Прощание с Матёрой

      ‎Городская суета принимает тревожную форму, пока двое разговаривают возле перил. Вдалеке виднеются огромные энергетические сферы, явно не внушающие доверия.       — …И ещё, выполнив задание, не забудь эвакуироваться вместе с остальными нашими силами в Снежную или Натлан.       — …Флинс.       Повисает тяжёлое молчание.       ‎Брови альва едва заметно приближаются к переносице, а вежливая улыбка становится чуть более узкой из-за плотно прижатых губ.       ‎Флинс живёт не первый век и уже не в первый раз слышит такой тон, видит такой взгляд, чувствует то тщательно замаскированное, но нарастающее напряжение.       Воздух тонкой струйкой выходит сквозь ноздри, а на языке чувствуется привкус пластика.       — Молодой господин, если хочешь что-то сказать, попробуй угадать, о чём я думаю. ‎      Лицо Иллуги принимает почти суровое выражение. Но так выглядит его проявление сконфуженности.       Ему пришлось хорошо изучить, когда люди прощаются навсегда. Их повадки, незаметные сначала жесты и привычки в разговорах — всё это необходимо было знать практически обо всех, чтобы предотвратить беду. К сожалению, господина Флинса было невозможно изучить досконально, однако шестое чувство у Командира обострялось до невозможного в такие моменты. И даже у скрытного и таинственного Флинса нашлась секунда промедления, за которую Иллуги понял — они прощаются.       Возможно, ненадолго, а, возможно, впредь их будет отделять целая жизнь друг от друга. И от этого осознания сердце горестно щемится. Он держится уверенно и почти соответствуя званию, но густой страх, засевший в желудке, не отпускает. Иллуги мастерски подбирает слова, аккуратно донося свою мысль, будто боясь спугнуть ту часть Флинса, которая может ответить ему честно, без фасада ненужных и вовсе лишних пышных слов.       — Не хочу показаться назойливым, но ты вполне можешь не участвовать в той затее, на которую решился.       ‎Улыбка Флинса практически сходит на нет, держась лишь на каком-то уже почти что рефлексе. Глаза всё так же полуприкрыты, но брови более явно выражают внутренний диссонанс. ‎      Прямо сейчас он беспокоится не о качестве собственной работы или о надвигающейся смертельной опасности, а, скорее, за заново обострившееся чувство вины у Иллуги. Смотреть на возможность собственной гибели, подобной сну, с высоты прожитых лет стало до ужаса просто. Но жестокая правда крылась в том, что юноша предлагал уйти другу с поля боя не для его сохранности, а для того, чтобы самому не пострадать от мук потери. Иллуги больше, чем кто-либо, был эгоистом в последней степени. Лечь костьми в основание будущего для других, при этом не видеть, как борются остальные, также закладывая свои жизни в этот фундамент — вот истинное проявление его поведения. Он возжелал бы и смерть, и лишения, но с единственной мольбой никогда больше не чувствовать горечь разлуки и боль по покойным. ‎      Но Флинс решает не жалеть молодого господина, а резать по живому. Препарировать тонко и аккуратно, полосуя чужую плоть, ловкими движениями опытного врачевателя вспарывать и вытаскивать кишки наружу.       И слова вылетают так легко, будто он вовсе не участвует в этой опасной авантюре. Губы Иллуги еле заметно подрагивают, но он то и дело пытается во время разговора поскорее их сомкнуть, чтобы было не так очевидно его волнение.       — ‎Некоторые люди готовы растоптать других ради воплощения своей идеи.       ‎Судорожный вдох всё-таки вырывается из груди и Иллуги с силой сжимает кулаки. Он злится, ужасно злится. Парень не может понять, почему мужчина так отстранённо сообщает об этом? У него ведь есть к кому и куда можно хотеть вернуться.       Но и Флинс не может понять его. Он говорит с ним в духе Светоносцев — только голая правда и твёрдая уверенность в том, что нужно защитить дорогое сердцу. Но почему-то Иллуги сейчас отрицает это. Его лицо выглядит по-детски обиженно, когда он высказывает своё несогласие и ждёт ответ.       ‎— О-оя…! — немного дёрганно вырывается из приулыбнувшегося рта. Честно признаться, Флинса застало врасплох такое искреннее и почти обнажённое признание собственных чувств. Он давно не слышал такого просто обращения.       Ему не плевать. Но почему-то сказать Иллуги «прощай» или «прости» кажется невозможным. Огонёк внутри его груди, под рёбрами, отзывается глухой болью, заходясь в быстром темпе, подобно человеческому сердцу.       ‎В этих фразах нет сути переживаний и опасений, поэтому ответ слетает с его губ без особого труда. Иллуги изо всех сил хочется им поверить, но он не может — не получается. «Приходи как-нибудь на маяк…». Как-нибудь. Но Иллуги знает эти пустые обещания, он и сам даёт их каждый раз умирающим товарищам. Юноша поднимает глаза на изящное, но измученное лицо напротив. Флинс расслабленно улыбается. Эта дежурная улыбка и непринуждённый тон становятся последней каплей.       