Hiraeth

      

***

      Чёрная вязь небесного полотнища, ранее усыпанного мелкими звёздами, теперь навсегда подёрнута туманом.       Тёмное время состоит из тёмных материй.       Хёнджин ничего из этого не видит. В каютах нет окон. База холодная и промозглая, сплошь металл и бетон. Но на нижней полке с жёстким матрасом — жара аномальная.       Разгорячённое тело — липкое от их общего пота — прижимается сзади, обжигая до волдырей.       Он малодушно желает, чтобы у «тела сзади» не было имени, пока влажные губы пересчитывают позвонки, а нос зарывается в спутанные волосы. В выдохе чудятся благоговение и нежность. Мурчание в кожу практически неразборчивое, сонное, разбуженное чужим роем мыслей.       Пока Хёнджина ласково баюкают, раскрашивая кожу мурашками, терзания только усиливаются.       — Феликс.       Он нехотя дёргает плечом и добавляет укора в голос.       Ему хочется сказать «прекрати».       Ему следует озвучить вслух «оставь меня».       Ему нужно выдохнуть грубое «уйди».       Но горло дерёт, слова застревают где-то между диафрагмой и трахеей.       Измученное потерями сердце Хёнджина сковано наростом кровавой корочки и опоясано ядовитыми лозами отголосков трагедии.       Сердце Хёнджина, ему кажется, давно не бьётся, не теплится.       Оно пустует, слишком занятое призраками прошлого.       Он помнит каждое имя. Каждое изувеченное лицо. Не позволяет себе забыть.       Чёрная дыра внутри не знает пощады, не ведает сочувствия.       Они давно мертвы, но Феликс…       Феликса не останавливает ни безмолвный укор, ни порицание в голос. Сердце его, живое и трепетное, любящее за троих-пятерых — переполнено теплом.       Они вместе — всепрощающие и ласковые.       И они зачем-то выбрали Хёнджина.       Но Хёнджин ни Феликса, ни тем более его огромного сердца — недостоин.       Он внутри давно уже с теми другими, кричащими в его снах, истерзанными и разбитыми. Покинувшими и мир, и его.       — Я люблю тебя, — ласковый зверёныш прижимается ещё ближе, сжигает в объятиях. Он, как и всегда, не к месту переполнен искренностью. — И я всё ещё не жду от тебя того же. Просто не прогоняй меня. Позволь быть рядом.       Чёртов рудимент пропускает удар, заставляя задохнуться на секунду. Ничто из сказанного — не новость, но каждый раз то самое, давно отмершее — мироточит.       В каюте нет окна, но сквозь обречённую тьму и боль, вопреки всему — настроению, законам физики, кладбищу за изнанкой век — на миг светлеет от иллюзорной надежды.       Больше всего на свете ему хочется прошептать «я тебя тоже», уткнуться в твёрдую грудь и принимать поцелуи в лоб подарками, а не украденными мгновениями.       Больше всего ему хочется раствориться в Феликсе. Вытравить многотонную тоску из своих уставших костей.       Ему так хочется поверить в новый Золотой век и благоденствие.       Ему так хочется, но…       Он жмурится изо всех сил, прогоняя морок и соль из глаз.       Завтра обещает только финальную битву и крупицы шанса на успешный взрыв разлома. Их егерь, хоть и не на передовой — Хёнджин — смертник, он утащил бы за собой и кайдзю, и весь мир, — но беспросветная бездна дышит в спину.       У него отсчёт к угасанию, у Феликса откуда-то — к возрождению. Их монета одна, но стороны разные.       Завтра они могут умереть.       Завтра они могут выжить.       Хёнджину хочется сказать так много, но он не говорит ничего.       Нельзя потерять то, чего у тебя нет.

