцом. Когда, съедаемого чудовищем, его находит на крыше Шейн, Илья кричит: «Не всё вертится вокруг тебя, Холландер». И это самая большая его ложь. Потому что после первой встречи всё, блять, в его жизни вертится вокруг Холландера. И не то что бы он хотел что-то с этим делать. Дальше они живут от встречи до встречи. Точнее, Илья. Он уверен, что Холландер прекрасно справляется в этом пространстве между Бостоном и Монреалем, когда Илья загибается в компании с чудовищем, пытаясь заливать его вопли холодной водкой. То, что он испытывает по отношению к Шейну, можно назвать голодом, жадностью, страстью. Это можно назвать любовью, но Илья даже думать об этом себе не позволяет. Он чувствует себя кровопийцей, присосавшимся к Холландеру, зависящим от него, жалким. Его утешает лишь то, что Шейн этого не видит. В глазах Холландера он только ехидный мудак, которому никогда не бывает больно. То, насколько сильно он нуждается в Шейне — самый большой секрет Ильи, и он собирается унести его с собой в могилу. В которой он, как ему иногда кажется, уже стоит одной ногой. Когда он приглашает к себе Шейна, чудовище радостно млеет с Ильёй за компанию. Шейн спит в его кровати, ест сделанные им сэндвичи, сидит на диване, прижавшись к боку Ильи, и это всё чувствуется настолько естественным и уместным, что Илья боится дышать, чтобы его не спугнуть. Но он всё равно уходит. Он говорит «Я не могу», говорит «Прости», и Илью разрывает на части. Он наступил на мину, и не понимает, как допустил это. Его израненное сердце с трудом продолжает биться, а чудовище снова захватывает власть. Он снова разбит и разрушен, но теперь, когда он знает, как может быть хорошо, это невозможно вынести. Илья живёт на автопилоте, полностью подчинившись чудовищу, которое то кричит, то нашёптывает ему, что он ничтожество, не заслуживающее даже смерти. Всё, что он может получить — это существование в бесконечной агонии, сжигающей его изнутри. Когда Илья видит фотографии Шейна с Роуз, такого нежного и улыбчивого, но не его, то приходит домой и бьёт в стену кулаком, пока костяшки не превращаются в месиво, а на стене не остаётся коричнево-красная вмятина. Физическая боль заглушает душевную, но этого всё равно недостаточно. Чудовище воет, и Илья пьёт до тех пор, пока этот звук не превращается в белый шум и мозг не отключается. Илья видит Шейна в клубе, свет мигает, и Розанову кажется, что его сейчас стошнит. Это похоже на приступ эпилепсии. Он бы хотел сказать, что умер внутри, но, к сожалению, жив. Раздираем болью и ревностью. Открытая кровоточащая рана, в которой раз за разом проворачивают ножом. Когда в Тампе Шейн садится рядом с ним, такой непривычно элегантный, запредельно красивый, с нежной полуулыбкой, как будто всех этих месяцев тишины не было, Илья позволяет себе слабость. Тонуть в его глазах, чувствовать его запах, сидеть так близко, чтобы чувствовать его тепло. Шейн говорит, что они с Роуз несовместимы, и Илья не сразу понимает, что это значит — ему страшно поверить. Шейн несовместим с Роуз, но совместим ли он с ним? Илья, чёрт возьми, на сто процентов совместим с Шейном, каждый атом его тела существует в унисон с ним. А вот Шейн заслуживает гораздо большего, чем сломанный русский с чудовищем в груди. Но он слишком слаб, чтобы отказаться от Шейна, поэтому находит его на пляже и наконец-то касается его кожи. Не смазанный поцелуй в щёку посреди матча, который легко списать на адреналин, а нежное касание, слишком честное в своей бережности. Он пытается дурачиться и язвить, чтобы скрыть, как ему больно от разговора, затеянного Шейном. Холландер так говорит о них, как будто это возможно, как будто Илья имеет право на это счастье. Только это не так. Потому что Россия, потому что отец, потому что чудовище. Это Илья привык жить с ним в груди, но Шейн не должен о нём знать. Илья не заслужил нежности и тепла Шейна — и это факт. Но когда Шейн такой открытый, такой ласковый, такой смелый, сердце Ильи не выдерживает. Он плачет, и ненавидит себя за это ещё больше. Объятия Шейна приносят ему такое облегчение, что он не готов расстаться с ним. Не готов его отпустить. А потом умирает отец, и это чувствуется как конец. Ему кажется, что он зашёл в океан, его накрыло волной, и теперь он не может выбраться, не зная, где находится суша. Но голос Шейна в телефоне через тысячи километров оказывается глотком воздуха, который помогает ему очнуться и вынырнуть. Хотя бы на секунду. Он сбивчиво говорит ему на русском