Он понимает, что манипуляции не работают и решает идти напролом. Иллуги почти разочарованно выдыхает и расслабленно просит: ‎«Может, мне стоит сказать всё как есть? Флинс, наклонись ко мне немного». Его плечи опадают вниз, а в глазах загорается что-то непривычное.       И альв абсолютно прав насчёт своего предчувствия чего-то нехорошего.       Горячий шёпот, живой и пылкий, касается его бледных ушей, почти что ошпаривая, но он не подаёт виду. Лазурное пламя, стремящееся познать челочечество и человечность, в итоге оказывается облит этим знанием, будто керосином, разжигающим его до болезненного предела, и маленькая, пережившая бурю искорка готова была вот-вот неосознанно дожечь его обличающей правдой и пугающей честностью до пепла, пока не останется ничего.       Он предпочтёт никогда не слышать этих слов; никогда снова не смотреть на удаляющуюся в окне поезда Родину; никогда не чувствовать вновь жгучей горечи, стискивающей грудь. Всё его тело живо отзывается на чужое — и эта приближённость к миру, непосредственно касающемуся его, кажется губительной.       А горячий шёпот не прекращается. В тени стены и свала ящиков они остаются незаметны для всего застывшего в ужасе от приближающейся битвы мира. Иллуги вжимается в него, руками обхватывая плечи, что-то лепечет о слухах и нечеловеческой природе второго, о пугающей живучести и между делом признаётся в том, что следовало отложить бы на потом, будто пытаясь убедить самого себя, что тот не умрёт сегодня, не окропит своей кровью и так пропитавшуюся слезами землю Нод-Края.       Каждый раз, когда губы Иллуги случайно касаются кончиков его ушей, невозможно не вспоминать, как жарко может быть в их плену.       Невозможно не вспоминать и другое. Как этот рот, так страстно сейчас изливающий душу, открывается в немых стонах. Как молодой господин тает в пленительных объятиях того, кто зарекался никогда больше так никого не сжимать. Как пальцы Иллуги, окутанные тёплыми перчатками и сжимающие сейчас плечи Флинса, ещё не так давно скользили вдоль всего его тела, пощипывая и оставляя розовые следы на белой, почти прозрачной коже.       Ладони покалывает и он желанно тянет их к серым волосам, не прерывая чужой речи. Стоит прикрыть веки и он, как сейчас, увидит тонкую, обтягивающую кости, кожу, покрытую пунцовыми пятнами от переполняющего волнения и возбуждения. Он знает, как дрожит Иллуги, стоит сдавить его по бокам во время очередных быстрых и довольно сильных толчков. Он знает, как выглядит его лицо в момент высшего наслаждения; когда блестящие слезинки замирают на полуприкрытых ресницах не от горя или печали, а от чувства наполненности и душащей близости с другим человеком.       К сожалению, ему всё-таки приходится прервать Иллуги. Флинс останавливает его на полуслове, приближая в настойчивом тянущем жесте к себе, приоткрытыми губами касаясь чужих.       Городская суета на фоне этого стихает, а энергетические сферы больше не вызывают волнения.       Иллуги покорно держится в чужих ладонях, словно птичка. А когда Флинс разрывает этот нежный, но до безумия полный скорби, поцелуй, он шумно выдыхает ртом. Горло приятно-неприятно скручивает, как и низ живота, но на подкорке вновь с ещё большей силой пробуждается тревога.       Они несколько секунд молчат, а затем вырываются из этого загустевшего пространства, начиная поправлять одежду. ‎       ‎— Ладно, забудь! Поговорим, когда всё закончится, — Иллуги вынуждает себя вздохнуть гораздо спокойнее, чем хотелось на самом деле.       ‎— Отличный план. Но не самая удачная формулировка.       Флинс вновь возвращается к своей несотрясаемой учтивости и щепотке юмора. На душе почему-то скребутся разнеженные мондштадские коты.       Иллуги не выдерживает такого окончания и предпринимает последнюю попытку отгородить себя от новой потери.       — Пообещай мне, что вернёшься живым, хорошо?       Улыбка Флинса приобретает совершенно другую интонацию.       ‎— Конечно, как я могу поступить иначе.       И, скорее всего, это самое искреннее, что он сказал ему за сегодня. ‎      Флинс хмыкает и обещает вернуться как ни в чём не бывало, но Иллуги уже знает, что нельзя верить людям старше него, возомнивших себя взрослыми.       Они заканчивают и расходятся. Иллуги ещё долго наблюдает за чужой удаляющейся фигурой, скрывающейся в механическом дыму. Покачивающиеся полы его плаща почему-то остро напоминают о неминуемых разлуках. Командир долго хранит молчание. ‎      «Постарайся не рисковать», такое заботливое и обеспокоенное, крутится в голове и после окончания их разговора. Стоя возле прежних перил, Иллуги всматривается в нависшую угрозу и думает, что уже рискнул почти всем, подпуская Флинса так близко к своим оголённым проводам чувств.