Кукла

Когда Джон заходит в конференц-зал, Баки смотрит на него так хмуро, словно тот опоздал, хотя это не так. В присутствии Джона Баки всегда хмурится или старательно его игнорирует, даже не пытается скрыть раздражение и личную неприязнь. Джон не успевает поставить свой стаканчик с кофе, как Баки уже толкает в его сторону по столу архивную коробку с документами. На столе красуется еще дюжина таких же. Они огромные. — Кое-что нашли. Нужно обработать, — бросает Баки. — Наслаждайся. Елена уже открыла одну из коробок и со скучающим видом рассматривает документы. Она даже не поднимает головы, лишь бормочет куда-то в сторону Джона: — Развлекайся, Уокер. Это займет у тебя… весь день? В груди вспыхивает знакомое раздражение. Черт возьми, он же был Капитаном! И после стольких лет боевых операций его низвели до уровня салаги, с которым свысока разговаривает девчонка на десять лет младше. Он упрямо не позволяет эмоциям одержать верх. Сглатывает обиду, прячет ее за стиснутыми зубами и непроницаемой маской. — Ты серьезно? — спрашивает Джон. — Снова бумажки перекладывать? Елена наконец поднимает глаза и награждает его ледяным взглядом. — Может быть в следующий раз на миссии ты дважды подумаешь, прежде чем сломя голову нестись вперед и нарушать прямые приказы. Он вскидывается, готовясь к привычной перепалке. — Никто не пострадал... — Дело не в этом, — отрезает Елена. — В этот раз никто не пострадал. Твоя удача не вечна. Команде не нужен человек, который принимает скоропалительные решения просто потому, что его единственные две извилины в этот день решили остаться дома. Баки молча скрещивает руки на груди. Краем глаза Джон видит, как вздрагивают металлические пальцы. Его молчание подтверждает лучше всяких слов, что он согласен с Еленой. Джон безмолвно закипает, плотно сжав челюсти. Обида грозовым фронтом бурлит под кожей. Он представляет, как они себя ведут, когда его нет рядом: как Барнс ворчит, словно неандерталец, а Елена отпускает колкости и закатывает глаза. Ава, вероятно, язвительно комментирует. Уокер не умеет подчиняться. Уокер снова нас чуть не угробил. Уокер — слабое звено. Чушь собачья! Он самый сильный в этой команде, если не считать высокотехнологичный протез  руки, любезно предоставленный Вакандой. Он тот, кто чаще всех бросался телом на гранаты, кто бегает быстрее, и он спас больше мирных жителей, чем они все вместе взятые. Он раз за разом пробивал любую стену, на которую ему указывали. Но все это не имеет значения, когда они решают, что он спасает мир «неправильно». Они смотрят на него и видят идиота. Проблему. Обузу. Дерьмо. Хуже всего то, как с ним общаются — словно он командная груша для битья. Баки игнорирует его, в лучшем случае отпускает очередное сухое и едкое замечание. Девчонки разговаривают, как с умственно отсталым, закатывая глаза, будто он не понимает, что они прикалываются. Боб держится в стороне — ну, он в последнее время вообще предпочитает дистанцию. Но Джон готов поспорить, что отчасти Боб точит на него зуб еще с их первой встречи — и плевать, что Джон оказался прав, когда с самого начала заподозрил неладное. Все они так и норовят его задеть. Ведут себя, будто он какой-то неуклюжий дурак, а не парень, чьи показатели по всем параметрам — включая IQ — зашкаливали еще до сыворотки. Как будто всего, что он делает для команды, им все равно недостаточно. Только Алексей относится к нему как к равному. И это одновременно и унизительно, и странно утешает. По крайней мере, Алексей ведет себя так, словно уважает его. Да пошли они на хрен. Джон не дрогнет и не покажет свою слабость. Это не в его ДНК. — Я хорошо делаю свою работу. Елена захлопывает папку и бросает ее обратно в коробку. — Конечно. Продолжай в том же духе: сначала бей, потом думай. Посмотрим, куда это тебя приведет. Джон опирается на стол, будто заявляя на него права. Он откидывает крышку ближайшей коробки и морщится от ударившего в лицо запаха застарелой плесени и пыли. — Что это вообще за хлам? Елена пожимает плечами. — Архивы. Отчеты. Файлы старых операций расформированных организаций. Мусор из спецхранилища. Может, там ничего нет, а может, и есть что-то важное. Мы не узнаем, пока кто-нибудь  не проверит. — Она наставляет на него палец, будто делает выстрел из пистолета. — И этот «кто-нибудь» — ты. — Охуенно, — бормочет Джон, но больше не огрызается. Пусть думают, что это наказание за то, что они считают  его «ошибкой на миссии», — бессмысленная работа, чтобы он просто не путался под ногами. Тест, чтобы проверить, сорвется он или откажется. Чтобы доказать, что он неуправляем, и получить повод вышвырнуть его из команды. Нет, он не поведется на провокацию. Он потратит время и выполнит задание. Причем выполнит его хорошо. Он покажет им, что гораздо лучше того образа, который они себе придумали. Джон открывает рот, чтобы что-то сказать, но Елена уже проходит мимо, снисходительно похлопав его по плечу. Баки следует за ней, даже не взглянув в его сторону. Джон сверлит глазами ряды коробок, стиснув зубы, в животе узлом завязывается ярость, которую невозможно проглотить. Хотят оставить его за бортом? Считают слабым звеном? Он заставит их признать, как же они ошибаются.