****

      Дни сменяют друг друга обыденностью и примесью химических добавок в том, что на вид и вкус сложно назвать мясом. Но выбирать не приходится.       Приходится выбирать нового второго пилота. Прошлый не продержался и года.       Рейнджеры уже отобраны по тестам на совместимость к нейросинхронизации, физическим параметрам и психической устойчивости. Абсолютная деморализация Хёнджина — мало кого волнует.       На удивление, их не менее двадцати. Спасти жертв непомерных амбиций не помогла ни отталкивающая репутация, ни тяжелый, пахнущий мертвечиной, острый взгляд.       Они в предвкушающем нервном трепете перед защитой городов и возможностью стать героями. Вдохновлённые великой целью, самовлюблённостью и собственной непогрешимостью.       Он старается не думать, что когда-то и сам был таким.       Столько воды утекло…       Пока маршал зачитывает правила итогового отбора — спарринг на деревянных шестах из мешанины единоборств — Хёнджин привычно прячет носки в берцы и остужает стопы холодом тренировочного мата.       Ему приходится приветственно поклониться и осмотреть пристальней всех претендентов, скрыто (или не очень) имеющих тягу к гибельному азарту. Среди синих униформ и бритых голов белёсая макушка выбивается торчащими вихрами и неуместностью.       Широкая, ещё более неуместная на фоне серости и вечно скрежещущих механизмов, улыбка раздражает с первой секунды.       Он не сильно высокий.       Он тощий, почти что тщедушный.       Он кажется хрупким. Фарфоровым.       Восторженным.       У таких лучше не помнить имени, не знать в лицо.       — Я — Феликс.       Таких съедают первыми.       — Плевать.       Тщедушный — как оказалось: сухой и жилистый — разъёбывает Хёнджина всухую.       Какое блядство.

***

      Ему думается, он в застрял в лимбе.       Обречён проживать горе вновь и вновь. Видеть, как наяву, бесконечную кровавую жатву. Просыпаться от холодного пота и вязкого, гнилостного предчувствия смерти.       Она немилосердна, а кто-то сверху совсем жесток.       Он потерял стольких, что не счесть.       Потерял мать и отца. Всех друзей. Видел, как кайдзю разрушает родной город до основания. Видел, как мир терпит крах. Как строятся на костях и полнятся военные базы, как создаются первые егери и дают отпор монстрам из глубин.       Тогда ещё страны зиждились на хрупком равновесии, объединённых правительствах и вере в свои собственные силы.       Потом…       Потом Хёнджин умирает столько раз, сколько умирают его вторые пилоты.       Хёнджин никем и ничем не интересуется.       Хёнджин держится ледяным особняком.       Хёнджин лелеет свои глубокие раны и опоясывает лозами глупое нежное сердце.       Он не хочет ничего знать о новом напарнике.       Но Феликс не хочет затыкаться.       У Феликса за плечами сорок девять побед в симуляции из сорока девяти боёв.       У Феликса алоэ в нелепом разноцветном горшке, что теперь стоит в их каюте, раздражая глаза.       У Феликса белые рубцы на предплечьях и осоловелая, бесячая любовь к жизни.       Ничего из этого Хёнджин знать не хочет, но идеальная нейронная синхронизация вкупе с феликсовским поразительным умением управлять сознанием постепенно ослабляют все колючие границы.       Полная тишина в дрифте — феноменальна. Он ценит отсутствие криков и мук чужих, наверняка болезненных воспоминаний. У него самого таких с избытком.       Возможно, Феликс потерял не меньше, а может и больше, если уместно вести списки и учёт, но тот трещит обо всём на свете, кроме главного. А Хёнджин, сплошь воронка от ядерного взрыва на обугленном пепелище вместо души — ни о чём не спрашивает.       Пока их почти что двухтонный Бродяга — не чета четвертому и пятому поколению в скорости и манёвренности — показывает лучшие результаты, остальное — не важно.       В голове впервые за много-много лет — легко и пусто.

