Весна в Париже

Бежать от тебя. От этих чувств. От того, чего не должно быть. Чего не должно было случиться. От запретного, но такого желанного. Он думал, что может лишь бежать. Но получилось, что всё это время он бежал ему навстречу.

***

Сухо не верит собственным глазам. Какова могла быть вероятность того, что два знакомых друг другу жителя Сеула в одно и то же время окажутся стоящими друг напротив друга у багажной ленты Парижского аэропорта? Он не верит, но смотрит. И на него смотрят в ответ. Такими до боли знакомыми карими глазами с золотыми светом солнца внутри. На секунду ему кажется, что он видит собственное отражение, а его нестабильная в последнее время психика подсовывает ему образ человека, которого он больше всего на свете хотел бы сейчас увидеть. Но нет. «Отражение» вздрагивает и вылавливает с движущейся ленты свою сумку. И снова смотрит. Они стоят молча друг напротив друга, и Сухо не находит ничего умнее, как выставить вперёд руку, подразумевая «подожди!», и заторопиться обойти большую машину, чтобы подойти ближе. И Ли Уджин спокойно его ждёт. Чуть сминает в пальцах ручку большой мягкой сумки, в которую как попало в спешке накиданы вещи. Ему было плевать куда и как, он просто хотел убежать. Подальше от всего, что напоминает о нём. О его неправильных чувствах. О его больных желаниях. От того, о чём он может пожалеть, если не убежит. Всё пошло прахом. Но как и почему? Что же это такое? Карма? Сплюньте! — Ты бронировал проживание? Сухо даже не здоровается, а Уджин не видит смысла в прочих вопросах. — …нет. Просто думал завалиться в отель, который видел в интернете. А если мест не будет, пойду в другие. Сухо удивительно слышать, как путешествует Ли Уджин. Наверное, сказалось влияние порхающего с места на место брата-блоггера — уж с ним-то никогда ничего не известно заранее. — А я забронировал. Если хочешь, можем вместе остановиться. Кан Сухо другой: если он едет в поездку, всё должно быть распланировано ради наибольшего комфорта. Уджин перебирает в голове кучу поводов отказаться. Под огромной крышей аэропорта разносятся объявления о нескончаемых рейсах, а Сухо смотрит с ожиданием прямо в глаза, и все эти поводы растворяются в черноте его собственных — бездне, куда Уджина всегда, каждый раз затягивает без возврата. На его кивок Сухо кротко улыбается — чуть приподнимая уголки губ, но Уджин знает за все их годы знакомства — смотреть нужно в глаза. И снова он падает, теряется и не хочет находиться в ласке, причины которой не знает. Которой каждый раз заманивает к себе эта бездна. — Такси? Уджин кивает вновь, поджимает губы старается отстать хоть на шажочек, лишь бы не чувствовать свою бездну так близко — она опасно мутит сознание и ведёт за собой как под гипнозом. Но Сухо, как назло, держится рядом. Кидает взгляды, и, Уджин уверен, видит его мучения. Вряд ли только понимает причину. Да, Сухо видит. Сердце сжимает от мысли, что что-то висит над Уджином, что-то поглощает все мысли, заставляя поджимать губы, и каждый шаг Сухо становится осторожнее, будто именно он может потревожить, а не толпы вокруг, не гудки автомобилей или гул взлетающих самолётов. Желание взять его за руку впивается когтями в сердце, но он скрипит зубами и катит свой чемоданчик дальше, в ответ впиваясь ногтями в ручку, но знает: с ним лучше, чем без него. Как бы он ни хотел сбежать, рядом с Уджином всегда будет лучше, чем вдалеке.