***

В своей жизни Джон видел немало дерьма. Война показала ему то, с чем не должен сталкиваться ни один человек: тела, разорванные взрывами, словно бумага; бойцов, стонущих и зовущих матерей, которые никогда их не услышат. Он видел изувеченное тело своего лучшего друга после того, как кулак суперсолдата впечатал его в камень. И его собственные руки были в крови — его, чужой, это не имело значения — бесчисленное количество раз, пока он забирал жизнь за жизнью. Кровь никогда не отмывается по-настоящему. Она просто въедается под кожу. Но сейчас — здесь, в одиночестве, в тихом конференц-зале новой Башни Мстителей — он открывает пыльную старую папку с эмблемой в виде черного черепа и извивающихся щупалец… и видит нечто такое, от чего перехватывает дыхание. Джон знал, что нацисты были чудовищами. Он читал в учебниках истории про зверства, совершенные во времена Второй мировой войны и Холокоста. ГИДРА была организацией тех же нацистов, вот только совершенно слетевших с тормозов. Но он не ожидал найти такое. И он знает, без тени сомнения: если бы Баки знал, что похоронено в этих коробках, он Джона и близко бы к ним не подпустил. Текст на русском, так что он не может понять ни слова. Но есть фотографии. Старые винтажные снимки. Он видит серебряную руку с темной звездой. Узнает лицо на черно-белых фотографиях. Зимний Солдат. Безжалостная машина для убийств ГИДРЫ. Но его шокирует совсем другое — эротический и извращенный характер фотографий. Их делали не для документирования убийств или миссий, ради которых Зимнего Солдата выводили из криостаза. Не для описания биомеханики протеза или технического обслуживания жизнедеятельности Солдата. Тот, кто делал эти снимки, не документировал — он явно наслаждался зрелищем. На всех фотографиях Баки полностью обнаженный. Есть такие, на которых он связан, с кляпом во рту. На некоторых его трахают. На одном снимке крупным планом лицо: взгляд пустой, отрешенный, по щекам текут слезы. На другом — губы в сперме, она стекает по подбородку. Если бы всё это не было настолько дико, Джон поклялся бы, что фотографии художественные. Потрясающие, как искусство. Качественный контент для любителей подрочить. Когда шок проходит, в груди оседает не ужас, не жалость и даже не гнев. Это стыд… стыд оттого, что его даже не удивляет человеческая развращенность. Стыд, что какая-то часть его уже знала, насколько низко могут пасть люди. Блядь, такое ведь происходит каждый божий день. Он видел достаточно зла, чтобы знать: мир прогнил. И чем глубже копаешь, тем сильнее вонь. ГИДРА не исключение. Если уж на то пошло, он впечатлен, что подобное дерьмо про Баки Барнса до сих пор не просочилось в СМИ. Либо ГИДРА запрятала все это очень глубоко, либо кто-то из его друзей провел тщательную зачистку. Джон перебирает фотографии. Их много. Он чувствует почти болезненное любопытство: как Баки вообще удается притворяться нормальным человеком после всего этого? Как он так искусно прячет свои травмы? Сколько в нем настоящего, а сколько — лишь лоскуты, изображающие нормального человека? Джон рассматривает лицо Баки на фотографиях дольше, чем, пожалуй, следовало бы. Баки всегда казался ему красивым. У Джона ведь есть глаза, в конце концов. Но на этих снимках — юный, с остановившимся взглядом, без своей вечной хмурой гримасы  — Баки кажется по-настоящему красивым, почти хрупким. Конечно, в ГИДРЕ не оставили это без внимания, там использовали весь потенциал Зимнего Солдата по полной программе. Джон бросает стопку фотографий на стол и тянется к документам на русском. Его любопытство разгорается, оседая где-то глубоко в животе тяжелым комом. Он ведь должен хорошо выполнить свою работу. Он просто следует приказу и делает то, что от него ожидают. Верно? Джон достает телефон и открывает приложение-переводчик. Наводит камеру на страницу. Он собирается разобрать каждое слово.

***

Баки открывает дверь, прищурившись — сразу напрягается, когда видит, кто стоит на пороге. Они не друзья. Просто в команде. Два человека, которым не повезло жить в одном здании, принадлежащем их не самому благородному работодателю. Так какого хрена Джон приперся в такое время? — Чего тебе? — бросает Баки, не двигаясь ни на дюйм, чтобы впустить его. Джон широко улыбается, но в улыбке нет ни капли тепла. — Я тоже рад тебя видеть, Баки. Может проявишь немного дружелюбия и пригласишь войти? Баки кривится и сжимает челюсти, будто уже жалеет об этом разговоре. — Уже поздняя ночь, приятель. Чего тебе надо? Джон сдерживает смех. Только тот, кому перевалило за сто десять, назовет половину десятого вечера «поздней ночью». — Я закончил работу, которую вы с Еленой на меня скинули. — Пульс учащается от воспоминания о находке: фотографии, текст. Резкие русские согласные тяжелым грузом застывают на кончике языка. — Подумал, нам стоит… поговорить. Баки сверлит его взглядом. — Это не может подождать до утра? — Ну, — Джон пожимает плечами, сохраняя непринужденный тон. — Я решил, что ты захочешь