***

      В какой-то момент Хёнджин всё-таки откровенно проёбывает истинно важное.       Он не замечает — за завесой равнодушных слов и напускных грубых оскалов — как ярких улыбок становится больше. Как тонкокостное, с литыми мышцами создание находится рядом чаще и с каждым разом ближе. Как раздражающее несмолкаемое щебетание превращается в желанный исцеляющий фон.       Не замечает (или не хочет? тут он и сам себе не ответит), как вечно холодный воздух от феликсовского присутствия согревается и щекочет кожу щёк.       Он упускает момент, когда начинает смотреть сам.       Смотреть без привычной апатии — с жадностью и голодом.       Он обнаруживает, что звёзды с бесполезного чёрного полотнища уютно устроены на чужих скулах. Глаза — бездонные озёра, но манят, что зыбкие топи.       Хёнджин не хочет тонуть, но те его не спрашивают.       Феликс — вся хрупкость и сила разрушенного мира — сокращает и без того шаткую дистанцию на крайней учебной тренировке, перед первым реальным боем.       Касание сухих губ робкое, слегка вопросительное.       Тёплое и нежное-нежное.              Хёнджин замирает испуганной птичкой. Бесполезный орган бьется в клетке из наростов, шипастых лоз и рёбер. Он чувствует так много, ему разом страшно и радостно. Слишком много, слишком ярко.       Слишком сильно для его изголодавшегося по любви полумёртвого, опоясанного запретами, сердца.       Хёнджин не отталкивает, не убегает с позором. Позволяет оковам спасть на секунду и наконец-то забыться. Руки сами по себе впиваются в поджарые бока, ищут мягкость кожи под взмокшей футболкой. Феликс, будто чувствуя упокоенных демонов, прижимает к стене властно, но всё так же бережно, и целует крепче.       Хёнджин пытается вести грубее, украсть инициативу. Он торопится. Невидимые часы жреца на запястье умеют считать только в сторону трагедии. Ему нужно поглотить Феликса на месте. Укусить посильнее, утолить исступлённую жажду. Напиться вдоволь.       Обгрызть лицо диким зверем, чтобы больше не мучиться от противоречивых чувств и излишка ощущений.       Ему не позволяют ускорить темп.       Феликс никуда не торопится, в его мире время имеет другой исходный код. Он сам — воплощение заземления и опустошённого вечной нежностью сознания. Упивается их близостью, впитывая каждый заполошный вздох. Ласково-ласково гладит плечи, спину, обнимает за шею. Губы скользят медленно, с нажимом, точно повторяют изгибы черт, словно записывают сакральные знания на подкорку. Он игриво поддевает кончиком острого языка верхнюю и сам же стонет. Притирается солнечной энергией ближе, рассеивая тьму.       Хёнджин поддаётся опаляющей нежности и растворяется в чужих крепких руках.       Кажется, что мир вокруг не рушится, все близкие живы, а он ещё имеет право мечтать и видеть только светлое, неомрачённое монстрами и разрухой будущее.       Кажется, что существуют только они и нет боли.       Ещё несколько секунд. Ещё несколько микромгновений он позволит себе так думать.       Ещё пару-тройку искрящихся обожанием касаний он может быть счастлив и любим.       Ещё чуть-чуть…       Отрывать Феликса от себя, как заживо сдирать кожу.       Тот улыбается, прикрыв глаза, и ластится вновь. Мягкие полные губы целуют линию челюсти, водят кончиком носа по шее.       — Ты мне очень нравишься, Хёнджин.       Тело рефлекторно напрягается и замирает. Невысказанное — ты мне, кажется, тоже — царапает глотку, сжимает тисками шею.       Ржавые механизмы крутятся под сводом черепа, перебирая разрозненные мысли.       Он равнодушен.       Ему не может кто-то нравиться.       Особенно Феликс.       Хёнджин его сломает и перемолет.       Он ему не нужен.       Он его недостоин.       Феликс мягко, но уверенно придерживает за подбородок, заставляя смотреть в терпкий мёд ореховых глаз. Они искренние до боли, хрупкие и честные.       Хёнджин, не в силах совладать с лицом, отпускает вереницу сложных эмоций и, приоткрывая защёлку, впускает ближе, под кожу. В источенное утратами нутро.       Вот он я! Смотри на меня!       Тот впитывает, не отводя взгляда, трепетно изламывает брови сочувствием и сам себе кивает о чём-то.       — Я не прошу от тебя ничего взамен. Просто не прогоняй меня.       Хёнджин заторможенно вторит в ответ, околдованный низким бархатным рокотом. Оглаживает шершавой подушечкой созвездия и не выдерживает пронзительной честности — целует сам.       С напором и затаёнными словами ныряет в вязкую трясину с разбегу. Вдавливает в себя плотнее, но аккуратно баюкает фарфоровое лицо в колыбели ладоней. Он слизывает сахар со сладких зацелованных губ, растекаясь в чувственности и чуткости.       Ещё минутка…       Ещё минутку он может себе позволить.       Феликс — горячий и отзывчивый — обещание несбыточного будущего. Металл за спиной — холодный и шершавый — отрезвляет беспощадностью настоящего.       Хёнджин знает: ему не придётся прогонять, Феликс уйдёт сам.       Нехватка воздуха и армагеддон внутри душат непрошеные всхлипы, пока руки и дыхание путаются, а губы снова и снова находят губы.       В конце концов они все уходят.

