Искупление

      Запах ладана в старой церкви был по-особенному густым, почти осязаемым, оседая на языке приторной горечью. Для Ким Сынмина этот аромат стал наркотиком, от которого он не мог отказаться, как от любых других зависимостей. Здесь он не искал спасения души, нет, парень вовсе не верил в Бога и в остальную ересь. Он искал того, кто стал в его глазах живой иконой и запретным апокрифом – священным текстом, который нельзя читать, но очень хотелось переписать его собственной кровью.       Ян Чонин, иподиакон с кротким ликом херувима, казался Сынмину живым каноном красоты: умиротворенный, невинный облик, не тронутый грубостью жизни, и глазами, в которых застыла святая скорбь. Юноша был настолько чист для этого мира, что вызывало у Сынмина зуд под кожей.       Сынмин занял свое привычное место в четвертом ряду, сбоку, где тень от массивной колонны скрывало его лицо. Отсюда был прекрасный обзор на солею. Когда тяжелые двери алтаря отворились, и Чонин вышел в белоснежном стихаре с золотой вышивкой. Поверх него, согласно чину, был надет орарь, перекрещенные концы которого ложились на плечи парня, завершая его святой образ.       Чонин двигался плавно, словно не касался пола. Его тонкие пальцы уверенно держали массивный подсвечник, а губы беззвучно проговаривали слова молитвы. В полумраке храма его кожа казалась фарфоровой, отражающей мягкое мерцание свечей.       «Слишком чистый», – подумал про себя Сынмин, чувствуя, как внутри появляется противно тягучее желание. – «Как долго он будет таким?»       Ким не сводил с него глаз, наблюдал, как этот юноша склоняет голову перед иконами, как смиренно опускает ресницы, когда ловит на себе чей-то взгляд. В его глазах Чонин перестал быть просто иподиаконом – он стал агнцем, которого Сынмин собирался принести в жертву своей похоти. Стоило Чонину случайно повернуться в сторону тени, где сидел Ким, как его движения на долю секунды сбились.       Иподиакон почувствовал это. Чужое, мерзкое внимание, которое не имело ничего общего с благоговением. Этот взгляд осквернителя, что выбрал самый чистый жертвенный сосуд, для заполнения его своим ядом. Ян, подобно ягненку, едва заметно вздрогнул и пламя его свечи в руках дрогнуло, пустив тонкую струйку серого дыма.       Даже после службы, когда прихожане стали расходиться, Сынмин не спешил покидать это место. Он дождался, пока в главном зале останутся лишь редкие звуки шаркающих шагов уборщиков. Чонин тушил свечи, бродя по рядам и накрывая огоньки маленьким колпачком, и с каждым движением в церкви становилось все темнее.       – Вы молитесь усерднее всех, Сынмин-щи, – голос Чонина прозвучал тихо, эхом отразившись от высоких сводов. Он не оборачивался, знал, кто стоит у него за спиной.       Ким сделал шаг вперед, выходя из тени. Его туфли гулко ударились о каменный пол.       – Я не молюсь, Чонин-а, – Сынмин подошел почти вплотную, чувствуя исходящий от юноши запах воска и свежего мыла. – Просто наслаждаюсь искусством.       Чонин наконец обернулся. Его лицо было бледным, а в глубине зрачков плескался страх, который он так отчаянно пытался скрыть за маской спокойствия.       – Храм – не музей, – выдохнул послушник, крепче сжимая в руке гасильник.       – Ох, ошибаешься. Здесь самое прекрасное искусство – человеческая наивная душа, – Ким протянул руку, словно хотел коснуться вышитого креста на груди Чонина, но в последний момент остановился, касаясь кончиками пальцев воздуха между ними. – Особенно та, что боится оступиться. Тебе не надоело быть таким правильным, Чонин-а?       Ян сделал шаг назад, его спина коснулась холодного стекла тяжелого киота. За ним в золотых окладах молчали святые, а пред ним стояла та самая тьма в лице Сынмина.       – Мне пора идти. Нужно подготовить облачение к завтрашнему утру.       – Иди, – Сынмин улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего доброго. – Я буду тебя ждать здесь сегодня. И завтра. И послезавтра. Пока не поймешь, что молитвы лишь пустой звук, что пытается заглушить голоса в твоей голове.       