metamorphosis

«У меня не было ни одного определенного места, которое я мог бы с уверенностью назвать своим "домом", ведь они сменялись слишком быстро. Я скитался от одной приемной семьи к другой — все они твердили одно и то же: "чувствуй себя как дома", но и пальцем не шевилили, чтобы я действительно себя так почувствовал.

В таком темпе жизни ты быстро теряешь смысл искать друзей. Но, однажды, это, типо, изменилось?

Я задержался в одной школе на подольше. У меня появились отличные друзья, подобие семьи, устойчивая репутация и даже парень. Я смотрел на свою новую жизнь и не мог поверить: "неужели так будет всегда?" Но, видимо, жизнь увидела меня и решила, что этот парень как-то слишком ахуел и сказала: "размечтался", сделав то, что сделала.

Моего братца арестовали за продажу наркоты после того, как наша сестрица нашла его "товар"и передознулась — перепутав ксанакс с таблетками от головной боли. Но он пустился в бега и его ума хватило, чтобы скрыться.

Однако чтобы сбежать от позора и всеобщего осуждения, мне было велено вновь собирать манатки. Райя, то есть моя очередная "мама" говорила это, сдерживая слёзы.

"ПОШЛИ НАХУЙ" — таков был мой окончательный ответ на это. Я больше не хотел начинать всё заново. Почему я должен был, если сейчас у меня было всё?

"Я пойду жить к Эграсселю!" — воскликнул я, всё же собирая манатки в рюкзак.

Его дом был расположен недалеко от моего, мы были почти соседями, что позволяло нам идти в школу и возвращаться домой вместе.

Я помню всё слишком хорошо, будто это происходило час назад.

Начиналось всё достаточно невинно: я нажимаю на звонок. "Динь-динь" — звонкий, раздражающий звон.

Но ответа нет.

"Его нет дома?" — сразу думаю я, но решаю постучать для достоверности.

Тук-тук-тук. Каждый стук, громче предыдущего

Б У М

Мой стук перекрывает другой очень громкий звук, доносящийся определенно в доме

Эграсселя. Звук, слишком сильно напоминающий выстрел из пистолета. Я в панике дёргаю за ручку двери — и она оказывается открытой. Что вселяет в меня подозрения ещё больше, ведь Эграсса никогда не оставляет никакие двери открытыми.

Картина, открывшаяся мне, была как из гребанного фильма или игры: весь пол был залит кровью. А рядом лежало бездыханное тело моего парня.

В луже крови потонула записка, написанная очевидно Эграсселем. Кровь размазала чернила, но прочитать содержимое всё ещё было возможно:

ВИНИТЬ ТАДМАВРИЭЛЯ.

Хотя бы там было написано не моё имя. Подождите... Тадмавриэль? Это же имя его папаши!

Я знал, что у них тяжёлые отношения, но ведь это не повод кончать жизнью! Напротив, Эграсса должен был жить на зло своему отцу, а не умереть на его радость! Какого хрена вообще... Или Эграссель думал, что таким способом отомстит Тадмавриэлю? По логике: ты вкладывался в меня, растил, но это всё было зря, подавись папаша?! А о моих чувствах он задумался хоть на мгновенье?!

Впрочем, неважно... Это теперь не имеет значения.

Теперь я у Тадмавриэля».