***

      В Феликсе упрямства за десятерых.       Луну за луной он приручает Хёнджина, пока тот сам себе разогревает котлы в персональном аду.       Он берёт Феликса у стены; в душе; на столе рядом с ебучим горшком алоэ; до тренировок и после — отчаянно стараясь насытиться наперёд. Его часы неумолимо жестоки. Он с безысходностью затыкает болтливый, красивый рот крупными ладонями, не разрешая говорить смущающих глупостей.       Феликс взамен греет ему постель и нежит в мягких ладонях заиндевевшее сердце. Он «занимается с ним любовью» — не ебёт, не трахает. Хёнджин неверяще фыркает на откровенную нелепость, но непослушные лозы прорастают цветами.       Феликс не варвар, Феликс — ласковый и нежный любовник. Ловит его губы своими губами, трепетно поглаживая вздымающуюся грудь. Не даёт отвернуться, заставляя смотреть и задыхаться от жажды большего. Покрывает иссечённую кожу поцелуями с головы до ног. Боготворит, доводит до бессвязного, умоляющего состояния. Абсолютно постыдно купает в нежной близости, будто у них всё время мира.       Сменяет ритм на дразнящие покусывания, заставляет вжиматься пятками в простыни. Спускается ниже и ниже, изводя его медленной лаской, впивается крепкими пальцами в ягодицы. Раздвигает хёнджиновские ноги шире, закидывая себе на острые плечи. Хёнджин открытый и беззащитный перед таким напором. Эмоции распирают, предвкушение струится по венам, пульсируя в каждом нерве.       Неприкрытое благоговение Феликса отзывается истомой по всему телу. Руки впиваются в волосы, поощряя продолжать.       Когда феликсовский острый язык проталкивается глубже, а широкие облизывания чередуются с трепетными поцелуями складочек, Хёнджин стонет настолько громко и несдержанно, что наверняка слышно за пределами базы.       В моменте — похуй, в перспективе — ужинать они точно будут в каюте.       Феликс добавляет пальцы, ударяя точно в цель, и он превращается в одну чувственно задыхающуюся точку, а в голове перекати-поле, белый шум и пьянящее забвение.       После, ютясь в узкой постели, пока Хёнджин пытается собрать конечности в кучу и вернуться в реальность, Феликс светится довольством настолько, что можно напитать небольшой ядерный реактор.       — Заткнись.       Смущённо вырывается само собой вместо любых других значимых слов.       — А я и молчу.       Хёнджину не нужно смотреть, чтобы знать, насколько широка сейчас улыбка, как мило и по-детски морщится от смеха вздёрнутый нос, какой глаз прищурен от нескрываемого веселья.       Он старается не вдумываться, на самом ли деле лишь отчаянная похоть руководит сознанием.       Запрещает себе размышлять, как глубоко распространило в нём корни новое, страшное чувство.       Понимание, что Феликс ему уже давно больше, чем просто нравится, ненавязчиво стучится в правое полушарие. Но двери туда давно поломаны, а тропы поросли ядовитой беленой.       Ему кажется, он отлично держится.       Балансирует на границе пропасти, но не летит вниз на самое дно без страховки и парашюта.       Он владеет ситуацией.       Он не позволит себе разбиться.       Осознание глубины падения приходит внезапно.       Когда привычная, вышколенная десятилетиями утренняя рутина проигрывает робкому, но честному желанию не выпускать из рук дремлющее на его груди, сонное, божественное творение.       И Хёнджин сдаётся.       Пускай ненадолго, но.       Перебирает зацикленно длинными пальцами светлые волосы. Ласкает веснушки.       Любуется.       Упивается моментом.       Тогда-то и понимает. Он уже погиб.

