что бы ни случилось, не потеряйте себя

      Ричард ещё с самого детства знал, что окружён железными людьми – это знание было странным, не укладывалось в голове. Смотрел долго на соседского мальчика, который с таким интересом смотрит на уточку в пруду, и не понимал, как он может быть не человеком. Они вместе смеялись над глупенькими шуточками, которые только мог придумать детский мозг, вместе катались на велосипедах, разбивая колени в кровь, вместе ходили на пруд, где плавали наперегонки. Он живее всех живых! Слишком звонкий смех у него, слишком шепелявая и картавая речь - кому бы в голову пришло неживому существу делать эти маленькие проблемы? Семья у него тоже крутая: забегал к ним в гости на обед, когда они с другом заигрывались, готовили вкусно, по голове гладили, а Ричард недовольно фыркал, хотя, на самом деле, было приятно.       Пока в один день Ричарда не узнал его друг . Поприветствовал робко, предложил дружить и гулять вместе, раз живут рядышком. И представился новым именем. С ним было уже не так весело, но просто взять и уйти от старого друга не получалось. Ричард же помнил, как им было весело! Может, у него ам-не-зи-я? Он это умное слово в словаре вычитал, когда в первый день «нового» знакомства убежал домой плакать. Пытался найти причину, почему так вышло. Подумал, что такое случается, и, наверное, так и вышло! Ударился головой сильно после того, как они по деревьям лазали, вот и результат!       Но все их дальнейшие взаимодействия становились всё страннее и страннее. Вот друг забыл, что Ричи ему рассказывал о своей любви к динозаврам, вновь спрашивал, что ему нравится. Вот друг забыл, что они уже ходили на речку на этой неделе и что Ричарда вновь не отпустят, потому что сразу после этого он чихал, как проклятый. Вот друг случайно назвал другим именем. Оделся в то, что никогда не носил. Сказал, что его любимая игрушка не та, которую называл всегда. Нет, не разлюбил. Сказал, что в ту, ранее любимую, и не играл никогда.       Ричард перегорал к нему, к этой дружбе. Кажется, в его голове что-то с треском сломалось, когда ему пришла мысль, что его лучший друг, вправду, никогда не был человеком, как и родители друга. Начал сомневаться, что он сам человек - может, его таким образом проверяли на поломку? А может ли Ричард так проверить этого робота?       Проверяет, сказав ему, что мальчик – машина, запрограммированная реагировать так, как он реагирует. Ричард надеялся, что это не сработает, молился, что его друг просто немного отбитый от жизни, с какими-то проблемами с головой, неважно! Но он ушёл так быстро, бросив напоследок: «Я устал, пойду спать», - что даже жутко стало на момент.       На следующий день в их доме никого не было. Он был пустой, будто там никогда не стояла мебель. Будто там никто и не жил. Ричард не верил, что за одну ночь можно было так шустро переехать из большого дома.       В школе ни с кем не общается. Не видит в этом абсолютно никакого смысла, раз уж вокруг него – неживые. Из живых есть работники – мама с папой да уборщики в университете. Ричард тоже туда поступит, когда выпустится со школьной скамьи, - родители сказали, что он «продан» какому-то чуваку, потому что был рождён под запретом на размножение людей на острове. Это звучит так сюрреалистично, что Ричард отказывается верить.       Одноклассников подкалывает из раза в раз. В каких-то мелочах: то подножку поставит, то прольёт чай горячий на кого-нибудь, то перевернёт тарелку супа младшекласснику на голову. У директора скажет, мол: «Простите, он в меня врезался, вот и разлил. Мне жаль», и всё такое прочее. Ему не жаль, ему, в общем-то, никак. Ему странно-пусто, но где-то на задворках сердца горит огонь несправедливости, распаляющийся с каждым днём всё сильнее и сильнее.       