12 Months

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂

Deftones — Cherry Waves Гей-клуб «Тень» находился в подвале старого доходного дома. Вход был неприметным — черная дверь без вывески, домофон с облезшей кнопкой, узкая лестница вниз, которая пахла сыростью и чужими судьбами. Но внутри открывалось пространство: высокие сводчатые потолки, красный неон, стойка из нержавейки, за которой бармен в кожаном фартуке натирал бокалы. Хён стоял у стойки, заказал виски. Двойной. Без льда. Он не любил это место. Слишком громко. Слишком много тел в тесном пространстве. Слишком много взглядов, которые скользили по нему, оценивали, приглашали. Но он приходил сюда раз в месяц. Как ритуал. Как проверка. Двенадцать месяцев назад он перестал приходить сюда с другим человеком. Хён сделал глоток. Виски обжег горло, разлил тепло по пищеводу. Он посмотрел на свои пальцы, сжимающие стакан. Обесцвеченные волосы падали на лоб, и он откинул их назад привычным жестом. Солнцем поцелованная кожа бледнела в красном неоне, превращаясь в оранжевую. Музыка играла тягучая, басовая. Что-то из старого, что крутили здесь годами. Хён не вслушивался. Он считал. Считал дни. Считал месяцы. Считал, сколько раз он прокручивал в голове одну и ту же сцену. Последний разговор. Последний взгляд. Последнее «прости». – Ты здесь, – сказал кто-то рядом. Голос низкий, спокойный. Без удивления. Без вопроса. Констатация. Хён повернул голову. Хару стоял в полуметре, опершись локтем о стойку. Темные волосы, ангельское лицо, большие глаза, которые смотрели без тени улыбки. Он был одет в простую черную футболку и узкие джинсы. Черный маникюр блеснул на стакане с соком. – Я здесь, – ответил Хён. – Раз в месяц. Как по расписанию. – Я заметил. – Ты следишь? – Я анализирую. – Хару сделал маленький глоток. – Ты приходишь двадцатого числа. Заказываешь двойной виски без льда. Смотришь на дверь двадцать три минуты. Потом уходишь. Не танцуешь. Не знакомишься. Просто смотришь. – Ты считаешь? – А ты – нет? Хён промолчал. Потому что да. Он считал. Каждый день. Каждый час. Каждый раз, когда телефон зависал на старом диалоге, который нельзя было удалить. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Если считать високосный год, то триста шестьдесят шесть. Но последний год был обычным. – Зачем ты пришел сегодня? – спросил Хару. – Затем же, зачем и всегда. – Посмотреть на дверь? Или подождать, пока она откроется? Хён поднял на него взгляд. В красном неоне лицо Хару казалось вырезанным из слоновой кости. Красивым. Чужим. И одновременно до боли знакомым. – А ты зачем здесь? – спросил Хён в ответ. – Я работаю. – Хару кивнул в сторону сцены. – Сегодня мой выход. Приходи посмотреть. Может, перестанешь считать. Он ушел, не дожидаясь ответа. Растворился в толпе, как тень. Хён остался стоять, чувствуя, как внутри что-то щелкнуло. Как замок, который только что открыли. Или как курок, который взвели. Он помнил их первую встречу. Тоже здесь. Тоже у стойки. Только тогда Хару был новым танцором, которого Хён заметил случайно. Или не случайно. Он уже не мог отличить совпадение от закономерности. Хару танцевал так, будто музыка проходила сквозь него. Не он подчинялся ритму — ритм подчинялся ему. Ангельское лицо, темные глаза, длинные пальцы с черным маникюром, которые скользили по телу, притягивая взгляды. Хён смотрел тогда с первого ряда. И Хару смотрел на него. Прямо. Открыто. Без игры. После выступления он подошел. Сел рядом, заказал сок. Спросил: – Ты всегда так смотришь? – Только на тех, кто танцует как ты. – Как я? – Как будто жизнь зависит от каждого движения. Хару улыбнулся. Первый раз. Тот самый, который Хён потом вспоминал сотни раз. Они встречались недолго. Три месяца. Девяносто два дня, если быть точным. Хён запомнил каждый. Первый поцелуй в подсобке. Первую ночь в его маленькой квартире с высокими потолками. Первую ссору из-за того, что Хён не умел говорить о чувствах. – Ты как стена, – сказал тогда Хару. – Я стучусь, а ты молчишь. – Я не молчу. Я думаю. – Думай громче. Я не умею читать мысли. Потом была вторая ссора. Третья. Каждый раз Хару пытался пробить броню, каждый раз Хён уходил в глухую оборону. И финал. Последний разговор. Последний взгляд. Хару стоял в дверях, уже с сумкой, и смотрел на него без злости. Только усталость. Только пустота. – Ты не умеешь любить, – сказал он. – Или умеешь, но боишься. Разницы нет. Результат один. – Ты не прав. – Докажи. Хён молчал. Потому что не мог. Не умел. Не знал как. Хару ушел. Дверь закрылась. И Хён остался один. Считать дни. Считать месяцы. Перебирать в голове все «если бы» и «почему». Хён не ушел. Он остался. Смотрел, как сцена готовится к выходу. Как гаснет свет, как загораются прожектора, как первые аккорды заполняют зал. Хару вышел в красном свете. Музыка была другой. Не той, что играла в баре. Тяжелой, вязкой, гипнотической. Deftones — Cherry Waves. Хён знал этот трек. Хару включал его по утрам, когда они лежали в постели, и Хён смотрел, как солнечный свет падает на его