      Воздух ощущался гнилым и протухшим, как и их души. Лололошке таки удалось напроситься домой к Эграс-...Тадмавриэлю. Кажется, он пробормотал что-то вроде: «мне так плохо, я не займу много места». И угадайте, куда его отправили? В комнату Эграсселя.       Лололошка и сам не мог себе ответить на вопрос: а зачем он здесь? Его главная причина не покидать этот город — засадила себе пулю в череп. Его третье рождество в этом городе мертво.       Теперь этот город заляпан пятном — не только чёрным, убивающим репутацию, но и алым, который уж точно не отмыть, как ни надрывайся. Словно тебе всадили нож в любую часть тела, а потом и щедро посыпали солью. По крайней мере, многие бы так описали подобную ситуацию.       Лежать на кровати мёртвого человека было странными. А лежать на постели своего мёртвого ПАРНЯ* возможно ещё и стрёмно. Но страннее и стремнее было только то, что Лололошка не плакал и не сокрушался — он был в шоке, да, в ужасе, да. Но... Но слёзы не текли по щекам, а истерика не уродовала лицо.       И ощущал себя он последней мразью от этого.       Чувства и эмоции внутри не поддавались описанию. Это было не полное безразличие, но болью это было тоже не назвать. Лололошка не понимал, как ему стоит себя чувствовать.       «Люди обычно чувствуют боль, раздираемую их внутренности. Скорбь, которую они умывают слезами. Но я... Как будто ничего не чувствую. Внутри — пустота размером с космос».       «Видимо, я реально мразь». — пришёл к неутешительному выводу Лололошка. — «Или нет. Это уже не мне судить».             А кому тогда?       «Но я ведь не могу объективно сказать: мразь я или нет. Можно только подозревать...».       А теперь он разговаривает сам с собой! Какая прелесть.       Лололошка улёгся поудобнее, носом зарываясь в подушку Эграссы. Она сладко пахла травой — хотя как трава могла пахнуть сладко? — и хотел уснуть, желательно больше не просыпаясь.             Так было бы легче.             Намного... Легче.             Или, может быть, нет?       Жизнь — затяжное самоубийство, ведь тело в любом случае медленно "убивает себя". Так зачем жить, если всё равно умрёшь? А зачем убивать себя сейчас, если ты всё равно умрёшь, но позже. Чуть или нет — уже предрешено судьбой.       Дано только мгновенье, чтобы жить и целая вечность, чтобы быть мёртвым. И неужели жизнь не достойна того, чтобы прожить её? Даже если она полна страданий, даже если она бессмысленна.       Смысл своей жизни мы наделяем сами, мы сами придумываем его, чтобы страдания не ощущались так ярко. И...       И Лололошка не стал смыслом жизни для Эграсселя. Не стал его якорем в этом мире, который спас бы его от страданий.             Почему Эграсса это сделал? Вся причина была только в его отце?             Вина лежит на Тадмавриэле?       «Почему Эграсса ничего мне не сказал?»       «Но я должен был догадаться сам...»       «Хотя как? Он вел себя как обычно! Я ни в чем не виноват!».       «Почему Эграссель выбрал не меня?! А своего отца...!»       Лололошка обиженно отшвырнул подушку на пол. И тут, дверь в комнату резко скрипнула и открылась.       На пороге был — Тадмавриэль. Его туша то и дело шаталась, он не мог ровно устоять на месте и ему приходилось придерживаться за стену, чтобы не упасть и не разбить себе голову.       Наклюкался походу.       — Тело увезли, — сообщил Тадмавриэль как-то спокойно, даже безразлично, словно говорил он об абсолютной повседневных вещах. Так, будто это не у него сын умер пару часов назад. — А вот кровь осталась. Гаденыш маленький. Весь дом засрал. А убирать то мне! И будто это так легко!       Вот она, настоящая мразь. Даже сам Лололошка потерял дар речи от такого отношения к собственному сыну.       — ... Ты серьёзно?! — ошарашенно воскликнул Лололошка, чувствуя как всё наполняется злостью. — Эграссель самоубился из-за тебя...! А тебя волнует только то, что в доме остались следы крови?!       — Ну да, — с цинизмом ответил Тадмавриэль. — Сам попробуй её убрать. Я на тебя погляжу!       — Это омерзительно! — произнёс Лололошка, не отрывая взгляда от шатающегося Тадмавриэля. — Всё это — полная мерзость. Твои слова, твоё отношение... Всё это.       Пьяный Тадмавриэль услышав эти слова усмехнулся, а после расхохотался. Этот звук камнями отбивался по рёбрам Лололошки       — Но тем не менее... Ты всё ещё здесь. И кто тут теперь из нас мерзкий? Я-то себя в правильных и святых не записываю.       Лололошка не физически, но психологически точно согнулся от этих слов под дых. Хотелось возразить, нет! Я не такой, как ты! Я совсем другой — я хороший, я правильный. Но правда была прямо перед глазами «Ты всё ещё здесь» — и он лежал на этой кровати, в этом доме.       Зачем он здесь?       «Я всегда делаю то, что меня просят. Я делаю то, чего от меня ждут. Но меня никто не просил здесь быть, никто не ждёт меня в этом доме».       Это свобода воли?       Лололошка ничего не ответил, захлебнувшись в желчи. Он затравленно смотрел на Тадмавриэля, видя то, что не видел раньше.       Эграссель и Тадмавриэль ведь так похожи — это очевидно, учитывая что они буквально семья, но Лололошка отчётливо замечает это только сейчас.       Похожие черты лица... Нос, губы, форма головы и так далее — хотя при этом они такие разные. Эграссель улыбается ярко, искренне, с легкой усмешкой, когда говорит очередную шутку. На его лбу словно приклеен листок с надписью: «добрый человек».       Тадмавриэль же... По нему видно, что с ним лучше не связываться. Оскал и надменный, презрительный взгляд, морщины от возраста.       Тадмавриэль — разбитое зеркало Эграсселя.       Тадмавриэль вновь корчит рот в усмешке — и это до ужаса знакомое зрелище: Эграсса делал также, когда кто-то слишком дерзкий язвил ему.       — Ну и че ты язык прикусил? Всегда слишком много пиздел, а тут вдруг замолк? — Тадмавриэль подошёл ближе и обо что-то споткнувшись, грохнулся на край кровати. — Блять...       Лололошка не мог отвести взгляд.       Это отвратительно.       От Тадмавриэля едко несло перегаром и табаком, отчего хотелось поморщится.       И уйти.       Но Лололошка никуда не двигался, замерев на месте.       Это отвратительно       Тадмавриэль подполз ближе, приподнялся на локтях и плюхнулся тушей на Лололошку, придавив того.       — Я никогда не понимал, что мой сынишка нашёл в тебе, — выдохнул Тадмавриэль, запах перегара заставил скорчиться. — Но твоё сладкое личико ничего, должен сказать....       — Отстань от меня... Не трогай меня! — Лололошкины слова прошли мимо ушей мерзавца.       Тадмавриэль взял лицо Ло в свои мозолистые, большие ладони.       — Да уж... По тебе видно, что ты годен только для одного. Что, настолько нравилось как мой сын брал тебя, что решил залезть в койку и к его отцу? Прошмандовка.       — Заткнись....! — разъярено зашипел Лололошка, пытаясь выбраться. Однако было уже поздно.       Рука Тадмавриэля легла на затылок Лололошка — он сгрёб его волосы в кулак, резко запрокинув голову назад. Звёзды и искры засверкали у Лололошки в глазах, он приоткрыл рот, чтобы вскрикнуть от боли: «хватит!», но и этого не смог.       Потому что Тадмавриэль накрыл его губы своими. Не сразу, сначала он промахнулся — задел скулу, потом подбородок. Поцелуй был наполнен злобой, ненавистью, что совсем не напоминало то, что было у них с Эграсселем. Язык Тадмавриэля толкнулся глубже, сильно и с напором, ударяясь о стенки щеки.       Когда Тадмавриэль оторвался, видимо, чтобы перевести дух, сердце Лололошки забилось чаще, подскочил пульс. Он тоже пытался отдышаться.       Что. Мать твою. Только что случилось?       Лололошка вновь перевел взгляд на Тадмавриэля — тот смотрел расфокусированным, мутным взглядом с лопнувшиемся красными прожилками. Он был не в себе, безбожно пьян. Что с него взять?       А Лололошка?              Он не ответил на поцелуй, но... Как будто и не сильно возражал?       Тадмавриэль вновь полез к Лололошке — лихорадочно стал возиться с его рубашкой, чтобы снять. Не понадобилось много времени, чтобы она полетела туда же, куда и подушка. С брюками было уже посложнее...Он провозился с ними дольше.       Лололошка внутри себя метался из стороны в сторону: ему совсем не нравилось куда идёт происходящее, однако собственное тело реагировало по другому. Он дёргался, отталкивал, пытался вырваться — но Тадмавриэлю с опустошенным Лололошкой было легко справится.       — Такая потасканная шваль как ты, прилюдий не заслуживает.       —... Что ты несёшь вообще?!       — Ну-ка, займись хоть чем-нибудь полезным в своей жизни.       Тадмавриэль кое-как расстегнул ширинку собственных штанов. Из боксёров вываливался уже вставший член.       — По моему это уже перебор...— в ужасе прошептал Лололошка — сил кричать почему-то не было.       Если действия до этого ещё могли поддаться какому-то объяснению и оправданию, то это переходит все границы дозволенного!       Каким человеком он станет после этого?       «Эграссель.... Не прощай меня пожалуйста. Я этого не заслуживаю».       Взмолился внутри Лололошка, словно Эграсса мог бы наблюдать за этим...Даже в теории это звучало страшно.       Тадмавриэль не оставил ему выбора — опять схватил затылок Лололошки, но на этот раз притянул его не назад, а вперёд.       Лололошку резко и глубого насадили на член — из глаз брызнули слёзы, а тошнота в ту же секунду накатила к горлу, пришлось хорошенько постараться, чтобы не очистить кишечник прямо на кровать. Тадмавриэль позволил ему выпустить член изо рта, чтобы попробовать ещё раз: на этот раз Лололошке медленно опускали голову. Член упёрся в щёку.       — Бездарность. Даже у моей жены лучше получалось.       — М-м-мфф.... — Что переводилось как «иди нахуй».       Тадмавриэль насадил его глубже. Лололошка давился слюной и снова пытался не вытошнить свои внутренности, мертвой хваткой держась руками за простынь. Бороться с рефлексом было тяжело.       Всю жизнь на Лололошке была маска, для каждого своя личина: непослушного сына для своих приёмных «родителей» — который хулиганит, доставляет неудобства и проблемы, примерного ученика, которым гордились учителя, хорошего друга — который всегда поддержит, выслушает, поможет, заставит улыбаться.       Всегда и всем нужно было от него что-то. Все, чего-то всегда ждали от него. Даже Эграссель, который, казалось не требовал от него ничего, ждал, что Лололошка заметит в нём эту «перемену» и спасёт его, пусть и, скорее всего, подсознательно.       Тадмавриэль кончил. Спермы было так много, что не подавиться было невозможно. Лололошка закашлялся.       А Тадмавриэль в отличие от них, ничего от него не хочет, не ждёт исполнение определенной роли — он сам берет и «использует» его.       Лололошка представляет на месте Тадмавриэля Эграссу — его лицо, его ласковый голос, его добрые слова, которые он бы сказал. И становится легче, даже если это лишь иллюзия, обманывать себя приятно.       — «Ты молодец».       Тадмавриэль не сказал бы такие слова. Только если сарказмом.       А Эграссель бы сказал....       Отвращения и чувство вины волной захлестнуло Лололошку, но пути назад не было — если утонуть в этом его предназначения, то так тому и быть.       Что было дальше — Лололошка помнит смутной белой пеленой. Он летал в своих мыслях, периодически стоная от боли или каких-то приятных ощущений, если таковы были. Лололошка помнит, как его развернули полу-раком полу-хуем и оттрахали уже так — однако подробности он не вспомнит, будто он тоже опьянел, да настолько, что память вышибло.       Короткие отдельные эпизоды он тоже помнит: Вот Лололошка стонет, пока Тадмавриэль прерывисто дышит. Капли пота стекают по лбу, влажность. Боль — резкая, как будто каждый толчок это кол, но даже в ней есть что-то странно приятное. Во рту сухо, хочется пить. Волосы взмокли от пота и наверняка полностью растрепались. Слёзы залили всё лицо.       — Нахуя... Ты подушку на пол скинул? Подними. — глухо произнёс в конце Тадмавриэль, перед тем, как отрубиться.       Кажется, Лололошка после этого пошёл в душ. Горячая вода стекала по его телу, но грязь не смывалась, сколько Ло не стоял под струёй. Он натерся мочалкой до раздражения, но вышел из душа по ощущениям всё равно полностью перемазанный в грязи. Дальше, он подобрал свою одежду, оделся.       И пошёл на улицу.       — Моя жизнь реально полное дерьмо. Теперь я бездомный, так ещё и рюкзак с вещами забыл у Тадмавриэля...Не хочу больше туда возвращаться. С другой стороны, они мне больше и не нужны.Смысл моей жизни, если у меня нет якоря, который удержал бы меня на этой земле? Который дал бы мне мотивацию, чтобы в будущем пахать сутками для того, чтобы оплачивать пятилетнюю терапию, чтобы просто жить как обычный человек? Полный отстой.       Заснул он на лавке, видя как медленно встаёт солнце: малиновый рассвет.