Начинает драться с одноклассниками с остервенением, будто это они виноваты во всём. В такой никчёмности жизни Ричарда, который и себе-то не принадлежит, которого окружили неживые существа. Автоматоны. В них нет ничего настоящего, человеческого, кроме внешнего вида. В головах и телах у них, наверняка, куча железок, которая и помогает функционировать им. Но какой псих в здравом уме дал бы роботам возможность к размножению? У всех мальчиков есть члены, они ходят в туалет. У девочек тоже, наверняка, своя система. Не понимает, кто стал бы малолетним особям женского пола вытачивать… половые принадлежности. Это мерзко и странно, кажется, что Ричард теперь никогда не избавится от этой мысли. Всё в его жизни ненастоящее, значит, ему ничего не грозит, если он будет прикалываться и дальше.       Просит родителей записать его на курсы программирования. Ему интересно, так как в будущем, возможно, придётся копаться в чужих автоматонских мозгах, поэтому будет полезно узнать, хотя бы как это устроено. Может быть устроено. Он всё ещё не уверен, что у них там внутри находится – шестерёнки или болванка с мини-компьютером внутри. Одноклассники ему казались по-человечески тяжёлыми, когда он набрасывался на них во время драки. А может в данном случае одно другому не мешает. И болванки, и компьютер в черепной коробке.       В один день на занятия приходит девушка, которая выглядит настолько уставшей, насколько это возможно. Без интереса оглядывает аудиторию, пожимает плечами и игнорирует просьбу преподавателя о представлении своей личности. Садится неподалёку от Ричарда, который не может не подсматривать за ней: как она ест, пьёт, занимается кодингом, потому что делает она это неидеально чаще всего, но иногда выкидывает такие заумные кода, что даже препод приходит «в шок». Он не может определиться: человек она или нет.       Поэтому всячески пытается вывести её на эмоции, пытается заставить сломаться, грубит так, как никогда не грубил. Она полна ненависти к нему к концу триместра, между ними летают искры почти физически, что было бы забавно и убедило бы, что она – автоматон. И он в придачу. Но нет, всего лишь метафоричные. В конце года он рассказывает ей причину своего поведения, а она отвечает ему, что он конченый, который не имеет границ.       Ричарду кажется, что его кости растрескиваются по частям, дробятся от громкой, звонкой злости. Он безжалостно жесток к тем, кто ничего плохого, на самом-то деле, не совершил. Кроме своего существования. Ему почти больно от этого, особенно по ночам, когда в сердце горит огонь обиды, грудь пережимает тисками, а в горле стоит ком от подавленных слёз. Вспоминает лица, которые выглядели так, будто он вправду травмировал их до глубины души, до слома костей. Мог бы не ставить подножку тому парню с ноутбуком, который       впоследствии разбился в дребезги. Мог бы не обливать горячим супом того мальчишку со школы. Мог не бить никого.       Он сильный, ему не нужны люди, у него, вот, есть мама с папой, которые точно люди. Но дрожащими руками царапает себе шею, пытаясь вытравить оттуда этот мерзкий ком, но в итоге позорно прячет лицо в подушке, чтобы даже ночная темень не имела права увидеть горькие слёзы разочарования.       В один день девушка снова входит в аудиторию, и её просят рассказать о себе. Она что-то радостно щебечет, представляясь перед учащимися во всей красе, а в груди Ричарда сердце ухает куда-то в желудок. Он поверил, что она живая, потому что никто прежде его не ненавидел за все те мелкие проделки, за лёгкий слом сценария. Немного недовольства было, но не было так, как было с ней. Она реагировала со всей злостью, от которой даже сам Ричард мог опешить. Она горела этой эмоцией так ярко, что, по всей видимости, перегорела, сгорела материнская плата, застопорились шестерёнки. Или что у них там в голове! Не важно! Перестала отвечать на его гнев, порождённый от бессилия своей позиции, от жажды доказать себе, что вокруг него одни автоматоны. И один человек.       