бледную кожу. Сейчас Хару танцевал для зала. Но Хён знал — для него. Каждое движение было выверенным и одновременно расслабленным. Руки скользили по груди, по животу, по бедрам. Глаза прикрыты. Губы чуть приоткрыты. Черный маникюр блестел в свете прожекторов, оставляя за собой шлейф. Хён смотрел, не в силах отвести взгляд. Вспоминал. Как эти руки гладили его лицо. Как эти губы шептали его имя. Как эти глаза смотрели с любовью и болью одновременно. Танец закончился. Зал взорвался аплодисментами. Хару поклонился, бросил быстрый взгляд в сторону стойки — туда, где стоял Хён. И ушел за кулисы. Хён не думал. Просто пошел за ним. Гримерка Хару оказалась маленькой комнатой с зеркалом, диваном и ворохом костюмов на вешалках. Пахло косметикой, потом и чем-то сладким — его парфюмом, который Хён помнил до сих пор. Хару сидел перед зеркалом, стирая макияж. Увидел отражение Хёна в дверях, не обернулся. – Я знал, что ты придешь. – Тогда зачем спрашивал? – Чтобы услышать ответ. – Хару отложил ватный диск, посмотрел на него через плечо. – Ты всегда молчишь. Иногда полезно заставить тебя сказать хоть слово. Хён закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громко в тишине. – Двенадцать месяцев, – сказал он. – Я считал каждый день. Ты можешь объяснить, почему я до сих пор здесь? – Не могу. – Хару повернулся на стуле, скрестил ноги. Черный маникюр блеснул на колене. – Это твое уравнение. Ты его и решай. – Я пробовал. Не сходится. – Потому что ты считаешь дни, а надо считать причины. Хён шагнул ближе. Остановился в метре. – Я боялся. – Чего? – Тебя. – Он выдохнул, собираясь с мыслями. – Того, что ты увидишь меня настоящего и уйдешь. Раньше, чем ушёл. – Иронично. – Знаю. Хару встал. Подошел вплотную. Смотрел снизу вверх, но в этом взгляде не было подчинения. Было ожидание. И боль, которую он прятал за маской спокойствия. – Ты был стеной, – сказал он тихо. – Я бился, а ты не открывался. Я устал. Поэтому ушёл. – Я понял. – Через двенадцать месяцев? – Я медленный. Хару усмехнулся. Одними уголками губ. – Это не лечится. – Знаю. – Что ты предлагаешь? Хён смотрел на него. На ангельское лицо, на темные глаза, на губы, которые он целовал сотни раз. На черный маникюр, лежащий на его плечах. – Я предлагаю не считать. – Он взял его за запястье, притянул ближе. – Просто быть. – Звучит как магическое мышление. – А ты проверь. Хару смотрел долго. Секунд десять. Может, двадцать. Потом кивнул. – Хорошо. Но если ты снова закроешься… – Не закроюсь. – Докажи. Хён наклонился, поцеловал его. Легко. Почти невесомо. Как в первый раз. Хару ответил — сначала неуверенно, потом сильнее, вцепившись пальцами в его плечи. Черные ногти впились в кожу, и это было больно. И правильно. И честно. – Я скучал, – прошептал Хён в его губы. – Я знаю. – Откуда? – Я тоже считал. – Хару отстранился, посмотрел в глаза. – Двенадцать месяцев. Каждый день. И каждый раз, когда ты приходил в клуб, я видел тебя у стойки. И ждал, когда ты подойдешь. – А если бы не подошел? – Подошел бы. – Хару улыбнулся. Впервые за вечер — тепло, по-настоящему. – Ты слишком логичен, чтобы игнорировать данные. Рано или поздно решение пришло бы. – Или ты бы подошла первым. – Я гордый. – Я заметил. Они стояли в маленькой гримерке, среди вороха костюмов и запаха косметики. Красный свет прожекторов просачивался сквозь неплотно задернутые шторы. – Что теперь? – спросил Хару. – Теперь… – Хён провел пальцами по его щеке, по линии челюсти, по шее. – Теперь попробуем не считать. – Сложно. – Я знаю. Но формулы без переменных не работают. Пришло время добавить новую. – Какую? Хён не ответил. Просто поцеловал его снова. Крепче. Глубже. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Хару ответил. И в этом ответе не было счета. Не было прошлого. Не было двенадцати месяцев. Было только настоящее. И оно было достаточно. Они вышли из клуба вместе, когда неон уже погас, а бармен натирал стойку в ожидании закрытия. Утро было серым, холодным, апрельским. Моросил дождь. Хён открыл зонт, накрыл им обоих. Хару прижался к плечу, пряча лицо от ветра. – Ты помнишь, – сказал он. – Что? – Что я мерзну. – Помню. – Хён обнял его за талию, притягивая ближе. – Я много чего помню. – Например? – Например, что ты пьешь сок в клубе, потому что не любишь алкоголь. Что ты танцуешь лучше всех, но ненавидишь, когда это говорят вслух. Что у тебя родинка под левой ключицей, и ты таешь, когда её целуют. Хару остановился, посмотрел на него. – А ещё? – А ещё ты умеешь ждать. – Хён посмотрел в ответ. – Двенадцать месяцев. Это много. – Это меньше, чем вечность. – Откуда знаешь? – Проверю. – Хару улыбнулся. – Если ты не против эксперимента. Хён усмехнулся. Поцеловал его в макушку. – Эксперимент требует повторяемости результатов. Я согласен. Они пошли дальше, под одним зонтом, плечом к плечу. Дождь барабанил по ткани, создавая приватный мир размером в квадратный метр. Хён не считал шаги. Не считал минуты. Просто шел. Потому что формула наконец сошлась. И ответ был не в цифрах.

꧁⎝ 𓆩༺✧༻𓆪 ⎠꧂