узнать первым, если я найду что-то важное. Напряжение между ними становится тягучим, почти осязаемым, и Джону это даже нравится. Наконец-то инициатива в его руках. Баки пытается просчитать, в какую игру он играет, а Джон стоит в дверях с самым невинным и легкомысленным выражением лица, будто он вовсе не ребенок, играющий со спичками. — Нашел? — переспрашивает Баки. Джон лишь вскидывает бровь. Баки фыркает и отступает, нехотя оставляя дверь открытой. Джон проходит внутрь. Комната оказывается более пустой, чем он ожидал. Почти безжизненной. Все слишком аккуратно, слишком просто. Будто человек, живущий здесь, лишь временно занимает пространство, стараясь не оставлять следов. Словно, если он обживется, то не сможет сорваться с места, когда придет время бежать. Баки медлит у двери, наблюдая за ним настороженным взглядом. Джон проходит по комнате, осматриваясь по сторонам, будто просто изучает обстановку. Но каждый его шаг выверен. Он использует этот предлог, чтобы максимально увеличить дистанцию между ними, не вызывая лишних подозрений. — Ладно. Говори. Голос в глубине сознания — подозрительно похожий на голос Лемара — советует ему не дразнить медведя. Отступить. Не пытаться что-то доказать. Джон игнорирует его. Лемара больше нет, он его не остановит. А Джон никогда не умел останавливаться сам. — Я просто хочу кое-что проверить, — беззаботно говорит Джон. — Возможно, нам придется позвонить твоим старым знакомым. Но я не хочу поднимать шум из-за пустяка, понимаешь? Глаза Баки сужаются. — Что ты несешь? Джон гадает — успеет ли он произнести хотя бы десять слов до того, как Баки проломит ему череп? Что же. Оно того стоит, хотя бы ради выражения лица Барнса в этот момент. Он держит плечи расслабленными, сохраняя нейтральную, не агрессивную позу. — Слушай, я нашел кое-что в тех коробках. Подумал, ты захочешь узнать об этом первым. — Надо же, какая срочность... раз ты приперся ко мне среди ночи, чтобы об этом рассказать. Джон усмехается. Пора проверить, не пропустила ли Шури зацепку ГИДРЫ. Он произносит первое слово мягко, звуки кажутся чужими и неловкими на  языке: — Moroz. Взгляд Баки на мгновение становится пустым — он явно не верит своим ушам. Шок пригвождает его к месту: рот приоткрывается, глаза расширяются от изумления. Джон продолжает: — Granitsa. Все тело Баки вздрагивает. Кадык дергается, его твердая, уверенная стойка дает сбой. Это подтверждает подозрения Джона: коды настоящие. Вопрос в том, работают ли они до сих пор? Третье слово: — Pustoy. — Джон, перестань... — хрипит Баки. Он спотыкается, подаваясь вперед, будто сражается с собственным телом, будто его конечности налились свинцом. Он хватает пальцами воздух, словно пытаясь вырвать язык из глотки Джона прежде, чем он продолжит. Джон быстро отступает, увеличивая между ними расстояние. Баки бросается на него в тот самый момент, когда Джон выстреливает следующим словом, теперь уже громко: — Sumerki. Баки дергается прямо в прыжке. Вибраниумная рука рассекает воздух с убийственной силой. Джон блокирует удар предплечьем. Ощущение такое, будто столкнулся с кувалдой. Боль прошивает тело, но он продолжает: — Flag. Баки рычит и наносит удар ногой в живот Джону, отчего тот отлетает через всю гостиную. Он с такой силой врезается в стену, что из легких выбивает воздух. Он вскакивает как раз вовремя, чтобы увернуться от удара в висок. Но не останавливается. Он слишком упрям, чтобы сдаться сейчас. — Pogruzhenie. Глаза Баки вспыхивают — в них паника, ярость и что-то пугающе пустое на дне. Он хватает Джона за горло и вздергивает на ноги, вжимая его спиной в стену. Кулак из вибраниума заносится, гудя от напряжения. Джон хрипит, в глазах двоится. Он напрягает память, с трудом выталкивая следующее слово: — Podchinenie. Баки замирает. Все его тело вздрагивает, кулак зависает в воздухе. Он медлит, движения дерганые и неловкие. Джон впечатывает кулак ему под ребра и выскальзывает из хватки, отшатываясь в сторону. Он чувствует, что почти добился своего, но Баки снова бросается к нему. — Pyat. Удар проходит мимо, кулак врезается в стену — во все стороны летят куски гипсокартона. Баки спотыкается, его ноги двигаются, словно налитые свинцом. — Ryadovoy. Баки замирает. Всего на секунду. — Не смей… Но этой секунды достаточно. Джон глубоко вдыхает воздух, предвкушая победу, и бросает последнее слово: — Ekho. Эффект мгновенный. У Баки подкашиваются колени. Все его тело вздрагивает, а затем он оседает на пол, словно марионетка, которой перерезали нити. Он падает на левый бок — тянет тяжесть искусственной руки. В комнате наступает мертвая тишина. Джон медленно подходит ближе и встает над Баки. Грудь тяжело вздымается, плечо ноет, а в затылке начинает пульсировать боль от удара. Но он почти этого не замечает. Адреналин обжигает вены. Он смотрит сверху вниз на поверженного Зимнего Солдата — могучего и смертоносного — и слегка наклоняет голову. Медленно, размеренно выдыхает. Что ж. Похоже, коды все еще работают.