о том, что его мучает. Говорит о чудовище, которое сжирает его изнутри, которое затихает, только когда Шейн рядом. Потому что всё в Илье страстно желает его, всё в нём подчинено Шейну — и хорошее, и плохое. И потом у него вырывается: «Я так сильно люблю тебя и не знаю что с этим делать». На секунду после этого он забывает, как дышать. Он так боялся признать это, потому что это сразу стало реальностью. С первой улыбки, первого слова, первого рукопожатия — он любит Шейна целиком и полностью — с его нелепой рутиной, вежливостью, социальной неловкостью. Всё это ценно и дорого Илье, потому что всё это делает Шейна — Шейном. После этого разговора в голове у него беспрерывно бьёт набатом фраза: «Я так сильно люблю тебя». Гораздо лучше, чем вой чудовища, но так же больно. Потому что ему нечего дать Шейну. Он сломлен, опустошён, у него нет дома и нет семьи, у него даже нет сил вставать по утрам. Только то, что он капитан, заставляет его функционировать. А ещё на льду чудовища почти не слышно. Лишь звук коньков, прорезающих лёд, удары клюшкой, голоса игроков. А потом Шейна сбивают, он падает, неестественно раскинувшись, как сломанная бурей ветка, и внутри у Ильи всё обрывается. В голове только одна мысль: «Господи, забери лучше меня, оставь его, оставь этого мальчишку, поцелованного солнцем, жить». Чудовище рыдает внутри от боли, и Илья с трудом сдерживает себя, чтобы тоже не начать рыдать прямо посреди льда. Он молча смотрит, как Шейна уносят со стадиона, и не понимает, почему это Шейн, а не он. Вопреки всем доводам разума, он приходит в больницу. Холодные коридоры, приглушённый свет, он стоит у палаты, боясь зайти, но желание увидеть и услышать Шейна, почувствовать, что тот жив — сильнее страха. Он открывает дверь в палату, и видит, как Шейн расцветает при виде него. Как на его губах появляется улыбка, которую он бережёт только для Ильи. И Илью ошарашивает осознанием, что он действительно дорог Шейну, что это серьёзно. Он одновременно счастлив и вместе с тем уничтожен. Потому что он никогда не сможет дать Шейну то, что он заслуживает — открытые отношения, здоровую семью. Он может дать Шейну только себя — и этого недостаточно. Шейн, обдолбанный от лекарств, более расслабленный и открытый. Он редко позволяет себе быть таким. Шейн предлагает Илье поехать с ним в коттедж, и смотрит на него с такой заботой и такой надеждой, что у Ильи нет сил ответить ему отказом. Он говорит: «Возможно», и старается игнорировать чудовище, которое воет, что нужно схватить Шейна и никогда его не отпускать. Чудовище Ильи — эгоистичное и ненасытное. Илья старается быть лучше. Он обещает себе, что отпустит Шейна, защитит его от себя, но сил на это практически нет. Шейн, изнывающий от скуки на больничном, пишет ему обо всём подряд, и Илья одинаково радуется комментариям к хоккейным матчам и фотографиям завтрака Шейна. Он впитывает в себя всё это, стараясь насытиться на годы вперёд. Годы одиночества, которые он собирается жить без Холландера. Когда Скотт Хантер целует своего парня посреди чёртового стадиона, это меняет всё. Илья чувствует себя ошеломлённым и впервые за долгое время ощущает надежду. Боясь передумать, он тут же звонит Холландеру и говорит, что приедет. Он как будто падает, зная, что Шейн его подхватит. Их дни в коттедже — первое что-то по-настоящему светлое и счастливое с тех пор, как умерла его мама. Он начинает жить заново и учится принимать любовь, которую так искренне и бескорыстно отдаёт ему Шейн. Илья бросает попытки перестать быть эгоистичным или жадным. Он хочет Шейна целиком и полностью, слиться с ним — дышать тем же воздухом, касаться влажной кожи, целовать каждую чёртову веснушку, входить в него, любить его, сводить его с ума и доводить до изнеможения. Делать всё то, что больше не позволено никому. Только вот чудовище внутри не затыкается. Оно наслаждается Шейном и вместе с тем кричит Илье, что он никогда не будет его достоин. Что он никогда не сделает его счастливым. Илья лежит на кровати, бездумно глядя в потолок, Шейн дремлет у него на плече, доверчиво уткнувшись носом в шею. Внутри всё сводит от ужаса, когда он представляет, что Шейн узнаёт о чудовище. Сможет ли он принять Илью таким? Испорченным и сломанным? Сможет ли Илья скрыть эту тьму внутри, не дать ей пробраться в Шейна? Он прижимает Шейна к себе крепче, утыкаясь носом ему в макушку, и клянётся, что всегда будет защищать Шейна. И в первую очередь от чудовища, которое сидит у Ильи внутри.