      ****

      Безучастное «завтра» настигает слишком быстро.       Из вороха колючих простыней в полную боевую экипировку. Кайдзю — их циферблат главенствует над мирозданием — не заставляют себя ждать. Приходят в своё вовремя.       Вибрация поднимается от пола ангара, проходит по коленям, позвоночнику и оседает на зубах мелкой дрожью.       Уже после — сирены.       База наполнена мигающим красным (хит последних сезонов) и беготнёй техников. Нервное напряжение и зыбкая надежда на лучшее будущее витают в воздухе, давя атмосферой на виски.       Голос из рупора, перекрывающий вой тревоги — всего лишь финальный штрих.       «Категория четыре. Приближаются к сектору семь. Выход через десять».       Монета подброшена.       Хёнджин не успевает задуматься о философско-тоскливом, как Феликс — уже в половине нейрошлема — шнурует его амуницию ловкими пальцами. Не отрываясь от задачи, заглядывает горящим взглядом — с миллионами витальных огоньков и необузданной волей к жизни — в хёнджиновскую извечную хворь.       Поцелуй в уголок губ, почти невесомый, по-глупому, но не эфемерно отгоняет мглу.       Их синхронизация перед выходом — полминуты. Дыхание сливается в единении. Мир сужен до тёплого воздуха и неозвученных Хёнджином чувств.       — Не умри.       Судя по ответной сияющей добротой улыбке, пока этого достаточно.       Если они выживут…       Когда они оба вернутся — Хёнджин признается.       Позволит себе дышать полной грудью.       Напитываться всепоглощающей каруселью эмоций, раскручиваясь до тошноты и подкашивающихся коленей. Гореть любовью.       Возвращать сторицей, не таясь.       Если нет… То лучше об этом не думать.       Погружение в нейропространство — маленькая смерть. Хёнджин не понимает, где кончается он сам, а где начинается Феликс. Мысли текут неразделимо в блаженной тиши.       Импульсы и рефлексы: общие, одни на двоих.       Глаза — свои и егеря — открываются одновременно.       Море перед ними чёрное, маслянистое. Небо над ними — прямое его отражение. Как поставить зеркало перед ним или Феликсом — уже и не угадать, где кто.       Посреди равнодушной стихии — трое исполинских ядовитых ублюдков. Кипящая магма внутри и синяя кровь под чёрной бронёй.       Они никогда не ждут, им это незачем — всегда бьют на опережение.       По иронии падают первыми самые мощные егери, переполненные наворотами. Утягивая в пучину вместе с собой менее ловких кайдзю и отзвуки надежды.       Вокруг них шторм, небо рыдает стеной дождя над их попытками. То ли в насмешку, то ли заранее оплакивая. Оставшиеся нерасторопные, но мощные машины бьются из последних ресурсов плоти и стали.       Бродяга, хоть и не в авангарде, но почти полностью разбитый и искалеченный. Они по состоянию измотанности и разрушенности где-то рядом. Им досталась самая живучая тварь — быстрая, двухвостая, с зубастой трёхсегментной пастью.       Она бьет снова.       И снова.       И снова.       И снова.       Каждый удар — перелом где-то в теле. Бродяга теряет руку с усиленной плазменной пушкой, и Хёнджин почти отключается от переизбытка боли.       Им вряд ли выжить в этой кровавой бойне.       Питание почти на нуле. Половина систем — в том числе резервных — изодраны в клочья.       Общий замах правой на издыхании сил — и допотопный цепной клинок входит в основание хвоста — там, где сустав и истончение природной брони. Монстр кричит, треская иллюминаторы и переводя в хаос последние сигнальные системы.       Кислород стремительно падает. Постоянный вой авариек почти не слышен фоном, потому что…       — Хёнджин.       …он слышит только безмятежные напевания Феликса внутри себя.       — Помни, я люблю тебя.       Хёнджину хочется излюбленно цокнуть над уместностью, но уцелевший дисплей насмешливо подсвечивает только одну эвакуационную капсулу.       До измученного боем сознания постепенно доходит.       Он бы завопил истошно, но воздуха буквально не хватает: выходят лишь хрипы.       — Нет!       Феликс его совсем не слушает, транслируя в дрифте мелькающие калейдоскопом обрывки воспоминаний.       Каждое связано с ним, с Хёнджином.       Секунды, минуты, часы, окрашенные счастьем.       Он пробует вновь.       — Феликс!       Ловкие руки отщёлкивают кнопки на панели, перераспределяя ресурсы. Не обращая внимания ни на вой сирен вокруг, ни на сотрясающего двухтонную махину кайдзю.       Ему плевать на потерю управления.       — Всё будет хорошо. Верь мне.       И главное — ему плевать на отчаянные попытки Хёнджина достучаться.       — Ты не можешь!       «…так со мной поступить» тонет в нехватке воздуха.       Мягкая улыбка в ответ — ласковая, словно адресованная непослушному ребёнку, видима даже сквозь застилающие глаза слёзы.       Тело не слушается, вокруг только звенящая боль.       — Встретимся на той стороне.       На удивление, единственное, что он испытывает, прежде чем принудительно погрузиться в кататонический сон — не горечь предсказанной правды, а сожаление.       Он так много не успел сказать.       Его поглощает блаженная чернота и полная сенсорная депривация.       Монета падает.       