***

Глаза Баки широко открыты, но тело расслабленно. Он похож на живую тряпичную куклу. Джон возвышается над ним. Ждет. Просто хочет проверить, сможет ли Баки пошевелить хотя бы пальцем. Ничего. — Вау, — тихо произносит Джон. — В ГИДРЕ над тобой хорошо потрудились. Он опускается рядом на корточки, не касаясь Баки. Наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и изучает, как подопытного кролика. Взгляд Баки мечется в его сторону, глаза полыхают яростью — похоже, он может контролировать только их. Джон улыбается. — Не смотри на меня так. Я просто старательно выполнял работу. Надо было убедиться, что это реально сработает, прежде чем бежать в Ваканду жаловаться, что принцесса в чем-то просчиталась. Он изучает обмякшее тело Баки с интересом, словно проводит инвентаризацию оружия. — Ты чуть не раскроил мне череп, — задумчиво произносит Джон. Он замолкает на мгновение. Вспышка вины жжет в груди. Это же полный отстой, бро — снова звучит  голос Лемара в голове. Просто поступи сейчас правильно. Освободи его от кодов. Поступи правильно Нет. Джон отмахивается от голоса. Сначала он немного развлечется. — Ты такой гребаный мудак, чувак. Если бы ты был со мной хоть чуть-чуть повежливее, мне бы не пришлось быть таким козлом. Джон шумно выдыхает через нос и качает головой. Затем он опускается на пол, удобно развалившись, словно устраивается для долгой беседы. — Потому что ты все выставляешь так, будто мне нужно что-то доказывать. И я вечно пытаюсь тебе что-то доказать. Никакого ответа. Конечно же. — Знаешь, как с тобой чертовски трудно работать? Этот твой сраный гонор. С самого первого дня нашего знакомства. Я этого не заслужил. — Джон опускает взгляд, и его глаза встречаются с яростью в глазах Баки — хотя теперь она, возможно, слегка смягчилась. — Ты всегда смотришь на меня так, будто я не заслужил права здесь находиться. Он замечает, как глаза Баки сужаются — от гнева, опаски или, возможно, от того и другого сразу. Джон протягивает руку, упирается ладонью в плечо Баки и толкает. Тот перекатывается на спину с податливостью тряпичной куклы, безвольно раскинув конечности. — Ты же был примером для меня, — признание срывается с губ Джона прежде, чем он успевает его остановить. — Ты и Роджерс. «Воющие Коммандос». У меня были плакаты с вами, я вырос на этих дурацких комиксах, зачитывал их до дыр. Вы были для меня героями. Легендами. Теми, на кого мечтает быть похожим одинокий ребенок. Он наклоняет голову, вглядываясь в немигающий взгляд Баки. — Но правда в том, что ты всего лишь человек. Человек с ебаной кучей травм, наличие которых ты старательно игнорируешь. Голос Джона смягчается — но не становится добрее. Воздух в комнате словно сгущается, когда он произносит хрипло и вкрадчиво: — Как часто они тебя трахали? В глазах Баки вспыхивает ужас — осознание того, что Джон знает. Джон наклоняется над его неподвижным телом и поднимает правую руку за запястье. Он недолго удерживает её на весу, просто из любопытства, а затем отпускает. Она падает на пол с глухим стуком. — Посмотри на себя, — бормочет он. — Кулак ГИДРЫ. Которого пускали по кругу и имели, как последнюю шлюху. Он вглядывается в полные боли голубые глаза, в эту ненависть, скованную неподвижностью. — Я не пытаюсь нарочно сделать тебе больно. Это были просто больные на голову люди, вот и всё. И кому-то из них захотелось сохранить кое-что себе на память, наверное. Я нашел фотографии, — объясняет Джон, наблюдая за застывшим выражением лица Баки. — Чёрт, может, ты даже знаешь, кто их делал. Бьюсь об заклад, ты помнишь. Но, думаю, сейчас ты не можешь мне ответить, да? — Еще я нашел записи. Кто бы мог подумать, что в ГИДРЕ были такие уроды? — Джон мрачнеет. Впервые в его словах проскальзывает сочувствие. — Им было мало того, что ты не сопротивлялся. Ведь так? — он сглатывает. — Им было мало того, что ты делаешь всё, что они приказывают. Я прав? Глаза Баки влажно блестят, подступают слезы — медленно и безмолвно, предательски выдавая, как глубоко ранят слова. Это зрелище задевает что-то глубоко внутри груди Джона, но он подавляет это чувство. Он не позволит слезам на красивом лице разжалобить себя. — У кое-кого были оригинальные предпочтения. И поэтому придумали программу «Кукла». Абсолютный паралич. Наверное, это вроде… больного фетиша. Вроде как трахать кого-то, пока он спит. Кому-то это нравится. Мне — нет, — добавляет Джон. Страх мелькает в глазах Баки — быстро, как удар пульса — до того, как он прячет его. Но недостаточно быстро. Потому что Джон замечает и понимает, что ему нравится этот взгляд Баки. Он хочет вытащить эту реакцию на поверхность снова. Хотя бы ради ещё одного мимолетного удовольствия. Рука Джона движется сама собой. Двумя пальцами он оттягивает вниз пухлую нижнюю губу. Рот Баки легко открывается, и пальцы Джона скользят внутрь. Они продвигаются по языку  медленно и плавно. Глаза Баки вспыхивают яростью, но его тело не выдаёт ни единой реакции — ни движения головой, ни резкого сжатия зубов. Нет даже намека на рвотный рефлекс, когда Джон проталкивает пальцы еще глубже, просто чтобы проверить, насколько далеко может зайти. Баки принимает пальцы легко, с широко раскрытыми глазами и расслабленной челюстью. — У тебя нет