Пока это ещё мы

Найн даже не сразу понял, что именно заставило его замереть на пороге. В зале стоял привычный шум: гомон голосов, обрывки смеха и невнятные приветствия, наложившиеся друг на друга. Один из парней держал перед собой смартфон и снимал истории, а менеджеры делали вид, что ничего не замечают. Все было... как прежде. Почти. Ему нужны были эти лишние секунды, чтобы ментально встроиться обратно в этот мир, в эти лица и, самое главное, в этот язык, который за годы жизни в Китае перестал быть для него единственным и простым. Он уже успел улыбнуться кому-то из знакомых, перекинуться парой фраз, рукопожатиями, когда его взгляд вдруг кое-что заметил. Сначала это был просто силуэт в глубине комнаты — едва уловимая, но до боли знакомая линия плеч, характерный наклон головы и слишком спокойная, почти неподвижная поза на фоне общей суеты. А потом — резкость, как будто кто-то вручную выкрутил фокус, убрав всё лишнее: шум, людей, движение — и оставил только одну точку. Джун. Найн выдохнул — едва слышно, почти беззвучно, — и только тогда понял, что все это время задерживал дыхание. Он не сразу подошел к нему. Он просто смотрел, желая убедиться, что это действительно он, а не обманчивое воспоминание, которое так любит всплывать в самые неподходящие моменты. Джун стоял чуть в стороне, и даже на расстоянии Найн почувствовал, что он... изменился. Он и прежде был выше, но теперь эта разница казалась почти монументальной: линии его тела стали длиннее и четче, плечи — заметно шире, а в движениях читалось спокойствие, которого Найн не помнил раньше. Прежняя неугомонная энергия исчезла. На ее месте появилось что-то зрелое и непринужденное — непоколебимая уверенность человека, который наконец нашел свое место и не чувствует необходимости никому ничего доказывать. Глядя на него, Найн понял, что перед ним уже не тот парень, с которым он любил дурачиться за кулисами. Это был мужчина, чья спокойная сила теперь наполняла все вокруг. Найн поймал себя на том, что рассматривает его слишком внимательно. Черты лица стали чётче — или, может быть, дело было не в них, а в выражении. Меньше той открытой, почти мальчишеской мягкости, к которой он привык, больше сдержанности, пауз между эмоциями. Но в изгибе его губ и в том, как он слегка щурился, слушая кого-то рядом, Найн все еще видел прежнего Джуна. Что-то знакомое... что-то родное. И от этого становилось только сложнее. Как будто перед ним стоял одновременно тот же самый человек и кто-то другой. Они, конечно, знали, что увидятся. Это обсуждали заранее — в общих чатах ребят из Инсайт, в расписаниях, в коротких сообщениях, где слова всегда казались на порядок короче, чем те мысли, что стояли за ними. «Ты будешь?» «Да, если не перенесут съёмку» «Окей, увидимся» Увидимся. Как будто этого было достаточно, чтобы описать всё, что между ними осталось. Или не осталось. Джун заметил его не сразу, и в этой мимолётной задержке Найн почувствовал странную, почти болезненную логику. Он тоже изменился. Не настолько радикально, чтобы его нельзя было узнать, но достаточно, чтобы блуждающий взгляд Джуна на мгновение скользнул мимо, не задержавшись на знакомом лице. Годы тренировок: как держать себя, как двигаться, что говорить и что скрывать — отсеивая все лишнее для прессы, фанатов, индустрии... Все это оставило свой след. Черты его лица стали резче, прежняя мягкость исчезла, эмоции стали более сдержанными. Даже в его осанке появилась новая, едва заметная привычка держаться на расстоянии. Но спустя мгновение взгляд Джуна вернулся. Он замер, сфокусировался и на этот раз — не ошибся. Найн не улыбнулся первым. Это было странно: раньше он всегда улыбался первым. Раньше при виде Джуна все менялось — мир становился светлее, свободнее, слова и темы сами лились рекой. Но теперь… в его голове было полное безмолвие. Джун сделал шаг вперёд. И даже в этом движении Найн уловил разницу — чуть медленнее, чуть осторожнее, как будто между ними теперь было что-то, что нужно учитывать. — Привет, — голос прозвучал просто, без лишних интонаций, почти нейтрально, как будто они расстались только вчера. — Привет, — ответил он, и свой собственный голос показался Найну бы чужим. Они не спешили обниматься. Вместо этого между ними повисла пауза — слишком долгая и напряженная, чтобы быть случайной. Она повисла в воздухе, как невысказанный вопрос, на который ни у одного из них не хватило смелости ответить: могут ли они вообще это сделать и стоит ли? Через несколько секунд, которые показались вечностью, Найн наконец протянула руку — может быть, инстинктивно, а может, просто чтобы разрядить обстановку. Жест был неуклюжим, коротким и слишком формальным. Это были такие объятия, какими обмениваются коллеги: строго вежливые, на почтительном расстоянии друг от друга, в соответствии с негласным этическим кодексом. Их хрупкое уединение рассыпалось так же быстро, как и возникло: чей-то громкий голос позвал Джуна по имени, а Найна кто-то настойчиво потянул за локоть в сторону: — Подойди, давай сфоткаемся? Они разошлись почти сразу. Как будто так и должно было быть. Как будто это — нормально. Только позже, когда шум превратился в привычное фоновое гудение, а лица начали сливаться в одно, Найн поймал себя на том, что методично обводит взглядом комнату. Он делал это не нарочно. Это была просто... привычка. И каждый раз, когда он находил его взглядом, он задерживался на нем чуть дольше, чем следовало. Как будто пытался заново его изучить, запомнить. Понять, кем Джун стал без него.