Ян почти сбежал в сторону ризницы, только Сынмин остался стоять в полумраке, вдыхая тот самый запах ладана, который казался ему теперь сладким, как предвкушение победы.       Воздух в ризнице казался тяжелым. Ким запер дубовую дверь на засов, отсекая их от остального мира, где еще тлели лампады и шептались редкие прихожане. Здесь, среди расшитых золотом облачений и запаха старого пергамента, Ян выглядел затравленным зверем, зажатым в угол из-за своей веры.       – Вы не должны находиться здесь, Сынмин, – голос парня дрожал, судорожно сжимая в руках край своего стихаря. – Это… святое место.       – Именно поэтому я здесь, – Сынмин сделал шаг вперед, сокращая расстояние до минимума. Он чувствовал, как от Чонина исходит жар и тонкий шлейф мирро, который обычно предвещает святость. – Хочу увидеть, как ты предашь своего Бога.       Парень не стал ждать ответа. Толкнув Яна к массивному столу, на котором лежали готовые к службе литургические сосуды. Иподиакон охнул, когда поясница встретилась с твердым деревом, а холодные ладони Сынмина легли на его бедра, сжимая белую ткань одеяния.       – В этом мире крылья тебе ни к чему, Чонин-а, – прошептал Ким и вцепился пальцами в расшитую ленту ораря, перекрещенную на груди юноши. Одним грубым движением Сынмин дергает за ткань, заставляя Чонина невольно выгнуться навстречу. Звук разрываемого шелка и мелких пуговиц, посыпавшимся на пол, прозвучали в тишине ризницы как гром.       Скомкав совранную ленту – символ ангельской чистоты, и отбросил её в сторону, прямо под ноги юного церковнослужителя. Теперь Чонин казался еще более беззащитным: без своего оперения, растерзанным воротом. Сынмин наступает на орарь, втаптывая золотое шитье.       – Ну же, посмотри на свои «крылья», Чонин, – прошептал Ким, силой обхватывая лицо парня и опуская его голову к полу. – Они теперь под моими ногами. Так же, как и ты.       Чонин зажмурился, издав надломленный звук, но Сынмин не дал ему спрятаться в темноте собственных век. Он рванул ворот стихаря еще шире, обнажая тонкие ключицы, на которых стали проявляться красные следы от его грубых касаний.       Когда Сынмин опустился на колени на брошенную ленту, это выглядело как самое позорное коленопреклонение в истории этого храма. Парень притянул Чонина к краю стола, заставляя его бедра разойтись. Сосуды, что лежали на столе, жалобно зазвенели, когда иподиакон в судороге вцепился в столешницу, пытаясь удержать равновесие.       Ким действовал с пугающей методичностью. Каждый его глубокий вдох был наполнен страхом юнца и старого дерева. Он намеренно медлил, дразня губами чувствительную кожу и заставляя Яна метаться между ужасом перед Богом и невыносимым жаром, который Сынмин раздувал в его теле.       Пальцы Чонина скользили по плоскости, едва не сбивая золотые чаши. Он чувствовал, как ткань стихаря натирает кожу, а холодный воздух касается его наготы, и как Сынмин вбирает всю его чистоту, превращая ее в стоны. Юноша судорожно втянул воздух, в попытках найти опору в привычном – в молитве. Его искусанные губы начали шевелиться, выплетая слова, что знал наизусть с детства.       «Боже в помощь мою вонми…» – билось в его голове, пока пальцы Кима сжимали его кожу до побеления костяшек.       Сынмин заметил слабое движение губ, на его лице промелькнула слабая усмешка. Поддавшись вперед, прижимается щекой к бедру служителя и вдохнул аромат кожи.       – Молись, Чонин-а… – прошептал он прямо в пах парня, обжигая его своим дыханием.       Чонин зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули золотые искры, похожие на паникадило. Он пытался сосредоточиться в образе Христа, но стоило губам Сынмина коснуться, как слова молитвы стали путаться.       «Господи, поспеши на помощь мне…» – фраза оборвалась на полуслове, превратившись в позорных всхлип. Он все еще пытался шептать: «Помилуй, мя…», но вместо священных слов из его горла вырвался первый непристойный стон. Победа. Теперь вместо молитвы в тишине храма звучало лишь тяжелое дыхание иподиакона, который больше не мог вспомнить ни одной строчки из Писания.       