рвотного рефлекса. Ничего. Охуеть. Джон вынимает пальцы и вытирает слюну о штаны. Тень сочувствия пробегает по его лицу, но быстро исчезает. Если бы Баки мог убивать взглядом, Джон был бы уже мертв. Джон задумывается, а что было бы, не контролируй он себя? Если бы позволил рукам трогать там, где ему не разрешали. Просто взять то, что нравится и хочется, трахнуть этот влажный рот. Эта мысль возбуждает слишком сильно. Остановись! Ты переходишь все границы  — предупреждает голос Лемара. — Не волнуйся, — говорит Джон тихо. — Я ничего тебе не сделаю. Я не чудовище. Выражение глаз Баки говорит, что он ему не верит. Снова во взгляде мелькает тот самый страх, который Джон хотел увидеть. Ну ладно. Лучше, когда его боятся,  чем игнорируют. Это неправильно! Остановись, Джон. Ты уже достаточно повеселился. Заканчивай сейчас же Джон закрывает глаза и делает глубокий вдох. Когда он снова открывает их, взгляд отстраненный и стеклянный, будто он смотрит куда-то далеко. — Когда я учился на втором курсе в Вест-Пойнте, у нас был один парень на первом курсе… Из тех, кто всем нравится, понимаешь? Он был слишком хорош во всём. Сдавал все тесты, даже не напрягаясь. Слишком красивый. Слишком обаятельный. Все подозревали, что он гей. Рот Джона дергается, когда он вспоминает то, о чём предпочёл бы забыть. — Я не был с ним близко знаком, даже не общался ни разу. Но говорили, что… Говорили, что однажды на вечеринке группа старшекурсников подмешала ему что-то в напиток и здорово повеселилась. Джон пожимает плечами, его выражение лица остается безучастным. — Никто так и не узнал, что на самом деле произошло. Он бросил академию. Спустя пару лет поползли слухи, что он подсел на наркоту. Пока не умер от передоза. — Джон замолкает. Отводит взгляд. — Люди — то еще дерьмо. И снова голос Лемара: Хватит оправдываться. Ты мог что-то сказать. Хотя бы не молчать. Ты ведь тоже его знал. Ты мог бы защитить его, чтобы его слово не было единственным против всех остальных... Лицо Баки неподвижно — оно и не может двигаться. Но его взгляд становится темным и отсутствующим — той пустотой, на которую способен лишь тот, кто пережил нечто подобное. В груди у Джона всё сжимается от стыда и вины. От правды, которую он не может отрицать. От того, что он должен был сделать, от моментов, когда он должен был быть лучше. От того, каким мелким и жалким он чувствует себя перед лицом своих неудач. И он не может это все держать в себе, взрыв неизбежен. — Он был всего лишь первокурсником. А у тебя какое оправдание? Голос Джона становится жестким и резким. — Посмотри на себя. Ты — Зимний Солдат! Самый грозный наемный убийца в истории. В твоих венах бурлит сыворотка суперсолдата. Ты мог бы свернуть им шеи одним пальцем. Ты мог бы перебить их всех. Но ты просто... позволил этому произойти с собой. Его глаза горят, руки дергаются, будто он хочет потянуться и встряхнуть Баки, чтобы привести его в чувство. — Тебе это нравилось? Нравилось, когда они тебя трахали? В этом всё дело? Нравилось быть гидровской сучкой? Дыхание перехватывает, ярость дрожит на грани слез, пока его стыд превращается в гнев. Он не может изменить прошлое. Поэтому он вымещает всё на человеке, который становится горьким посредником для ненависти к самому себе, которую Джон с трудом пытается подавить. — Почему ты не сопротивлялся? — рычит Джон. — Ты просто позволил этому случиться! Ты не боролся. Ты позволил им насиловать себя и остаться безнаказанными. Комната наполняется тяжелой тишиной. Баки не может ответить. Не может пошевелиться, не может заговорить, не может сделать ничего — кроме как смотреть на него этим убийственным взглядом. И это лишь подливает масла в огонь. Джон поднимается и одним движением седлает бедра Баки. Упирает руки ему в плечи, прижимая к полу. Баки не двигается — ни единого движения. Глаза широко распахнуты, зрачки расширены, он только смотрит прямо Джону в лицо. Какого хуя ты делаешь, Джон? — А сейчас? — шипит Джон, наклоняясь так, что его дыхание касается носа Баки. Его голос хриплый от разочарования и ярости. — Ты сейчас будешь сопротивляться? А? Ты наконец-то что-нибудь сделаешь? Он смеётся — невесело и горько. — Посмотри на себя, какое же жалкое зрелище... Ты просто пустышка с красивым лицом, созданная для того, чтобы ее использовали. И именно это они и делали, правда? — его взгляд скользит ниже. — Может, это и я сделаю. Жаль будет не воспользоваться таким горячим ртом. Как тебе такое, а? Считай это расплатой за то, что каждый раз, когда ты открывал рот, выставлял меня идиотом. Вечно ведёшь себя так, будто всё, что я делаю, недостаточно хорошо для Баки Барнса! Его кулак с глухим ударом врезается в пол рядом с головой Баки, и звук эхом разносится по комнате. — Скажи что-нибудь! Пошевелись! То, что они с тобой сделали, не может быть сильнее тебя! Борись с этим! — Его голос срывается, переходит в полу крик, полу-требование, словно крик способен вызвать искру сопротивления из человека, застывшего под ним. Ничего. Ни вздрагивания. Ни даже моргания ресницами. Каждая секунда бездействия Баки сводит Джона с ума всё больше. Это нечестно. Это неправильно. Он в ярости из-за прошлого, из-за жестокости людей, из-за собственного бессилия. Из-за того, что Баки — этот