И даже она не была им, как бы не хотелось. Она была такой же болванкой, как остальные. Снова.       До конца школьных лет он больше ни с кем не пытается общаться. Совершенно новая личность на его горизонте или же нет – ему нет никакого дела. Всё равно. Его за что-то наказывают, определённо, заставляя жить в этом сером мире. Бесчувственном, потому что всё это – ебучий алгоритм действий. Ему отчаянно хочется жить, но также отчаянно хочется перестать существовать. Действительно быть автоматоном, которого можно перепрошить, и он будет как новенький. Потому что Ричард не выдерживает ничего из этого. Поэтому проще всего бесноваться на всех, кто попался под руку, изредка уходя в себя и одиночество. Ведь хотя бы через агрессию он может почувствовать что-то, кроме беззащитной пустоты внутри.       Родители всё чаще задерживаются на работе, так как кто-то слишком уверенно ломает автоматонов, по их же словам. Ричард отводит взгляд в сторону, даже для себя не признаваясь, что в этом может быть его вина частично. Дома в одиночестве ему ещё хуже, поэтому он выходит на улицы города, ходит по торговым центрам, гуляет по заброшенным зданиям, проверяя себя на прочность. Адреналин скачет всё меньше и меньше, будто внутри него эмоции – большая звезда, взорвавшаяся сверхновой, сжавшаяся в маленькую точку, ставшая чёрной дырой, злобно перекидывая всё за горизонт событий, не позволяя разлиться по венам. Ни радости, ни беспокойству, ни панике. В крови только злость на себя, на мир, родителей, несправедливость, общество. Маленькая надежда на встречу с действительно человеком.       В университете поступает на программиста. Приглядывается к однокурсникам, ставит галочку мысленно возле каждого лица, понимая для себя, кто на сто процентов автоматон, а кого ещё можно отнести к возможно-человек. Местами сам себя теряет в этих мыслях, уходя в рассуждения о том, что он мог бы и сам быть автоматоном, но каким-нибудь крутым, осознанным, которому дали сценарий разведывателя чужих поломок. Это имело бы вес, если бы Ричард не видел гору своих фоток от самого рождения, подписанные как «нам первый месяц», «нам уже годик!» и мамин дневник, в котором она писала о том, как ей страшно, что его заберут у неё. И всякое такое прочее. Не вчитывался, когда понял, что эмоции там слишком чистые, болезненные, полные страха.       Этот какой-то особенный. Не отвечает на нападки Ричарда, говорит, что всё понимает, что случаются плохие дни, но просит не вымещать злость на нём. Рэн. Ведёт себя как-то чуточку иначе, чем другие автоматоны: мягче, но не всепрощая поведение Ричи, местами колкий, отвечающий на шпильки. Иногда совсем добрый, иногда защищающий других со словами: «Перестань это делать, они не виноваты!». Да, не виноваты, но на ком-то же нужно злость вымещать. За столько лет «буллинга» он не то чтобы может общаться как-то по-другому. Научил, натренировал себя на подобные реакции, чтобы прятать свой страх от себя же. По-другому уже нельзя.       Но он пытается. Ради Рэна, который, кажется, всё-таки человек. Ричард ему рассказывает про всё это одним днём, когда на душе совсем гадко, а руки неумолимо трясутся от бог знает чего. То ли от усталости, то ли от бессилия, то ли от злости – понять слишком сложно, это ощущается чем-то новым, к чему Ричард оказывается не готов.       А его просто прижимают к себе, обнимают, говорят, что эта реальность слишком жестока к бедному Ричи, что, к сожалению, мир несправедлив к нему, но не всё потеряно. Рядом есть люди, которым не всё равно.       