***

Они оказались рядом снова уже ближе к концу. Это произошло почти буднично: зал постепенно пустел, шум голосов становился тише, кто-то уже вызывал такси, другие ребята тоже прощались друг с другом. — Ты… надолго в Таиланде? — просил Джун, не поворачиваясь полностью, а лишь чуть склонив голову в его сторону. — Пока не знаю. Пара проектов здесь, потом, возможно, обратно, расписания пока нет, — ответил Найн. «Обратно» прозвучало как-то слишком просто для слова, за которым стояли годы. Джун молча кивнул. н на секунду замер, и в этот короткий миг Найн почти физически ощутила, как он борется с желанием сказать что-то еще... что-то важное, что-то искреннее, но сдерживается, словно утратил право на такую близость. — Хочешь… — он чуть замялся, — пройтись? Это предложение тоже было простым. Слишком простым для того, сколько всего в нём на самом деле было. Найн посмотрел на него внимательнее — впервые за весь вечер, по-настоящему, не сквозь него, а прямо в глаза. — Да, — выдохнул он. — Давай. Никто их не остановил, никто не окликнул и не задал лишних вопросов — их исчезновение из толпы произошло так органично, как будто их отсутствие было чем-то естественным, не требующим объяснений. На улице оказалось теплее, чем внутри, и этот мягкий вечерний воздух сразу окутал их, смывая напряжение последних часов. Здесь было непривычно тихо. Эта тишина была настолько глубокой, что первое время они шли молча, невольно замедляя шаг, просто давая себе возможность привыкнуть к этому странному, почти забытому ощущению — быть рядом без посторонних глаз. На мгновение показалось, что всё вернулось на круги своя: та же неспешная прогулка, та же близость, то же понимание без слов. Как раньше. Почти. — Ты стал реже звонить, — произнес Джун внезапно, не оборачиваясь и продолжая смотреть куда-то вдаль, на огни просыпающегося ночного города. В его голосе не было ни намека на горечь или скрытое обвинение — это было просто констатация факта, сухая и отстраненная, как запись в дневнике. Найн коротко и устало усмехнулся, глядя на свои ботинки. — Ты тоже. — У меня не было такого расписания, — мягко возразил Джун, намекая на ту колоссальную нагрузку, которая легла на плечи Найна после его отъезда в Китай. — У меня не было такого выбора, — эти слова сорвались с губ Найна резче и жестче, чем он планировал. Он резко остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду. На мгновение Найн зажмурился, пытаясь унять вспыхнувшее внутри раздражение и собрать воедино разлетающиеся мысли, а затем добавил уже тише, с отчетливой ноткой изнеможения: — Там всё… совсем иначе, Джун. Это не просто занятость. Ты постоянно существуешь в каком-то промежуточном пространстве — между съемочными площадками, изнурительными тренировками и бесконечными перелётами. И даже когда физически появляется свободное время, его как будто нет внутри тебя. Ты весь выпотрошен. Джун медленно кивнул, тоже замедляя шаг. Он не стал ни спорить, ни искать оправданий, понимая, что в конечном итоге их дистанция стала результатом решений, которые они принимали вместе — или которые принимали за них обстоятельства. Просто у Джуна не получилось. Или получилось, но совсем по-другому. Вины Найна в этом не было, как не было вины и в том, что мир оказался слишком огромным для них двоих. — Я скучал, — произнес Джун спустя несколько шагов, и эти слова прозвучали так спокойно и буднично, словно он просто озвучивал погоду или время. Какое-то время Найн молча смотрел на него, вглядываясь в знакомый разрез глаз, всматриваясь в эту карюю, почти черную бездну. А затем на выдохе ответил: — Я тоже. Это «тоже» повисло между ними чуть дольше, чем нужно. Потому что оба понимали: этого было недостаточно. Раньше всё было иначе — раньше само слово «скучал» не нуждалось в том, чтобы его облекали в звуки; оно читалось в каждом случайном касании, в сообщениях без повода, раньше и время порознь исчислялось часами, а теперь между ними — годы. Они замерли у края проезжей части, в то время как свет светофора послушно сменил фазу, и поток машин потянулся мимо, превращаясь в размытые полосы неонового света. На мгновение всё вокруг — гул мегаполиса, случайные прохожие, влажный запах асфальта — стало каким-то нереальным, бесконечно удаленным, словно это была сцена из фильма, происходящая не с ними. Никто из них не решался сделать первый шаг на зебру, как будто этот переход ознаменовал бы собой неизбежный финал их затянувшегося разговора. Джун первым нарушил неподвижность. Он тихо выдохнул и привычным жестом провёл ладонью по затылку — этот жест Найн помнил слишком отчетливо, он всегда означал крайнюю степень растерянности. — Странно всё это, — произнес