      «Люди — это книги, головоломки и пешки. Сначала они читают тебя, разгадывают, бросают.

Счастье? Чувствовал ли я когда-нибудь себя по настоящему счастливым? Я смеялся над шутками, проводил время с другими. Пока счастливы они — счастлив я? Я не знаю.

Я думал, что счастлив, хотя всё это время во мне была пустота.

Одна из моих "мам" сказала мне однажды: будь милым и подстрайвайся под остальным — это залог успеха в нашей жизни. Они могут уверять, что за искренность, пока не встретят человека, который будет удобен им, который будет подходить под все их требования.

Возможно, иногда это действительно бывает полезным, например на работе, но не на постоянной основе, когда твоя единственная цель в жизни угодить другим. Потому что боишься, что другие отвернуться и бросят тебя, ведь попробовав дозу рая — внимание, ты больше не сможешь от него отказаться.

Но проблема в другом: маска настолько вросла в лицо, что ты уже и не знаешь, кто ты на самом деле. И была ли у тебя вообще когда-либо личность. Я — это я? А не проекции других людей на меня?

И в один день, если будешь таким же хорошим и милым, то закончишь как я!

Если вы это читаете, то я уже мёртв (спасибо джону за ксанакс <3)».

      В понедельник, Лайя и Вальдхар заходят в класс. Ещё совсем рано, в классе не должно никого быть.       Но тело, висящее в петле думает иначе.       Тело, в котором узнаётся их друг — Лололошка.