И Ричард верит.       Они проводят много времени вместе. Рэн очень много болтает о том, что ему нравится, а Ричард просто слушает, иногда вставляя свои пять копеек. Не научился ещё делиться тем, чем интересуется сам. Впервые с детства он видит кого-то, кого можно считать человеком.       Рэн очаровательно выглядит с россыпью веснушек и еле видными постакне. Он довольно забавно бубнит себе в нос, когда задумывается о чём-то, а потом резко заговаривает звонким голосом, когда вспоминает какие-то новые сведения. Он знает многое: о чёрных дырах, о психологии, о мироустройстве за пределами острова – боже, он даже знает, что они живут на острове! – о каких-то маленьких, казалось бы, неважных деталях в программировании. Делится всем, чем только может. А потом начинает потихоньку спрашивать какие-то вопросы о самом Ричи.       Мягко кладёт ему ладонь на плечо, когда слушает тихий, почти смущённый рассказ Ричарда о собственном детстве. Смотрит с таким сожалением, что сердце колет. Это настолько странно и больно слышать, что у кого-то было совсем не безоблачное детство? Ему казалось, что так все люди живут, которые заперты тут без права на выход. Хотя, может, кому-то и позволено выезжать за пределы не из-за отпуска, как уборщикам университета. Может, после университета всех отпускают в свободное плавание, дав крутую базу? Обучение у них и вправду тяжеловатое, с учётом того, что со средней школы Ричард ходил в кружок программирования.       А может, только Ричарда не пустят. Как собственность компании.       Об этом тоже рассказывает, почти шёпотом, заставляя Рэна наклониться поближе. Ричард осматривает свои руки, сжимает дрожащие пальцы в кулаки и разжимает, надеясь, что это поможет унять тремор. Не ожидает, что его обнимут так резко, положив одну ладонь на сжатые руки, а второй прижав к себе поближе. Слышит тихий шмыг где-то за ухом и чувствует, как вдоль спины бегут морозные мурашки.       Отталкивает резко, злобно выкрикивает ругательства, говоря, что не нужно его жалеть. Что все его переживания в прошлом, не стоят ныне ни гроша, потому что у него теперь всё хорошо. Что он ничуть не страдает от одиночества, ему и так нравится, без людей. Только Рэн не вписывается в эту картину, шёпотом опять это добавляет, присаживаясь обратно и опустив голову вниз, пристыженный своим же эмоциональным всплеском.       Рэн говорит, что он всё понимает. Конечно, так ведь хорошо разбирается в психологии, наверняка понимает, откуда у всех «проблем» ноги растут, поэтому и сидит так спокойно. Не боится больше, что на него будут всех собак спускать, потому что Ричи прекратил. По просьбе Рэна. Они оба удивились такому исходу событий, но приняли как данность. Когда Ричарду хотелось кому-то навредить – он шёл к Рэну, рассказывал, что его побудило к этому желанию. А после они тихо переговаривались о всяком, чтобы дурные мысли ушли из головы Ричарда.       Ходят друг к другу в гости, чтобы посмотреть фильмы, порассуждать над сюжетом и, конечно, наесться вдоволь вредной еды. Родители Рэна тоже казались совершенно нормальными, может, они тоже уборщики? Спрашивать не стал, если он их не узнал, то, может, где-то в другой части работают. На самом деле, Ричард не хотел знать. И разочаровываться. Если они нелюди, то и Рэн таким будет, а значит Ричи снова повёлся на ненастоящее, значит, всё совсем плохо. Его родители всё так же редко появлялись в доме, но уже по каким-то другим причинам; про работу больше ничего не упоминали. Может, хотели просто дать больше свободного пространства ребёнку. Плюс, они виделись в университетском подвале.       