Джун внезапно. Найн чуть повернул голову, ловя его профиль в свете уличных фонарей. — Что именно? Джун усмехнулся — коротко, одними губами, без тени настоящей улыбки. — Все это мы уже обсуждали, столько раз, в смс, в телефонных звонках. Только тогда всё это почему-то звучало… намного проще. Найн хмыкнул, чувствуя, как горячий, и в тоже время ледяной воздух сжимает легкие. — Проще, потому что всегда можно было просто нажать кнопку и выключить телефон, — отозвался он. — Или написать «я занят» и исчезнуть в очередном съемочном дне, — добавил Джун. В его словах не было открытого упрека, но интонация была далека от нейтральной — в ней сквозило эхо старой обиды. Найн опустил взгляд на свои ботинки, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое чувство вины. — Я не исчезал, — глухо произнес он. — Нет, — спокойно согласился Джун, — но тебя все равно не было. Спорить было не с чем, и эта правда заставила Найна замолчать. Свет снова сменился. Людской поток пришел в движение, люди начали обтекать их, словно случайные препятствия на пути, заставляя их наконец сдвинуться с места. Они перешли на другую сторону улицы синхронно, плечом к плечу, но разговор, вопреки опасениям, не закончился — он лишь стал тише, глубже. — Я иногда часами сидел с телефоном в руках и просто не понимал, когда тебе вообще можно писать, — заговорил Джун, когда они снова оказались в относительной тишине переулка. — У тебя вечно то глубокая ночь, то бесконечная съёмка, то тренировки до рассвета… — Он пожал плечами, пряча руки в карманы. — В какой-то момент мне показалось, что правильнее будет не писать вообще. Найн резко остановился, заставляя Джуна тоже замереть. — Серьёзно? — в его голосе прорезалось недоумение и то старое, давно позабытое, но вынырнувшее из глубины памяти обидное недовольство — Джун снова не понимал вещи, которые самому Найну казались до примитивного понятными. — А что ты хотел? — Джун наконец повернулся к нему всем корпусом. — Чтобы я гадал по астрологическим картам? Чтобы вырывал тебя из процесса? Звук который издал Найн вместо ответа был похож на глухой писк и отчаянный вздох одновременно. — Я хотел, чтобы ты писал, — выделил он каждое слово. — Даже если это было не вовремя. Даже если я спал или стоял в кадре. Мне нужно было, чтобы ты просто… был со мной. Джун отвел взгляд, и это движение было слишком порывистым. — Я писал, Нани. — Сначала. Найн сделал шаг ближе, сокращая дистанцию, которую они так старательно выверяли весь вечер. — А потом? — надавил он. Джун усмехнулся, и на этот раз в усмешке была лишь бесконечная усталость. — А потом у меня появилось стойкое ощущение, что я… мешаю. Что я — лишний шум в твоей и без того перегруженной новой жизни. Он сказал это так буднично, что Найну стало физически плохо. — Ты никогда не мешал, Джун. — Я не мог этого знать, — отрезал тот. Найн закатил глаза. Ему показалось... даже не так, это чувство пробежало, пересчитывая все его позвонки, отозвалось колючей дрожью в венах — Джун снова вызвал позабытое чувство раздражения к себе. Но не то, где злишься, негодуешь, хочешь резко прекратить диалог и уйти… А то, после которого закатываешь глаза, глубоко вздыхаешь и повторяешь по кругу какие-то непреложные истины. Джун, тот старый — прошлый Джун, всегда вел себя с ним как полный придурок. Он говорил глупости, делал глупости, извинялся за них, а иногда обижался, когда Найн ему на них указывал. Он был живым, настоящим, приезжал в его, Найна, общагу как к себе домой, потом вошел в его семью, как будто стал в ней четвертым ребенком, он… был деталью пазла. А теперь говорил о том, что считал себя в их собранной воедино картинке — деталькой из совершенно другой коробки. Найн замолчал, воспоминания всполохами вспыхнули перед глазами, превращаясь в калейдоскоп подавленных эмоций, чувств, ожиданий. В памяти всплыл момент: они тогда сидели в студии — поздно, почти ночью, когда остальные уже разошлись, а свет оставался только от уже отсоединенного от телефона телевизора и от лампы у диванов. Найн лежал, вытянувшись на спине, закинув руку за голову, и лениво прокручивал что-то в телефоне, периодически комментируя вслух — не столько для себя, сколько потому что Джун всё равно был рядом. Джун тогда сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и слушал вполуха. — Ты вообще слушаешь? — спросил Найн, не отрывая взгляда от экрана. — Мм. — Это «мм» ничего не значит. — Значит, что я здесь. Найн усмехнулся. Отложил телефон. Сел, чуть подался вперёд и, не спрашивая, провёл пальцами по его волосам — коротко, привычно, как будто это было чем-то таким же естественным, как дышать. Между ними не было ни расстояний, ни дистанций, Найн мог делать подобные вещи в любой момент, в любой день, когда просто этого хотел. Джун этого стеснялся. Думал ли он уже тогда, что он кусочек не его паззла? Найн мотнул головой, прогоняя наваждение. — Я просто… не вытягивал всё сразу, — выдохнул он. — Там, на проекте, тебя буквально разбирают по кускам. Менеджеры, фанаты, кураторы, бесконечные контракты и новые правила в них. И если у тебя остается