невероятно сильный и несгибаемый человек — не может даже вздрогнуть. Если Баки, после всего пережитого, не может сопротивляться и побеждать… на что может надеяться Джон? — Давай! — рычит Джон, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкасаются. — Ты всегда меня ненавидел. С первого дня. Не из-за того, что я делал — а просто потому что я не Стив Роджерс. Ты ненавидел меня за то, что я пытался занять его место. А я старался изо всех сил. Каждый раз, когда я ошибался, каждый раз, когда я не дотягивал — ты, мать твою, этому радовался. Дыхание прерывается. Слова вырываются сами собой, он так долго себя сдерживал. — Я знаю, вы с Еленой говорите обо мне. Я знаю, она тебя слушает, равняется на тебя, уважает тебя. А я для команды всё ещё долбаный идиот. Как? После всего, что они с тобой сделали — после всего, через что ты прошёл — как, черт возьми, ты умудряешься вести себя так, будто ты лучше меня? Он грубо, отчаянно хватает Баки за челюсть. Трясет его. — Отвечай! Очнись! Джон замирает, его грудь тяжело вздымается, дыхание хриплое. Проходит мгновение — тихое и смертоносное — прежде чем слова сворачиваются клубком в горле и срываются, как отравленная стрела. — Готов поспорить, если я сейчас выебу тебя в зад, тебе понравится. Глаза Баки не двигаются. Они не умоляют. Даже не моргают. — Давай же, ты не игрушка, чтобы просто лежать и терпеть это! — умоляет Джон сквозь стиснутые зубы. — Сделай хоть что-нибудь! Сражайся! Глаза Баки смотрят на него. Взгляд спокойный. Понимающий. Он… разочарованный. И Джон — кипя от гнева и чего-то более темного — наконец осознает, что же он делает. Как далеко он зашел. Его рука все еще на лице Баки, их бедра прижаты друг к другу. Осознание бьет его, как обухом по голове: он всегда хотел Баки. С того самого дня, когда ему сообщили, что он станет новым Капитаном Америкой. И с того момента, как Баки впервые посмотрел на него, как на раздавленное под ногой насекомое. Ярость сгорает мгновенно. Он слышит свое собственное хриплое дыхание. Его рука дрожит, упираясь в пол рядом с головой Баки. Грудь вздымается раз, другой… а затем внутри всё рушится, оставляя лишь ноющую пустоту. — Я не хочу трахать куклу, — хрипло произносит Джон, раздавленный собственной низостью. — Я не чудовище. Я не такой, как они. Ты же это знаешь, да? Он зажмуривается. Плечи опускаются. Силы вдруг покидают тело, ускользая, как песок сквозь дрожащие пальцы. — Я всего лишь…  хотел отомстить тебе. Всего лишь хотел тебя немного припугнуть. Слова звучат жалко даже для собственных ушей. Он не слезает с Баки — пока нет — но хватка слабеет. От ярости нет и следа. Когда он открывает глаза, он полностью растерян. Он смотрит на человека под собой, словно пытается понять, как так получилось. — Я не… — его голос срывается, переходит в бормотание. — Я не пытаюсь занять его место. Правда. — горло перехватывает, и он тяжело сглатывает, пытаясь справиться с эмоциями. — Я просто… я просто хотел, чтобы ты меня увидел. Чтобы уважал меня. Он смеется, но этот смех горький и безжизненный. — Звучит жалко, да? Я хотел, чтобы ты увидел настоящего меня. Не лузера. Не того, про кого пишут в заголовках газет. Не Уокера-мудака. Не парня, который вечно не дотягивает до планки. Я хотел, чтобы ты заметил: я стараюсь. Я правда стараюсь. Быть хорошим человеком. — Его голос дрожит.  — Я злился на тебя, был в отчаянии… И хотел проучить тебя. Может… может, я немного увлекся. Взгляд Баки меняется. Не от страха. То, что Джон видит — гораздо хуже. Это жалость. Тихая, спокойная. И убийственная. Джон каменеет, будто от пощечины.   — Не смотри на меня так. Он пытается выдержать взгляд Баки, но сдается. Отводит глаза. Стыд и вина возвращаются с новой силой так, что лицо кривится от боли. — Твою мать, — его голос дрожит. В комнате стоит тишина, тяжелая и удушающая. — Я всегда хотел, чтобы ты… — признание застревает в горле, ему не хватает смелости сказать правду. И он говорит то, что более безопасно и понятно — …увидел меня. Он не может снова посмотреть Баки в лицо, не может снова встретиться с его взглядом. Это делает больно сильнее, чем мог бы сделать любой удар. — Zima vernis domoy. Все начинается с дрожи в кончиках пальцев Баки, а затем волнами расходится по всему телу, словно лед ломается на реке. Губы Баки приоткрываются от судорожного вдоха, зрачки расширяются, когда жизнь бесшумной волной возвращается в его конечности. — Я сейчас нахрен сверну тебе шею. Джон опускает голову еще ниже. Не может встретиться с взглядом Баки. Не может даже слезть с него. Баки делает еще один шумный вдох, когда последние следы кодовых слов уходят. Его руки дергаются, сжимая кулаки. Челюсти стискиваются до желваков. Затем его глаза встречаются с глазами Джона, и в них читается нечто большее, чем просто гнев. Решительность. На лице Баки появляется усмешка. Тихо, почти по-дружески, он говорит: — Никогда не считал тебя тем, кто сдается на полпути, но, полагаю, мне не стоит удивляться. Ты даже не можешь закончить то, что начал. Джон замирает. Баки одаривает его короткой жесткой улыбкой — из тех, что ощущаются, как лезвие ножа на голой коже груди. — Давай же, Джон. Тебе ведь было так весело. Не останавливайся сейчас. Баки приподнимается на локтях