Там-то Ричард и узнал, что находится в головах автоматонов. Смотрел слишком спокойно, будто вскрытый череп его одногруппника – дело обычное, привычное. Он просто не испытывал к ним эмпатии никакой. Был бы человек, с кровью вместо смазки машинной – тогда бы да, ужаснулся бы, а так - никакого духа страха нет. Дух авантюризма разве что, поэтому подходит поближе, всматривается в мелкие детальки, просится покопаться. Пока что отказывают, но он ещё доберётся до своего.       Наверное, даже неудивителен факт того, что Ричи, кажется, влюбляется в Рэна. Впервые человек – надежда на это умрёт последней – впервые такой хороший. Не считая родителей, опять же. Но он удивительный со всех сторон: не перестают поражать своей мягкостью ко всем, своими интересными словесными оборотами, своей заботой. Даже в мыслях это звучит как чистый наркотик. Слишком сладко, чтобы быть правдой, но, к удивлению и счастью, является в жизни Ричи в виде чудесного Рэна.       Он живёт с этими лёгкими и приятными чувствами, как в первый раз. Ощущается, как вернуться в детство, к тому мальчику, ещё до осознания того, что он не человек. Так же хорошо, сладко, как то мороженое, которое они нашли в одном из торговых центров. Боже, у них даже есть мороженое, которое напоминает им друг о друге, когда встретиться не получается!       Рэн летом уезжает куда-то за пределы университета и городка в целом, но Ричи ждёт, пишет ему сообщения о всякой ерунде, присылает фотографии. Рэн пишет, отвечает, рассказывает, как его припахивают на огороде. Иногда они созваниваются, когда Рэн поднимается на пригорок около дачи или деревни - Ричи так и не понял. Только там связь более-менее ловит, не слышно мерзких шумов, меняющих голос. Потому что Ричард определённо хочет слушать его чистый голос без помех.       Они вновь видятся по приезде Рэна, гуляют целые сутки, не отрываясь. Садятся на велосипеды и, пока жарко, укатываются на речку. Топят друг друга, хватают за ноги, пытаясь утянуть на дно, заливают потоком воды. И смеются, пока не целуются по нелепой случайности. Ричи не понимает, как так вышло, но это мимолётное прикосновение заставило его покраснеть и прокричать что-то невнятное, уйдя с головой под воду. А сверху, сквозь толщу речки, слышит нервный хохот и быстро удаляющийся звук волн. Голову высовывает, смотрит на такого же красного Рэна и идёт к нему с определённой целью: разузнать, конечно, причину его реакции.       Перед учебным годом они не видятся всего неделю: оба заняты до одури, нет времени даже поболтать. У Ричарда дома какой-то кошмар с электроэнергией, симка не работает, вайфай не работает, хоть и оплачен почти на год вперёд. Дойти до Рэна смысла нет – тот в экстренном порядке уехал к бабушке, потому что ей стало очень плохо из-за болезни. Ухаживает, наверное, не покладая рук. Вот и не пишет, но Ричард тоскует, как не тосковал при первом уезде Рэна. Скучает по лёгким, невесомым прикосновениям, по смущённым поцелуям, по присутствию рядом, но просто ждёт, больше не может сделать.       В начале учебного года Рэн не появляется в аудитории, что заставляет Ричи напрячься во всех возможных смыслах. В голове роится куча мыслей – и ни одной хорошей. Что он не вернётся, что Ричи зря привязался к всё-таки автоматону, что он мерзкий, раз посмел набрехать – даже мысленно – на живого Рэна. Его нездорово клинит, поэтому он уходит с пар к родителям в подвал. Ищет их взглядом и, наконец наткнувшись, идёт к ним, проходя мимо застеклённых помещений, пока взгляд не падает на стеклянный ящик, в котором стоят его родители. Труманы поднимают взгляд на сына медленно, а их лица бледнеют на несколько тонов, теряя все краски.       Как и лицо Ричарда. Как и лицо Рэна, со вскрытой черепной коробкой.       