хоть что-то свое, личное — ты вцепляешься в это из последних сил. — Он замолчал на мгновение, подбирая слова. — Я совершил глупость. Я думал, что «ты» — это нечто незыблемое. Константа, которая никуда не денется, как бы редко я ни появлялся. Джун посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом. — Я тоже так думал, — тихо произнес он. Это было самым страшным признанием. Они оба поставили на одно и то же чувство — и оба проиграли времени и расстоянию. Найн шагнул еще ближе, так что между ними снова почти не осталось воздуха, а привычная дистанция окончательно рассыпалась в прах. — Я меньше всего на свете хотел, чтобы ты чувствовал себя лишним, — голос Найна вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Но я чувствовал, — ответил Джун, не отводя глаз. Пауза затянулась, становясь невыносимо длинной. Найн снова растворялся в этом взгляде, позволяя картинкам прошлого скользить в воспоминаниях. Тот день в аэропорту запомнился ему резкими контрастами: невыносимый, режущий глаза свет, нескончаемый поток людей и гнетущее ощущение, что все вокруг движется с бешеной скоростью, не давая даже перевести дух. Вокруг них люди спешили, кричали, окликали друг друга, прощались или снова встречались, но Найн почти не слышал шума. В тот момент в его мире была только одна неподвижная точка, и он смотрел на нее, боясь даже моргнуть. Джун стоял чуть поотдаль, Найн не помнил отошел ли он тогда сам, или вся его огромная семья просто оттеснила его в сторону сама собой. Они не могли позволить себе полноценного прощания: долгое объятие было бы привычным для его близких, но случайные зрители могли создать… разрушительные вещи в их, на тот момент еще неопределенных будущим, жизнях. Найн помнил, как подошел вплотную, и Джуну пришлось чуть склонить голову, чтобы Найн мог прошептать ему что-то, создавая иллюзию будничного разговора. — Я буду писать, — сорвалось тогда с его губ. Глупая, почти бессмысленная фраза. Она казалась ничтожно маленькой на фоне того тектонического сдвига, который происходил в их жизнях. Но это было единственное обещание, которое он мог дать, не сорвавшись. Джун тогда лишь коротко кивнул, глядя на Найна сверху вниз, и в его глазах отразился тот же страх. — Я знаю, — ответил он. Джун наклонился еще ниже, так что их лбы почти соприкоснулись. Всего на мгновение, на долю секунды, чтобы создать между ними пространство, в котором не было бы ни окружающего мира, ни пугающей неизвестности впереди. А потом Найн заставил себя развернуться. И ушел, чувствуя, как за спиной закрывается не просто дверь терминала, а целая глава жизни, в которой он всегда мог найти опору, просто подняв глаза на Джуна. Резкий шум проезжающей мимо машины, разрезавший тишину ночного города, выдернул Найна обратно в реальность. Он моргнул, стряхивая с себя оцепенение, словно сбрасывая остатки того аэропортовского прощания, и снова увидел Джуна перед собой. Тот не растворился в прошлом, не остался в полумраке старой студии — он стоял здесь, под тусклым желтым светом уличных фонарей, в этом пустом и слишком тихом переулке. Джун по-прежнему был рядом, пугающе близко, но в то же время он казался Найну совсем другим человеком — более закрытым, почти незнакомым. — Ты правда думал, что я никуда не денусь? — тихо спросил Джун. В его голосе не было открытого упрека или желания уколоть посильнее, но за этими словами крылось нечто гораздо более глубокое и болезненное — разочарование, которое успело перегореть и превратиться в пепел. Найн задержал на нем взгляд, мучительно долго подбирая слова. — Я не думал, — признался он наконец, и его голос прозвучал глухо на фоне городского гула. — Я… просто был уверен. — Он сделал короткую паузу, пытаясь справиться с комом в горле. — Это была одна из немногих вещей в моей жизни, в которых я вообще не сомневался. — Найн чуть нахмурился, глядя в глаза Джуну. — Но ведь и ты тоже был в этом уверен. — Да, — кивнул Джун, и тень от фонаря легла на его лицо, делая взгляд еще более серьезным. — Был. Только разница в том, что ты исчез полностью. Найн замер, чувствуя, как внутри всё протестует против этого утверждения. — Я не исчезал, — повторил он, словно это могло изменить реальность последних лет. — Нет, — так же спокойно и рассудительно отозвался Джун, и эта его манера говорить без надрыва била по больному сильнее любого крика. — Ты остался… в телефоне. В сообщениях, которые приходили раз в несколько дней, когда у тебя выдавалась свободная минута. В звонках, которые нужно было заранее вписывать в расписание, как очередную рабочую задачу. Он пожал плечами, и этот простой жест показался Найну невыносимо тяжелым. — Это не то же самое, Нани. Совсем не то же самое. Найн отвел взгляд, чувствуя, как его собственные аргументы рассыпаются в прах. Спорить было действительно не с чем: правда Джуна была осязаемой, она стояла между ними неподъемным грузом. — Я пытался, — сказал он гораздо тише, почти шепотом. — Я правда изо всех сил пытался держаться за нас. — Я знаю, — ответил Джун. — Но ты все равно отдалился. Найн медленно выдохнул, глядя на свои руки, которые