Перед рассветом войны

Его волосы рассыпались повсюду. Они растекались по загорелой спине, по подушке, по моей коже драгоценными нитями, как будто искали, где им лечь. Ни один кубок, отлитый в огне и отполированный руками мастеров, не стоил столько, сколько эти пряди, рассыпанные в беспорядке у моего плеча.  Они были не просто светлыми. Таких волос я не видел ни у одной девушки во дворце. Их свет был чужд всему этому. При свете костра пряди вспыхивали медью у корней и становились почти молочно-золотыми ближе к кончикам. Иногда, когда Ахилл поворачивал голову, казалось, что в его волосах вспыхивает сразу несколько оттенков дня — утренний, мягкий и прозрачный; полуденный, горячий и ясный; вечерний, густой и насыщенный заходящим солнцем. Они пахли оливковым мылом, которое мы научились делать благодаря Хирону — терпкому, чуть горьковатому, с травяным оттенком. После купания, когда вода ещё стекала по его плечам, а кожа сохраняла прохладу ручья, волосы Ахилла высыхали медленно, и тогда в них появлялась лёгкая спутанность. Мы любили посидеть у берега в тишине, наслаждаясь лишь плеском воды и далеким пением птиц. Лёгкий вечерний ветерок трепал его кудри с той же ласковой настойчивостью, с какой я потом брался их распутывать. Пряди завивались сильнее, ложились одна на другую, и в этом беспорядке было что-то упрямое, как и в нём самом. Ахилл клал голову ко мне на голые колени, по-кошачьи улыбаясь, и нарочно издавал тихое, насмешливое «мурлыканье», будто дразнил меня, изображая зверька. А иногда, если я задевал чуть сильнее, чем следовало, он показно шипел, поворачивая голову, но в глазах у него всё равно искрился смех. Мои пальцы редко слушались меня. Они начинали с волос — на моей смуглой коже они казались гораздо светлее, двигаясь и переплетаясь, словно живые змейки, — но потом неизбежно соскальзывали ниже. К вискам, где кожа была тоньше и теплее, дальше — к линии скул, к щеке. Я касался его только подушечками пальцев, едва-едва, почти неощутимо, больше для того, чтобы подразнить. Ахилл любил шутить, что я люблю его волосы больше, чем его самого. А я без страха ему отвечал, что, наверное, все боги могли бы ему позавидовать. Что даже Аполлон, которого воспевают за красоту, для меня не был столь совершенен, как он — мой Аристос Ахайон. Мой Аристос Ахайон позволял мне не только расчесывать и распутывать его, как он сам выражался, конскую гриву, но и заплетать её. Это занимало какое-то время, но было донельзя успокаивающим занятием. Я делил волосы на пряди, заплетал тонкие косички и иногда добавлял маленькие горные цветы, которые находил у тропы или приносил с прогулок. Белые, жёлтые, редкие синие — они казались случайными в этом золоте, но мне нравилось, как они там смотрятся. Держались они, к моему сожалению, недолго. Пряди выбивались, цветы выпадали, и к вечеру от аккуратности ничего не оставалось. А потом я находил их уже высохшими на нашем спальном месте, среди складок ткани, на подушке и в его кудрях. Как нечто столь прекрасное может быть создано для того, чтобы убивать? Ахилл всегда приставал ко мне первым по утрам. Просто устраивался сверху, обхватывая мой торс ногами, и терпеливо ждал, пока я открою глаза. Я всегда смущался в эти первые мгновения — от его тепла, от того, как близко он был, от того, как пристально-ласково он на меня смотрел. Мне нравилось ощущать тяжесть его тела на себе. Ахилл, едва я подавал признаки своего пробуждения, наклонялся ниже, касаясь лбом моего лба, потом чуть сдвигался, проводя носом по моему. Его тёплое дыхание смешивалось с моим и щекотало мои приоткрытые губы. — Ты повторишь мне сегодня то, что делал вчера? — спрашивал он тихо, и так прекрасно зная ответ. Хирон, наверное, догадывался. Он видел больше, чем говорил, и слышал больше, чем показывал. Он знал, что я распутываю волосы Ахилла не потому, что хочу просто заботиться о друге. Знал, что не из-за моих ночных кошмаров по пещере иногда разносились сдержанные стоны. Хирон обо всём прекрасно знал и всё же ничего не говорил. А что он мог сказать? Мы были юны и молоды. Я был ему за это благодарен.