***

      Органы чувств просыпаются не разом.       Сначала нос раздражается характерным запахом лазарета. Пахнет спиртом, хлоркой и застарелой, въевшейся в стены кровью.       Растерянно слышит радостные новости по рупору — пролом закрыт. Они победили. База ликует, но ничего не доставляет радости.       Он снова один.       Под веками — пульсирующий красный и остервенелое продолжение боя.       Хёнджину не хочется открывать глаза.       Ему незачем возвращаться.       Победа, такая долгожданная — едкая, как кислота.       — Я знаю, что ты не спишь.       Слабый и хриплый голос, до боли знакомый. Бархатная, дразнящая нотка расшатывает последнее равновесие.       Сердце, живое как никогда, пропускает сотню ударов и ускоряет пульс. Стучит яростно в попытках пробить грудину и выпрыгнуть в любящие ладони.       Он в неверии открывает глаза.       Феликс на соседней койке.       Живой.       Целый.       Ну, почти.       Лицо в ссадинах, левая рука зафиксирована лангетой, под глазом — лиловый синяк, что подсвечивает яркостью веснушки. Он улыбается — бесяче, с радостью и нежностью. Сверкает своими тёплыми от неприкрытой привязанности глазами.       Хёнджин задыхается возмущением.       — Я убью тебя! Клянусь, я убью тебя сам!       Феликс раздражает ещё больше, пожимая плечом здоровой руки и продолжая сверкать зубами.       — Всё же обошлось.       Хёнджин сжимает челюсть до скрипа; подступающая истерика окутывает с головы до ног. Вихрь, который он так долго сдерживал, рвётся наружу, не считаясь с его желаниями и репутацией.       Он жмурится изо всех сил, стараясь справиться с лавиной захлестнувших эмоций. Но непослушные слёзы бегут по вискам, куда-то в застиранную пуховую подушку.       Кровать прогибается от веса второго тела. Феликс прижимается горячим комком сбоку, аккуратно обнимая, трётся о макушку, окончательно взрывая нервную систему Хёнджина.       Он давится угрозами. Захлёбывается слезами, перечислениями живых описаний скорой расправы. Костерит на чём свет стоит. Кричит на врача, так некстати решившего проверить пациентов. Достаётся даже главнокомандующему.       И так три раза по новой.       Феликс — эпицентр событий — участливо слушает, не отрываясь. Нежит в объятиях, ласково гладит спину, терпеливо принимает все обессиленные удары вперемешку со злыми, но искренними поцелуями.       На полностью иссякшем запале Хёнджин крутится, укладываясь удобнее. Неуклюже, больно. Его тело: один сплошной синяк, что лежит на другом — чересчур довольном — сплошном синяке.       Утыкает распухшее лицо в шею и слепо тычется жадными губами. Чувствует пульс, живой и горячий. Пышет забитым носом, пытаясь вдохнуть поглубже:       — Я люблю тебя.       Получает в ответ поцелуй в лоб и якорящую безмятежность.       — Я знаю.