теперь казались ему чужими. — Я наивно полагал, что если мы продолжаем говорить… если нить общения не обрывается совсем, то этого будет достаточно. Чтобы сохранить всё. Джун покачал головой, и в этом движении было столько горького понимания, что Найну захотелось отвернуться. — Ты говорил со мной только тогда, когда у тебя находилось на это время, — произнес Джун, и каждая буква этой фразы отдавалась в сознании Найна глухим ударом. — А я… я просто жил в перерывах между этими разговорами. Ждал их, строил свою жизнь вокруг твоих редких «привет». И вот это ударило по-настоящему. Найн почувствовал, как физически сжимается сердце от осознания того, какую цену он… они? заплатили за свои мечты, амбиции, решения. Он зажмурился, как будто этого было достаточно, чтобы всё сломалось окончательно. Они сотни раз плакали друг перед другом. Они множество лет проживали сотни эмоций, доверяя их друг другу. А в этот самый момент ему было непреодолимо страшно, что его губы предательски дрогнут, что его глаза наполнятся слезами и… — Нани… — тихо произнес Джун. И в этом коротком обращении было слишком много прошлого. — Помнишь, как ты однажды остался у меня? — вдруг спросил Найн, будто сам не до конца контролируя, какие именно воспоминания всплывают. Он все так же стоял зажмурившись. — Когда именно? — тихо уточнил Джун. — Когда шёл дождь. И ты сказал, что не поедешь домой, потому что «слишком лениво вызывать машину». Джун усмехнулся: — Было дело. — Ты тогда занял половину кровати, — добавил Найн, и в его голосе впервые за вечер прорезались прежние, почти мальчишеские нотки. — Неправда, — парировал Джун с притворным возмущением. — Я занял ровно столько места, сколько мне было нужно. — Ты занял всё, Джун. Вообще всё. Джун вдруг рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. И на секунду — буквально на одну короткую, ослепительную секунду — этот смех разрушил все возведенные между ними барьеры. Это был тот самый звук, который Найн помнил до последней интонации: открытый, теплый, без всякой дистанции. В ту далекую ночь всё действительно казалось пугающе простым. Слишком простым, чтобы обременять себя лишними мыслями о будущем. Они лежали в темноте, разделенные сначала широкой полосой простыни, но постепенно это расстояние таяло: сначала ближе, потом еще, пока границы не стерлись вовсе. Их разговоры, поначалу оживленные, постепенно затихали, слова становились короче, а паузы между ними — всё длиннее и весомее. И в какой-то момент Джун почувствовал, как пальцы Найна осторожно легли ему на запястье — легко, почти невесомо, словно это было случайное движение во сне. Но это никогда не было случайностью. Джун тогда повернулся к нему, оказавшись слишком близко, и Найн не отстранился, принимая эту близость как единственно верную реальность. Сейчас Джун внезапно остановился. Смех угас так же быстро, как и возник, и он посмотрел на Найна в упор, требуя предельной честности. — Тогда ты не сомневался, — произнес он, и это было не вопросом, а утверждением. Найн открыл глаза и выдержал этот взгляд, хотя это стоило ему огромных усилий. Он ответил не сразу, позволяя тишине ночного переулка подчеркнуть значимость его слов. — Тогда мне не нужно было выбирать, Джун. Тогда они просто существовали в моменте, не оглядываясь на последствия. Сейчас же у каждого за спиной выросла гора из того, что неумолимо стояло между ними: жесткие контракты, огромные расстояния, безвозвратно ушедшее время и, что самое болезненное, всё то, что они так и не решились проговорить вслух тогда, когда слова еще могли что-то изменить. Они больше не были просто двумя людьми в одной комнате — они были заложниками собственных выборов, которые развели их по разным дорогам. — Я не жалею, — произнес Найн внезапно, и эти слова, кажется, удивили его самого. Он сказал это тихо, но с той обезоруживающей честностью, которая всегда прорывалась сквозь его защиту в самые неподходящие моменты. — Ни о чём? — Джун чуть склонил голову, ловя его взгляд, пытаясь отыскать в нём хотя бы тень лукавства. — О нас — нет, — твердо ответил Найн. Джун медленно кивнул, принимая это признание. И впервые за весь этот бесконечный вечер он сделал шаг навстречу — совсем небольшой, почти незаметный для стороннего наблюдателя, но для них двоих это движение стало тектоническим сдвигом. Расстояние между ними сократилось настолько, что его уже нельзя было списать на вежливость или случайность. — Я тоже, — отозвался Джун, и его голос в этой новой близости зазвучал глубже. — Но я совершенно не знаю, что с этим делать сейчас. Он повторил это еще тише, чем прежде, почти шепотом, и в этом признании было столько беспомощности, что Найну захотелось протянуть руку. Вместо этого он продолжал смотреть на Джуна с мучительной внимательностью, словно пытался заново задокументировать в памяти не просто черты лица, которые он видел на тысячах снимков, а живое, неуловимое выражение — то, как Джун переносит вес с одной ноги на другую, как подбирает слова и как едва заметно сжимает пальцы, когда нервное напряжение становится невыносимым. Раньше он знал эту