Пик настиг внезапно парня, как удар церковного колокола, от которого трескаются витражи.       – Боже… – сорвалось с губ Яна, но это было уже не воззвание к Творцу, а хриплый, надломленный крик.       Тело служителя церкви выгнулось дугой, пальцы впились в края дубового стола, скрежета ногтями по дереву. Золотая чаша, задетая локтем, со звоном покатилась по столешнице, но этого Чонин уже не слышал. В его ушах стоял гул собственного пульса. Вся святость, которую он хранил в себе годами, в мгновение выгорела, оставив после себя лишь стыд и мелкую дрожь. Только руки Сынмина, продолжавшие держать его бедра, возвращали юношу в этот мир.       Чонин закинул голову назад, обнажая свое горло в немом, предсмертном жесте. Слезы, которые он сдерживал, скатились по вискам, исчезая в волосах. Когда последняя волна наслаждения и отчаяния покинули его тело, Ян обмяк на столе, словно тряпичная кукла. Дыхание было тяжелым и рваным, оскверняя тишину этого святого места.       Сынмин поднялся с колен неспешно, поправляя воротник своего пиджака. Его взгляд, темный и в то же время торжествующий, скользнул по изломленной фигуре Яна.       – Подними его, – негромно, но властно произнес Ким, кивнув на пол.       Юноша вздрогнул. Там, в пыли, истоптанный туфлями, лежал орарь. Золотое шитье потускнело, а белоснежная ткань была испачкана серыми следами. Это был не просто кусок материи – это была его честь, обет, связь с небом.       – Я… я не могу… – голос Чонина сорвался, превратившись в слабый шепот.       – Можешь, – Ким сделал шаг вперед, его ладонь легла на затылок Яна, заставляя того посмотреть вниз. – Ты поднимешь его своими руками. И завтра, когда колокола призовут верующих, ты выйдешь к ним в этом самом стихаре. Наденешь этот оскверненный орарь на свои плечи.       Чонин почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Представить, как эта ткань коснется его тела во время литургии, было выше его сил.       – Ты будешь стоять на солее, – продолжал Сынмин, его шепот обжигал ухо Чонина. – Ты будешь петь псалмы и возносить чашу. И никто – слышишь? – никто не узнает, какую тайну хранит эта тряпка.       Дрожащими руками, давясь тихими слезами, Чонин медленно наклонился. Он коснулся до холодного мраморного пола, и когда взял ленту, то ему показалось, что она весит тону. Прижимает её к груди, пытаясь её согреть или очистить, но грязь лишь глубже въедалась в волокна.       – Вот так, – Ким удовлетворенно улыбнулся и, похлопав мальчишку по щеке, направился к выходу. – До завтра, мой херувим. Постарайся не забыть слова молитвы. Хотя теперь они тебе вряд ли чем-то помогут.       Массивная дверь ризницы захлопнулась с глухим стуком, оставив Чонина одного.

***

      Утреннее солнце пробивалось сквозь узкие окна церкви, разлетаясь на сотни пылинок. Для прихожан это был обычный воскресный рассвет, но для Чонина каждый луч казался карающим взглядом, что выжигал на его бледной коже клеймо.       Он стоял на солее, облаченный в тот самый белоснежный стихарь. Его руки, скрытые широкими рукавами, мелко дрожали, когда он поправлял орарь. Та самая лента, втаптываемая обувью Сынмина в пыль, теперь крестообразно перепоясовала его грудь. Ян почистил её ночью, застирывая пятна в ледяной воде, но ему до сих пор казалось, что ткань имела чужой, терпкий и неистребимый запах.       Литургия длилась бесконечно. Иподиакон ловил на себе взгляды верующих: они видели в нем чистое отражение ангела, юношу с фарфоровым ликом. Они не знали, что под святым шелком его плоть помнит каждое грубое касание. Когда он выносил свечи, его взгляд невольно устремился в конец зала. Там, у колонны, он заметил знакомый силуэт. Сынмин не молился – он просто смотрел, не скрывая усмешки, любуясь тем, как его «агнец» покорно исполняет свою роль.       