***

Солнце бежит по жестяным крышам, обливая жаром и блеском расцветающий город в пастельных тонах. Играет в игру: кого заставит зажмурится собственным блеском, а кого — солнечным зайчиком, подкараулившим на углу. Апрель в Париже не сильно отличается от апреля в Сеуле, и Сухо не знает, зачем вообще выбрал именно Париж, в котором уже и без того три раза бывал. Впрочем, теперь знает: ответ легко шагает рядом в одной футболке и с закинутой на плечо сумкой. Уджин же схватил самые дешёвые билеты на самый длинный рейс, и сейчас то ли нарочно нагоняет пустоту в голову, то ли та сама отключается: от солнца, бликов, звона изящных велосипедов и смеха парочек. От благоухающих деревьев и такого огромного количества цветочных магазинов на каждом углу, будто город создан для того, чтобы дарить цветы. А может, и создан. Вот только как бы Уджину ни хотелось одарить Сухо самыми прекрасными гиацинтами, он может лишь смотреть — как тот проходит мимо разноцветных, по-сочному ярких витрин, словно цветы окружают его образ, шепча: запоминай. К выбранному Сухо отелю не подъедешь на такси — он прячется в узких переулках высоких домов с резными карнизами, навевающими на мысли о классике, тихом восходе солнца после громкой ночи, наполненной джазом и летящими платьями, и шёпоте признаний, доступных лишь двоим. Уджин не думал, что Париж будет так по-предательски напоминать о том, на что он никогда не решится. Сухо же не может прекратить прислушиваться к их шагам по брусчатке и стуку собственного сердца, особенно громким в этой тихой обители, посылающей звук вверх и возвращающей объёмным недо-эхо, будто напоминая: вас вдвое. Широкие улицы, полные окрылённого пьяной весной народа, остались позади. Высокие стены по обе стороны переулка как занавес, скрывающий то, что положено оставить сокрытым. Свидетели здесь лишь редкие кошки да, может, случайный прохожий за углом, которого с тем же успехом можно и не встретить, решивший срезать по путаным переулкам. В отельчике нет даже лифта, и он напоминает Уджину тот, в котором развлечения ради подрабатывает ночным администратором Сухо. Они поднимаются по узкой лестнице с запахом ароматного диффузора — чего-то хвойного в смешении со свежими цветами. Выглядывая из распахнутого окошка между пролётами, Уджин осознаёт, что свежие цветы — это вон с того усыпанного беленькими лепестками дерева в миниатюрном внутреннем дворике, заставленном круглыми столиками с белыми скатертями. И снова солнечный блик прыгает с крыши в глаза, и он сосредотачивает всё внимание на спине в голубой рубашке, продолжающей покорять этажи. Уджин уже даже не реагирует на двуспальную кровать — смотрит на неё молча, пока Сухо возится с чемоданчиком, закинутым на подставку, щёлкает замками и шарится в вещах. Сухо предпочитает искать зубную щётку с пижамой за полдня до наступления времени, когда они реально понадобятся, вместо того, чтобы думать о том, как он будет глазеть на спящего Уджина и мучаться угрызениями совести. Париж, кажется, отчаянно старается свести эти самые угрызения на нет, подкидывая ему тепло солнца, аромат цветущего города и далёкий гвалт прохожих, которых будто что тянет выйти на улицу, пропустить по чашечке кофе на свежем воздухе и перекинуться парой фраз о том, какой особенно прекрасной кажется жизнь весной. Он шепчет: да посмотри ты на него. На парня, что сам тёплый, как солнце, ловящего рукой играющий на ветру тюль французского балкона и устремляющего взгляд куда-то над крышами, где снующие во все стороны птицы говорят явно о том же, что люди. Угрызения совести куда больше подходят серому Сеулу и вечно спешащим клеркам. Запаху пыльного бетона, ядовитому смешению духов в тесном вагоне метро и стёклам, что отражают тебя отовсюду, следят, как бы выудить самую твою неприглядную сущность. Рассказать всем вокруг, как влюбился в младшего брата своей бывшей и как не в состоянии отпустить: цепляться то сеансом в кино, на который якобы не с кем пойти, то «случайным» пересечением в кафе, где тот обычно сидит с ноутбуком. Вызываться подкинуть. Соглашаться поболтать, даже когда времени в обрез. Знать, что тянет, как крючком выуживает, и приходится биться за свободу как рыбе, что почти вытащили на сушу. Или за что он там так отчаянно бился? Потому что кажется, что свобода сейчас здесь — в нечитаемом расстоянии между окном и диваном. В ощущении, что семь дней впереди — будто вечность, которую можно разделить на двоих. Сейчас можно. Париж знает. Шепчет ветрам по переулкам и качающимся головкам цветов: Кан Сухо безвозвратно влюблён в Ли Уджина. Ли Уджин до беспамятства влюблён в Кан Сухо. Париж берёт в сообщники весну и рисует дороги, по которым можно пройти только вместе. А, разойдясь, обязательно встретиться вновь. Окидывает конфетти из ярких ночных витрин и соблазняет сладостью пирожных. Дурманит, заставляя спотыкаться на каменных мостовых, ловить и так и не отпускать руки. Ставит лавочки в укромных местах и путает переулки, чтобы никто не нашёл, а ещё — чтобы потерялись до рассвета. Делает то же, что для множества знакомящихся с ним влюблённых, но чуть больше — для тех, кто только готовится ими стать. Тёплая тяжесть на плече Сухо — его солнце. Крепкая ладонь в руке Уджина — его бездна. Солнце восходит над Парижем, выхватывая из прохладных теней их лавочку под раскидистым дубом. Сухо тянется к маняще приоткрытым губам. Уджин делает вид, что дремлет. А Париж мягко шепчет обоим, подталкивая в спину: Может, прекратить уже этот бег и просто остаться? Весна улыбается, прикрывая глаза, и утягивает шаловливым ветерком всё лишнее прочь. Это решение им предстоит принять наедине.