с ленивой грацией, взгляд его темнеет. Он склоняет голову к плечу, открывая горло — жест издевательски соблазнительный. Будто хочет заставить Джона снова потерять контроль. Джон моргает, застигнутый врасплох. — Баки... — Давай же, — голос Баки становится резким, прошивая Джона насквозь. — Покажи мне, какой ты на самом деле. Я знаю таких, как ты. — Слова режут жестокостью и насмешкой. — Ты не слезешь, пока что-нибудь не сломаешь под собой. Лицо Джона дергается, в нем борются гнев, стыд, замешательство. Взгляд Баки оценивающе скользит вниз по телу Джона, словно он вражеский противник и жалкое разочарование одновременно. Он тянется ближе. — Почему бы тебе не взять то, за чем ты пришел? — он шепчет, будто делится секретом. Джон сглатывает. Его сердце колотится от страха, паники и, возможно, чего-то гораздо худшего. Выражение лица Баки снова меняется. — Ты хочешь, чтобы я тебя уважал? А за что тебя уважать? Ты неудачник. Слабак, — он качает головой, и в глазах снова появляется тот самый взгляд — будто Джон хуже раздавленного насекомого под ногой. — Ты ничего не можешь сделать правильно. Посмотри на себя. Просто стоишь тут на коленях, будто даже не знаешь, как взять то, что так хочешь. Его дыхание ровное. Голос спокойный и холодный. — Тебе же нравилось, когда я был весь в твоей власти. Признай это. Джон вздрагивает. Отводит взгляд. — Единственный способ, которым ты мог заставить меня уделить тебе время — использовать на мне коды. В глубине души ты знаешь, что я бы никогда по своей воле не оказался под тобой. Ноздри Джона раздуваются. Кровь снова закипает от злости. — Заткнись. Баки смеется — коротко и резко. — Вот он. Вот настоящий Джон Уокер. Что ты там говорил? Что пытаешься быть хорошим человеком? Какая чушь. Ты не хочешь быть хорошим. Баки поднимает подбородок, глаза горят. — Ты хочешь быть всегда правым. Быть важным. Хочешь значить больше, чем кто-либо другой рядом с тобой. Хочешь, чтобы я сосал тебе так, будто ты — центр вселенной. Чтобы говорил тебе, какой ты хороший мальчик, пока ты берешь то, что, по твоему мнению, заслуживаешь. Кулаки Джона сжимаются. Баки понижает голос до интимного шепота: — Так давай. Бери. Докажи мне, что у тебя есть яйца сделать хотя бы это. Джон шарахается от него, пытаясь подняться. Но Баки тянется за ним, хватается металлической рукой за рубашку, не прекращая безжалостной атаки: — Ну же, Джон! Не сдерживайся из-за меня. Я то справлюсь. Почему бы тебе не показать мне, кто ты на самом деле? Дай мне увидеть тебя, — он откровенно издевается. Джон колеблется лишь на мгновение, а затем поддается гневу, который захлестывает его горячей, одуряющей волной. Если Барнс свободен — если контроль кодов снят — значит, он может дать отпор. Они равны по силам. Он легко может скинуть Джона. Блядь, да он может швырнуть его через всю комнату и выкинуть в окно. Он может его остановить в любой момент, если захочет. Поэтому Джон хватает обеими руками рубашку Баки и впечатывает его в пол. Их губы сталкиваются в поцелуе в тот самый миг, когда лопатки Баки ударяются об пол. Баки сильно прикусывает язык, скользнувший в его рот, и Джон чувствует боль и вкус крови. Он разрывает поцелуй, резко отстраняясь, и секунду спустя у него темнеет в глазах: голову отбрасывает в сторону, щека взрывается болью от удара. Баки смеется — звук низкий  и хриплый. — И это всё, на что ты способен? — Почему ты заставляешь меня это делать? — эхо слов четырехлетней давности прорезает тишину, звучит унизительно, вытягивая их прошлое в настоящее, словно заново вскрытую рану. Глаза Баки блестят, как битое стекло. — Потому что ты этого хочешь. Тебе нужен кто-то, кого ты сможешь сломать, чтобы почувствовать себя настоящим героем. Пульс Джона зашкаливает. — Заткнись! — Давай же, крутой парень, — подначивает Баки, и его голос сочится притворной жалостью, будто он потакает ребенку. — Я знал салаг, у которых яйца были покруче твоих. Джон рычит и отстраняется, чтобы схватить Баки за бедра и грубо перевернуть на живот. — Уверен, что хочешь и дальше провоцировать меня? — рычит он на ухо Баки, навалившись на него всем телом. Баки резко втягивает ртом воздух, когда Джон грубо стягивает с него спортивные штаны и белье до колен и разводит его бедра в стороны. Смоченный слюной палец вжимается в кольцо мышц, следом быстро входит второй. Они проталкиваются внутрь, жестко растягивая. Баки не может сдержать стон — наверное прошло слишком много времени с тех пор, как его так касались. Джон сгибает пальцы, вырывая  еще один приглушенный стон. От медленных движений внутри Баки начинает задыхаться. Тело так отзывается, что это нельзя не заметить. — Почему мне кажется, что тебе нравится? — спрашивает Джон мягким от удивления голосом. Он снова двигает пальцами, уверенными круговыми движениями надавливая на чувствительную точку внутри. — Твою мать, — бормочет Джон, наблюдая, как Баки со стоном роняет голову на руки, подставляясь под ласку. — Я так и знал. Знал, что тебе нравится, ты, маленькая сучка. Его злость и торжество испаряются, стоит словам сорваться с губ, напускная уверенность дает трещину. Джон кладет руку на поясницу Баки и вынимает пальцы. Внезапно комната кажется слишком маленькой, слишком тесной, заполненной