На исповеди Чонин не смог произнести ни слова. Он стоял перед аналоем, склонив голову, а священник ждал, накрыв его голову епитрахилью. В горле стоял ком. Как сказать, что его святость расплавилась, превратившись в позорные стоны тот вечер? Как признаться, что допустил осквернение самого алтаря? В итоге он лишь беззвучно глотал слезы, и старый священник, приняв это за глубокое покаяние, опустил ему грехи. Но Чонин знал: небо молчит.       Когда служба закончилась, и последний прихожанин покинул церковь, тяжелые двери закрылись, погрузив зал в полумрак. Ян остался один. В пустом храме воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих свечей.       Он медленно подошёл к огромному распятию в человеческий рост. Фигура Христа, пригвожденная к темному дереву, казалась парню немым укором. Он чувствовал себя предателем, Ииудой, который вернулся в дом Отца с поцелуем врага на губах.       Ноги подкосились. Чонин рухнул на колени прямо на холодный камень солеи.       – Боже… помилуй меня, грешного… – прошептал он, срывая голос до хрипа.       Он низко склонился, совершая земной поклон, и прижался лбом к полу. Холод мрамора обжигал кожу, но Чонин не поднимался. Он хотел слиться с этим полом, исчезнуть, раствориться в этой пыли, которую вчера попирал Сынмин. Его пальцы судорожно вцепились в края ораря на груди, сминая дорогую ткань.       «Я осквернен. Я больше не достоин касаться святыни», – звучало в его голове.       Он молился так истово, как никогда прежде, вымаливая прощение за то наслаждение, которое все еще отдавалось фантомным жаром в его груди. Но за его спиной, в глубоких тенях притвора, послышались тихие шаги. Сынмин не ушел. Он ждал, когда Чонин останется наедине со своим Богом, чтобы напомнить, кто теперь его истинный хозяин.       Гулкая, давящая тишина была нарушена лишь тихим скрипом половиц. Чонин, распластанный на полу солеи, не шелохнулся. Его лоб был прижат к полу, а губы, онемевшие от немых отчаянных молитв, продолжали шептать слова покаяния, которые, казалось, застревали где-то в воздухе.       Сынмин подошел со спины, бесшумно, как тень, отбрасываемая колонной. Он остановился сзади над коленопреклоненным иподиаконом, накрывая его своей тенью. Ким медленно спустился на одно колено, его до жути морозное дыхание коснулось обнаженного затылка юноши, заставляя того вздрогнуть.       – Молишься, мой херувим? – прошептал парень, его голос, тихий и вкрадчивый, прозвучал святотатством под сводами храма.       Ян замер, перестав дышать. Молитва оборвалась, превратившись в ком ужаса в горле. Он хотел уже было подняться и убежать, но страх пригвоздил его к полу сильнее, чем гвозди Распятия, маячившего прямо перед ним.       – Как думаешь, слышит ли Он тебя? – Сынмин подался вперед, прижимаясь щекой к уху Чонина, его ладонь легла на дрожащее плечо юного служителя. – После всего, что произошло здесь? После того как твой орарь валялся в пыли, а твой рот… – он специально сделал паузу, наслаждаясь тем, как Чонин сжался, –… шептал вовсе не слова молитвы?       Ким медленно провел пальцами по воротнику стихаря, обнажая тонкую шею. Чонин почувствовал, как в горлу подкатывает очередной всхлип.       – Твоя молитва – ложь, Чонин-а. Ты – Ииуда, который пришел поцеловать своего Учителя, зная, что губы уже осквернены. Ты предаешь Его каждым своим вдохом в этом месте.       Эти слова были больнее всего для Чонина. Издав хриплый, задушенный звук, и слезы, которые в миг хлынули из глаз. Он чувствовал себя грязным, проклятым, недостойным даже находиться здесь.       – Посмотри на Него. – приказал Сынмин, хватая Яна за волосы и запрокидывая его голову к огромному Распятию Иисуса. – Он видит твое сердце. Он видит твой грех. Твой Бог молчит, Чонин…       Ким резко, даже не прикладывая каких-либо усилий, стянул стихарь вниз, обнажая плечи и ключицы иподиакона. Ткань затрещала по швам, что было сравнимо с разрывающей завесы в церкви. Орарь, который юноша так бережно расправлял утром, теперь жалкой лентой сполз к его локтям, связывая руки.       