Ричард вскидывает палец в сторону Рэна, смотрит в глаза родителям, видя их всё размытее и размытее. Чувствует, как трясётся рука, как сердце то ли колотится в бешеном ритме, то ли пытается остановиться. Воздух в грудную клетку не хочет входить. Один удар, второй - не помогают. Он истерично смеётся, машет на родителей рукой, которые выходят из застеклённого помещения, и выбегает из подвала. Несётся куда глаза глядят, не может остановиться, надеется, что это всё ебучий кошмар, после которого он проснётся и сразу напишет Рэну. Расскажет, что, видимо, из-за детства до сих пор не может поверить в его человечность, извинится, а его успокоят, сказав, мол, ничего страшного, я знаю, что ты знаешь, что я настоящий. И начнёт отвлекать какими-то историями, расскажет, что почувствовал, что что-то не так, вот и пошёл на пригорок…       Нет, нельзя отрицать очевидное. Следовало задуматься об этом раньше, когда только посмел подумать, что Рэн другой. Живых тут нет, кроме Ричарда и уборщиков, которые прямо сейчас копошатся в мозгах автоматона, который стал всем. Какой теперь прок от изменения характера, если всё было тщетно? Не имело смысла изначально.       Он узнаёт, что Рэн всё ещё Рэн, но больше ничего не помнит. До этого ему пытались максимально сохранять память о Ричи, потому что Ричард выглядел слишком счастливым, думая, что у него есть лучший друг. Ричард впервые за всю жизнь так яростно кричал на своих родителей, проклинал их, свою жизнь, мироздание в целом, сетовал на несправедливость, а потом ушёл в свою комнату, со всей силы долбанув дверью, заставляя окна задребезжать.       Падать на колени казалось меньшей болью, чем то, что было сейчас на сердце. Сжимает подаренный Рэном зелёный джемпер в районе груди, лбом утыкается в пол, слегка постукивая им. Морщится, мотает головой из стороны в сторону, чтобы выбить все мысли из головы. Там должно быть пусто, там не должно быть никаких воспоминаний о не-человеке! Он сипит вместо крика, дрожащими пальцами вцепляется в шею, пытаясь вырвать себе трахею. Это больно, очень больно! Но могло бы не быть так, если бы кое-кто не поверил в свою удачу наткнуться на человека. Идиот, просто полнейший! Наверное, Бог и вправду его наказывает за все прегрешения в прошлой жизни, иначе он понять не может, за что с ним так. Он и в этом теле вёл себя неправильно, но он же исправился! Даже, блять, извинялся перед автоматонами по просьбе Рэна. Который тоже является автоматоном. Ричарду кажется, что он слышит, как трещат его кости, поэтому просто безвольной куклой опадает, перестав пытаться разбить себе голову и задушить к чёртовой матери.       На следующее утро просится перевести его на факультет экологии. Да, ближе к Рэну. Чтобы хотя бы издалека смотреть на него, каждый раз чувствовать, как трещит сердце. Чтобы ещё хоть раз услышать хоть слово в его сторону. Но Рэн только здоровается и представляется один раз, не находя Ричарда, видимо, интересной личностью. Будто ничего не значит в этом обществе. Потому что не будто.       Ричард принимает волевое решение – вернуться к истокам своего характера. Начинает вновь над всеми издеваться, кто только попадётся под руку, рычит на всех подряд, как побитая собака. Ему больше ничего и не остаётся – только тогда Рэн обращает на него внимание и просит прекратить. Только тогда Ричард слышит его голос, обращённый к нему напрямую. Но теперь в глазах нет той теплоты, только безудержный холод, хоть и сквозь улыбку.       Он был всем для Ричарда. А теперь он никто для Рэна. Но ничего, Ричи не впервой с таким сталкиваться. Он сильный, он вновь переживёт…       После учёбы ходит за тем самым мороженым, берёт два на одного, с их любимым вкусом на двоих, садится на скамью и ест своё, пока второе тает, после посмертно отправляясь в мусорное ведро. Их связывают теперь только воспоминания Ричарда. Которые ничего ныне не значат.