партитуру жестов наизусть, чувствовал её кожей; сейчас же ему приходилось мучительно вспоминать каждое движение, будто заучивая заново давно забытый язык. — Можно просто ничего не делать, — наконец произнес Найн, и в этой фразе слышалась усталость человека, который слишком долго пытался найти выход там, где его не было. Джун горько усмехнулся, и в его глазах блеснуло что-то похожее на вызов: — Ты теперь и такое умеешь? И вот здесь внутри Найна что-то окончательно сорвалось. Он выдохнул — резко, с отчетливой примесью раздражения, словно этот вопрос был не просто словами, а прицельным ударом в ту самую кровоточащую точку, которую он так старательно и профессионально обходил весь вечер. — Нет, — отрезал он, и эта честность была почти болезненной. — Не умею. Он сделал паузу, вглядываясь в лицо Джуна, стоявшего так пугающе близко. — Но я научился мастерски делать вид. За эти годы я стал в этом профессионалом. Джун посмотрел на него — долго, не отрываясь, словно пытался заглянуть за тот фасад, который скрывал его «Нани» за тем, кто стоял напротив. — Я правда скучал, — продолжил Джун, и его голос, обычно уверенный и глубокий, теперь звучал почти приглушённо. — Не так, как об этом принято говорить в интервью или светских беседах. Не когда у тебя выпадает свободная минута вечером, чтобы вспомнить, вздохнуть и отпустить. А… постоянно. Это было похоже на фоновый шум, который никогда не затихает, что бы ты ни делал. Он горько усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени прежнего веселья — лишь усталое осознание собственной уязвимости. — И знаешь, что во всем этом самое глупое? Найн промолчал, боясь, что любой звук разрушит эту внезапную, пугающую искренность. — Я всё время убеждал себя, что стоит тебе вернуться, стоит нам снова оказаться в одном часовом поясе, и всё сразу станет… проще. Это слово «проще» повисло в неподвижном воздухе переулка, выглядя нелепо и слишком легковесно для той лавины чувств и обстоятельств, которые оно должно было обозначить. Оно казалось почти издевкой над той сложностью, в которую превратилась их жизнь. Найн сделал еще шаг вперёд. На этот раз это не было результатом долгих раздумий или взвешенным решением — скорее инстинктивным движением тела, которое всё еще помнило Джуна лучше, чем разум. — Я тоже так думал, — произнес он. Теперь они стояли почти вплотную. На секунду — короткую, ослепительную и опасную — всё вокруг перестало иметь значение, превращаясь в декорации того времени, когда им не нужны были слова или долгие объяснения. Осталось только забытое, но мгновенно узнанное ощущение присутствия другого человека рядом — его дыхание, его запах, тепло. Найн коснулся Джуна первым. Это было неуверенное, почти невесомое движение — так прикасаются к чему-то хрупкому, проверяя, не исчезнет ли оно от контакта. Его пальцы медленно скользнули по запястью Джуна, остановились на секунду, а затем сжались чуть сильнее. Это было тепло. Настоящее, живое, пульсирующее тепло, которое невозможно было передать через тысячи сообщений, короткие голосовые или бесконечные видеозвонки между съемками в разных странах. Оно было здесь. Оно было сейчас. Джун не отстранился. Напротив, он послушно повернул руку, подставляя внутреннюю сторону запястья под пальцы Найна, делая это прикосновение более плотным, правильным и глубоким. В этом простом жесте было столько доверия, что Найн почувствовал, как последняя преграда между ними рухнула. Это был тот самый момент, после которого уже невозможно было отступить назад или снова попытаться сделать вид, что между ними ничего не произошло. — Это неправильно, — выдохнул Найн, и его голос сорвался на почти неразличимый шёпот. Но он не убрал руку. Напротив, его пальцы всё так же крепко сжимали замок их сцепленных ладоней, словно это была единственная реальная связь, удерживающая его на плаву. Джун едва заметно покачал головой, глядя на него сверху вниз. Он сделал ещё полшага, окончательно стирая границы. Теперь между ними почти не осталось воздуха, только наэлектризованная тишина и прерывистое, ставшее общим дыхание. Найн на секунду закрыл глаза, и в темноте перед внутренним взором всплыло то самое воспоминание, которое он так долго пытался вытравить. «Мы не обязаны ничего называть». Он вспомнил, как произнёс это тогда — легко, почти небрежно, с той самой полуулыбкой, которая должна была означать свободу от обязательств. Тогда это казалось преимуществом, удобным щитом, который должен был защитить их обоих от сложности внешнего мира. Сейчас же, в этом пустом переулке, та фраза звучала как катастрофическая ошибка. Как приговор, который он сам себе подписал. — Мы тогда… — Найн попытался заговорить, но голос подвёл его, сбившись на полуслове. Джун смотрел на него слишком внимательно, не давая ни единого шанса спрятаться за привычными масками. Найн наконец поднял взгляд и на этот раз не стал отводить его, принимая вызов. — Я думал… — произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Просто… я думал не так, как было нужно. Я был уверен, что если мы не дадим этому имени, оно станет чем-то вечным. Что