***

Шёл третий год войны. Пророчество висело над нами, как чёрная туча, которую нельзя разогнать ни словами, ни копьём, ни даже надеждой. Я боялся за него. Я знал исход событий, но всё равно каждый день боялся. И в этом страхе не осталось места для богов. Я не знал, кого именно ненавидеть — кто из них решил его судьбу, кто направил её, кто наблюдает за нами сейчас, — поэтому готов был ненавидеть всех. Любое имя, произнесённое у костра, вызывало во мне одинаковую тяжесть. Они были слишком далеки, слишком спокойны, слишком уверены в том, что наши жизни — лишь часть их замыслов. А он— нет. Ахилл за эти годы расцвел. Он больше не боялся жестокости, не отводил взгляд от того, что делал, и не сомневался в том, что его руки способны убить любого, кто встанет перед ним. Его тело изменилось. Ноги стали крепче, движения — увереннее, руки и плечи раздались, стали шире, тяжелее, и в каждом его движении чувствовалась нечеловеческая сила. Мышцы перекатывались под кожей мягкими, плавными волнами, но эта мягкость была обманчива. Кожа огрубела от доспехов, ремней, бесконечного трения и тяжести, но даже это не смогло стереть в нём ту нежность, которую я знал. Это по-прежнему был мой Ахилл. Тот самый юноша, который когда-то будил меня на Пелионе, тыкаясь носом в мой, не давая увернуться. Тот, кто мог сидеть рядом и петь, перебирая струны маминой лиры своими паучьими пальцами. Тот, кто смеялся, легко жонглируя фигами, и смотрел на меня, ожидая, что я засмеюсь вместе с ним. Ахилл тихо спал рядом со мной, поджав под голову руку. Его волосы были гораздо короче. Ему пришлось их обрезать — так было удобнее воевать, удобнее надевать шлем, удобнее двигаться, не давая врагу ни малейшего преимущества. Мне было больно помогать ему их отрезать. Я помню, как держал нож тогда, как пряди одна за другой падали вниз, и как внутри разрасталось детское, унизительное желание остановить его, удержать, попросить, умолять, чтобы он оставил их, как прежде. Я был готов говорить с ним, как ребёнок, цепляться за него, лишь бы не видеть, как исчезает это золото, этот свет, который всегда казался мне чем-то неотъемлемым от него самого. Но я ничего сказал. Теперь, в темноте шатра, я по привычке запустил пальцы в его волосы. Всё ещё мягкие, вопреки всему. Я невольно вздрогнул, вспомнив, как сегодня помогал ему отмывать их от запёкшейся крови троянцев. Как вода становилась тёмной, как мои руки скользили по этим прядям, и как невозможно было отделить его от того, что он делал. Это было… это был так неправильно. Кощунственно. Как будто я касался чего-то святого, но запятнанного, и не знал, имею ли право вообще прикасаться. Я снова провёл пальцами по его волосам. В один день его не станет. Не станет ни света, ни тёплого сияния, ни его смеха, его голоса, его привычки по-кошачьи склонять голову, когда я его целовал. Сумасшедшая мысль пронзило мой мозг, словно острая стрела, но я не стал ей сопротивляться. Я осторожно достал ножичек и склонился над ним. Ахилл не шелохнулся. Его дыхание оставалось ровным и спокойным. Лезвие с тихим, едва слышным скрежетом перерезало тонкую прядь в незаметном месте. В моих руках оказалась драгоценность, которая была дороже всех трофеев, всех даров, всех богатств, которые приносила эта война. Локон закрутился сам по себе, и на мгновение мне показалось, что он потускнел, но я всё равно бережно положил его в небольшой мешочек, где хранил травы. На моих глазах навернулись слёзы. Третий год на войне и я не должен был так позорно их лить. Но, видимо, всё, что копилось во мне слишком долго, решило выйти именно сейчас, именно здесь, рядом с ним. Я зажмурился, стараясь не издавать ни звука, пока не почувствовал осторожное прикосновение к щеке. Я всё-таки разбудил его. — Патрокл? Я не ответил. Он тоже не стал расспрашивать. Всё и так было понятно. Ахилл притянул меня к себе, прижал голову к груди, и его рука — сильная, уверенная — легла на мой затылок. — Хочешь, я тебе пожонглирую? Фиг нет, но… Я невесело ухмыльнулся. Ахилл лег лицом ко мне, проводя пальцами по моей щеке, стирая солёные ручейки. — Патрокл… — Что, Ахилл? Он на мгновение замолчал, будто подбирал слова, что случалось с ним редко. — Заплети мне волосы завтра, пожалуйста. Он потянулся под подушку и вытащил небольшую заколку, усеянную камнями. Наверное, один из доставшихся трофеев. — Её не будет видно под шлемом. — Обязательно, — тихо ответил я, сжимая заколку в руке и сглатывая новый ком в горле. И всё же это был мой Ахилл. Мой Аристос Ахайон. Величайший из воинов — и нежный юноша с ласковым сердцем, который всё ещё помнил, как склонить голову ко мне, чтобы я мог коснуться его волос.