лишь звуком резкого выдоха Баки. — Давай, продолжай, — голос Баки низкий, жестокий и спокойный. — Покажи, на что способен, крутой парень. Дрожь пробегает по телу Джона — не от страха, а чего-то темного и опасного. — Это ведь то, чего ты хочешь, верно? — шепчет Баки в пол. Зрение Джона затуманивается. Его руки дрожат, сжимая рубашку Баки так сильно, что костяшки белеют. Спина Баки вздымается от неровного дыхания, но он не пытается сопротивляться. Не поворачивает головы. Не встречается с ним взглядом. Джон снова наваливается  на Баки, быстро спустив свои штаны. Он плюет на руку, пытаясь собрать побольше слюны, хотя знает, что этого будет недостаточно. Он разводит его ягодицы и пристраивается. Баки напрягается под ним, но не двигает и пальцем. Ни слова, ни движения, чтобы остановить. Головка члена вдавливается внутрь, и Баки инстинктивно сжимается. Он дергается, упирается лбом в пол и всхлипывает, когда Джон вталкивается в него — слишком мало смазки и подготовки. — Что, уже жалеешь, что не умеешь вовремя заткнуться? — рычит Джон. Баки вскидывает голову. — Нет. Я просто разочарован тем, что твой член не такой большой, как твое эго. Краска заливает шею Джона, жар ползет по лицу. Челюсти сжимаются, желваки ходят ходуном от оскорбления. Он отводит бедра назад и с силой вбивается обратно. — Продолжай болтать. Посмотрим, чего ты добьешься своим грязным ртом. Баки вскрикивает. Но он не сопротивляется. Не умоляет. Он продолжает издеваться, пока его ебут. — Ты жалок, — выдавливает он судорожно. — Ты… ты правда думал, что я когда-нибудь смогу… з-захотеть тебя? Баки заикается, голос ломается на каждом слове, но он все равно продолжает говорить: — Я никогда… не смог бы тебя уважать. Хватка Джона на секунду ослабевает, в груди щемит, будто что-то внутри него сломалось. — Тогда сопротивляйся, — рычит он, стиснув зубы. — Сделай хоть что-нибудь. Останови меня. Баки не поднимает головы. Не двигается. — Не буду. Слова повисают в воздухе, как лезвие — острое и смертоносное. Джон замирает, пульс молотит в горле; он осознает, что вся его злость, весь его контроль здесь ничего не значат. Его грудь тяжело вздымается, ярость тугим узлом сворачивается в животе и жжет глаза. Каждую каплю страсти, каждую острую грань отчаяния, самый темный уголок своих желаний — он вкладывает всё это в движения тела. — Тогда расслабься для меня, а? — Джон вбивается во всю длину одним сильным толчком. — Ты такой зажатый. Может, мне стоило выебать тебя под кодовыми словами? Баки вскрикивает — надрывно и хрипло, и Джон закрывает глаза, окунаясь в этот звук с головой. В груди разливается темный азарт — вот же его победа, доказательство того, что он выиграл. Что каждое его усилие имело значение, раз он заставил Баки так кричать. Он глубоко толкается бедрами в горячую тесноту. Баки дрожит, слабый и беспомощный, и это ощущается… правильно. Джон меняет угол, вбиваясь именно так, как нужно, пока крики Баки не превращаются в отчаянные всхлипы и задушенные стоны. Джон продолжает методично трахать,  ускоряет движения, впечатываясь в Баки всё жестче и грубее и чувствуя, как тот под ним окончательно теряет контроль. Тело Баки прошивает судорога, он вскрикивает и кончает, крепко сжимая член в заднице. — Блядь, — шипит Джон от ощущения этого сжатия. А затем толкается снова, грубо и резко, заставляя Баки ловить ртом воздух. Джон продолжает трахать, не сбавляя темпа, пока наконец не кончает глубоко внутри Баки, загнав ему по самые яйца, содрогаясь от влажного жара и пульсации. Всё заканчивается быстро. Словно наркотический приход, который оборвался слишком рано. Баки поворачивается к нему лицом, его глаза холодные и спокойные. Джон каменеет, встретив этот взгляд. Слова застревают в горле, мысли лихорадочно ищут опору, но, как всегда с Баки, он понимает, что опоры нет. Он выбит из колеи. Обнажен и обезоружен. Вывернут наизнанку. Голос звучит тихо и ядовито, почти интимно в своем абсолютном спокойствии: — Ты ошибаешься. Ты заслужил это. Свое место. Каждым своим выбором. Каждое твое действие привело тебя сюда. В своем одиночестве. В ненависти. Ты сделал это сам. С каждым словом будто тяжелые камни ложатся на грудь. Джон судорожно выдыхает, не зная, злиться ему или стыдиться. Вместо этого он чувствует лишь пустоту. — Хватит винить других в своих ошибках. Никто не заставлял тебя ничего делать. Никто не принуждал. Губы Баки кривятся, и он продолжает: — Я вижу тебя, Джон. Я точно знаю, кто ты такой. Ты — чудовище. Чудовище. Слово забирается под кожу, сворачивается комком в животе. А затем Баки спокойно добавляет: — Это нормально. Я тоже чудовище. В комнате повисает тяжелая тишина. Та самая, что давит на ребра и заставляет каждый удар сердца звучать слишком громко. Джон тяжело сглатывает, пытаясь что-то сказать, но слова не идут. Наверное, потому что больше нет смысла прятаться за словами. Он никогда не чувствовал себя настолько уязвимым, настолько лишенным брони и «увиденным». Но ведь именно этого он хотел, верно? Джон не может понять, что ему чувствовать — облегчение или ужас. Возможно, и то, и другое. Пожалуй, это первый раз, когда он может, не дрогнув, посмотреть правде в глаза, какой он на самом деле. Странно, но голоса Лемара больше не слышно.