оно никуда не денется, потому что формально его как бы и нет. Джун слабо усмехнулся. — А оказалось, что исчезает даже то, чему есть имя. Эти слова стали последней точкой. Найн больше не мог держаться. Он потянул Джуна на себя — резко, почти отчаянно, не оставляя времени на раздумья о правильности или последствиях. И поцеловал его. В этом не было ничего от их прошлых, мягких и осторожных касаний, которые всегда напоминали игру. Сейчас в этом жесте было слишком много всего сразу: накопленная за годы тоска, глухая ярость на обстоятельства, боль от потерь и невыносимое облегчение от возвращения. Джун ответил мгновенно. Словно и не было этих лет разлуки, словно его тело помнило Найна быстрее и точнее, чем разум успевал осознать происходящее. Его руки, поначалу замершие в воздухе, через секунду уже крепко лежали на плечах Найна, притягивая его ещё ближе, удерживая так, будто он мог снова раствориться. Это длилось недолго и в то же время — бесконечно долго. Ровно столько, сколько потребовалось, чтобы всё, что они так тщательно консервировали внутри, вырвалось наружу. Найн отстранился первым, резко вдохнув, словно только что вынырнул с огромной глубины. — Мы не можем… — начал он, но голос окончательно подвёл, надломившись на полуслове. Джун не просил пояснений. Он просто закрыл глаза и медленно кивнул, соглашаясь с реальностью, которая вновь вступала в свои права. Но, вопреки логике и здравому смыслу, он не отпустил его сразу. И Найн не отстранился. Они продолжали стоять, вцепившись друг в друга, словно в этой близости была их единственная страховка от того, что случится дальше. Потому что уйти было легко, а вот отпустить — по-настоящему разомкнуть руки и позволить другому снова стать чужим — это и было самым сложным испытанием. Они всё-таки разошлись. Всего на один шаг. Этого ничтожного расстояния оказалось достаточно, чтобы ночной воздух между ними мгновенно остыл, возвращая их в состояние вежливой дистанции. Найн рваным жестом провёл рукой по лицу, пытаясь физически вернуть себе контроль, собрать разбитое «я» обратно в ту жесткую, удобную форму, в которой можно было существовать дальше, не сойдя с ума. — У тебя… есть кто-то? — спросил он вдруг, и этот вопрос прорезал тишину острее, чем он ожидал. Джун посмотрел на него. Сначала — с искренним непониманием, словно Найн заговорил на забытом диалекте. Но через секунду осознание дошло до него, и он заметно напрягся, выпрямляя спину. — Ты про что? Найн замялся. Это было на него не похоже — обычно он всегда знал, что сказать, как выстроить фразу, но сейчас слова застревали в горле. — Про… — он глубоко выдохнул, прежде чем решиться, — про Данка. Имя прозвучало негромко, но в пустоте переулка оно отозвалось пугающе отчётливо. Между ними повисла длинная, вязкая пауза. Одна из тех пауз, в которых при желании можно было расслышать всё, что они так и не решились произнести за весь вечер. Джун отвёл взгляд в сторону тёмных витрин. Он медлил с ответом слишком долго, и это молчание само по себе уже стало самым честным признанием. — Мы много работаем вместе, — произнёс он наконец. Слишком осторожно. Так подбирают слова, когда боятся задеть открытую рану. Найн коротко кивнул. Он не ждал подробностей, не ждал оправданий. Этого короткого пояснения было достаточно, чтобы картинка сложилась. Джун на секунду зажмурился. — Я не знаю, Нани, — честно признался он, и в его голосе послышалась та самая усталость, которую Найн чувствовал в себе. — Это… не то же самое. И вот здесь Найн почувствовал настоящую, острую боль. Потому что это «не то же самое» вовсе не означало «ничего». Оно означало наличие другого тепла, другой близости, другого «увидимся», которое теперь заполняло жизнь Джуна вместо него. Найн усмехнулся — тихо, почти беззвучно, горько. — Конечно, не то же самое. Он кивнул сам себе, словно подводя черту под длинным списком несбывшихся надежд. Это было похоже на финал долгого процесса — постановку окончательной точки там, где раньше стояло многоточие. — И это нормально, — добавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нормально? — Джун посмотрел на него с сомнением. — Да. Найн выдержал паузу, подбирая последние слова. — Потому что у нас… — он замолчал, чувствуя, как реальность окончательно кристаллизуется, — у нас тоже уже не то же самое. Минуту, а может гораздо больше, они пронзительно молчали. — Мне нужно идти, — произнёс Найн, и эти слова прозвучали как финальный щелчок закрывающегося замка. Джун лишь молча кивнул, признавая поражение перед временем и обстоятельствами. — Да. Они не стали обниматься. Не в этот раз. Найн развернулся первым. Слишком быстро, слишком окончательно — так уходят, когда боятся, что малейшая заминка заставит их остаться навсегда. Он сделал один шаг по холодному асфальту, затем второй. Воздух за спиной не менялся, но казалось, что пространство стало плотным и тяжёлым, словно сопротивляясь его уходу. И только на третьем шаге Джун наконец нарушил эту гнетущую тишину. — Подожди. Найн замер не сразу — его тело ещё пару секунд продолжало движение по инерции, споря с тем, что услышал разум. Он остановился, но не обернулся, боясь увидеть в глазах Джуна то, что лишит его сил уйти. — Что? — его голос прозвучал ровно, но слишком глухо, выдавая внутреннее напряжение. Джун молчал недолго, но этого времени хватило, чтобы тишина стала весомой. — То, что ты сказал… — начал он, пробуя слова на вкус, словно формулируя нечто, чего сам до конца не осознавал. — Про «не то же самое». Где-то вдалеке шум ночной дороги вдруг стал неестественно громким, заполняя паузу между ними. — Это не конец, Найн, — произнёс он наконец. Найн медленно закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Джун… не надо. — Подожди, — перебил его Джун тише, чем прежде. И на этот раз в его голосе появился надлом — та самая неуверенность, которую он так тщательно маскировал за взрослой статью и уверенными жестами весь вечер. Найн услышал шаги за спиной. Один, другой. Джун подошёл ближе — не вплотную, сохраняя ту самую грань, но достаточно, чтобы Найн почувствовал его присутствие всем телом. — Я не думаю, что мы можем просто взять и вернуться в то, что было, — сказал Джун ему в спину. — Но я также не думаю, что это значит, что всё должно закончиться именно здесь. Найн всё-таки обернулся. Медленно, почти неохотно, словно опасаясь увидеть не живого человека, а лишь обломки их общего прошлого. Джун стоял перед ним, лишившись своей маски. Теперь он тоже искал опору, тоже не знал правильной формулы и впервые за долгое время выглядел по-настоящему растерянным. — Ты сам сказал, — продолжил Джун, ловя взгляд Найна. — Что ты считал меня константой. Найн молчал. — И сейчас я думаю, — Джун сделал короткий, неровный вдох, — что «не то же самое» не обязательно означает «ничего». Пауза затянулась. — Я не знаю, как это должно выглядеть теперь, — честно добавил он. — Но я не хочу снова потерять тебя просто из-за того, что мы оба решили, что уже слишком поздно. Найн смотрел на него, и в этой тишине, разбавленной лишь гулом далекого проспекта, он вдруг увидел в Джуне то, чего не замечал весь вечер. За этой новой статью, за широкими плечами и уверенным голосом скрывалась та же самая усталость, которую Найн каждое утро видел в зеркале. Джун ведь теперь тоже был в этой клетке. Он тоже научился улыбаться, когда хочется закричать, тоже выверял каждый жест на фанмитингах, тоже жил в графике, где на искренность отведено ровно ноль минут. Он не просто ждал Найна всё это время — он шел по его следам, наступая в те же капканы. — Ты ведь теперь тоже в этой игре, да? — тихо спросил Найн. — В этой лжи ради картинки. В этой одинокой реальности, где ты принадлежишь всем, кроме себя. Джун замер, и его лицо на секунду дрогнуло, лишаясь профессиональной невозмутимости. Он сделал ещё один шаг — последний, разделявший их окончательно. — Да, — выдохнул он, и это признание прозвучало как капитуляция. — И именно поэтому я не могу тебя отпустить. Не теперь, когда я наконец понял, каково на вкус это решение. Джун накрыл ладонью руку Найна, сжимая её так крепко, будто пытался передать через это касание всё то, что не умещалось в слова. — Я уже терял тебя один раз, Нани. Я уже знаю, как выглядит жизнь без тебя — она выглядит как работа, как бесконечный шум, в котором нет смысла. Я играю в ту же игру, по тем же правилам. Но почему мы должны играть друг против друга? Найн почувствовал, как к горлу подкатывает ком: уверенность, с которой он собирался уйти, рассыпалась. — Мир изменился, Джун. Мы изменились. У нас больше нет той легкости, что была раньше. Теперь всё сложно. Теперь за нами следят тысячи глаз. — Пусть следят, — перебил его Джун, и в его глазах вспыхнуло то упрямство, которое Найн всегда в нём любил. — Мы не можем вернуться в прошлое, я это знаю. Но мы можем написать новую главу. В этой новой реальности, где мы оба знаем правила. Да, мы будем скрываться. Да, нам придется лгать другим. Но мы больше не обязаны лгать друг другу. Он чуть склонился, заставляя Найна смотреть ему прямо в глаза. — «Не то же самое» — это не приговор. Я не хочу быть твоим «прошлым». Я хочу быть твоим «сейчас». Кем угодно — другом, опорой, тайной… Но я хочу быть в твоей жизни. Позволь мне хотя бы попытаться узнать, сможем ли мы выжить в этом вместе. Найн долго молчал, вглядываясь в черты человека, который когда-то был для него всем миром. Он понимал, что соглашаясь, он подписывается на еще большую сложность, на новые риски и бессонные ночи. Но глядя на Джуна, он вдруг осознал: настоящая смерть — это не риск оступиться, а решение больше никогда не пробовать. — Это будет чертовски трудно, — наконец произнес Найн, и на его губах появилась слабая, почти призрачная улыбка. — Уже было трудно, — Джун пожал плечами. И в знакомом до боли жесте он притянул его к себе за плечи, утыкаясь в его макушку носом. И за короткую секунду, словно как кинолента, назад отмоталось несколько лет, возвращая их в мгновения, в бесчисленное множество прожитых рядом дней, в которых точно так же не было устойчивого завтра, но было сегодня, в котором они крепко держались друг за друга. В сегодня, в котором они решили, что их история еще не закончена.