Сынмин превращал каждое свое действие в извращенный ритуал, заставляя смотреть Яна прямо на распятого Спасителя.       – Смотри на Него. – повторял Сынмин, сминая грубо кожу на бедрах, оставляя после себя багровые, словно ожоги, отметины. – Чувствуешь, как Его взгляд прожигает твою душу? Он видит всё. Каждую твою нечистую мысль. Каждую секунду, как ты наслаждался моим присутствием, чем Его словом.       Ким силой развернул Чонина, прижимая его спиной к ступеням солеи – к тем самым камням, по которым юноша каждое утро поднимался с молитвами. Когда парень прижался лопатками к полу, Сынмин рывком задрал остатки одеяния до самой груди, бесцеремонно выставляя нагую беспомощность иподиакона пред ликами святых.       Сынмин навис над ним, вжимаясь всем телом и не давая вздохнуть. Его колено раздвинуло бедра Яна, заставляя того позорно раскрыться. Ким не тратил времени на прелюдии, пальцами ворвался в самую глубину, заставляя послушника выгнуться до хруста позвонков и издать звонкий, и настолько для Кима сладкий крик, который затерялся в сводах храма. Это была самая противная боль, смешанная с тем самым греховным наслаждением, который Чонин так сильно старался подавить. Сынмин входил в него медленно, наблюдая за тем, как лицо его херувима искажается гримасой отчаяния и невольного, постыдного экстаза.       Каждый толчок был ударом по вере юноши. Ким вбивал свое превосходство в плоть иподиакона, заставляя крест на его груди подпрыгивать. Чонин чувствовал как его жизнь рассыпается на мелкие кусочки: его пальцы терзали грязные ступени, сдирая ногти до крови, а губы, что были предназначены для псалмов, теперь исторгали только бессвязные, животные стоны.       Ким не просто брал его тело – он вытравливал все святое, заменяя её своим темным присутствием. Он принуждал парня чувствовать каждое его движение, каждый вдох, каплю пота, оскверняя пространство вокруг.       – Теперь ты мой, Чонин. Ты принадлежишь только мне. – прорычал Сынмин, впиваясь зубами в плечо Яна и оставляя там кровавое клеймо.       В моменте Чонин окончательно потерял связь с реальностью, мир вспыхнул черным пламенем. Он больше не видел Распятия – только горящие, бездонные глаза своего палача, что окончательно стер грань между верой и агонией, забирая его душу прямо на этих ступенях, ведущие к небесам.       Тишина, воцарившаяся после последнего стона Чонина, была тяжелой, словно могильная плита. Ким не спешил отстраняться. Он замер, придавливая содрогающееся тело иподиакона к прохладному камню, и его дыхание опаляло влажную от пота и слез шею парня.       Чонин лежал с закрытыми глазами, надеясь провалиться в небытие, но Ким не позволил ему это сделать, хватая его подбородок перепачканными пылью и кровью пальцами, и поворачивая голову к себе.       – Нет… – выдохнул Ян, пытаясь зажмуриться, но веки предательски дрожали от произошедшего кошмара.       – Смотри, мой херувим, – пророкотал Ким прямо ему в губы. Его голос вибрировал от той самой темной силы, что просачивалась сквозь его человеческий облик.       Он принудил юношу открыть глаза и посмотреть на ступени. Картина была ужасающей: белоснежный шелк стихаря, разорванный и скомканный, походил на крылья; золотые нити ораря были втоптаны в грязь, а на сером мраморе пятна – смесь крови Чонина и его окончательного падения.

***

      Когда все закончилось, Сынмин поднялся, поправляя одежду. Его лицо было спокойным, почти благостным. Он смотрел на Яна, который лежал на полу, лишенный своего священного облачения, униженный и бесконечно далекий от неба.       Чонин лежал у подножия Распятия, распластанный, оскверненный, не в силах даже пошевелиться, чтоб прикрыть свои плечи. Холод солеи проникал в самое сердце, но внутри разгорался огонь, который выжигал остатки своего смирения.       «Осквернен. Ииуда. Предатель», – эхом звучали в голове слова Сынмина.       Но с каждой секундой в этом отчаянии порождалось что-то новое. Не молитва. Не покаяние. А первобытная и яростная ненависть. Ненависть к тому, что разрушил жизнь.       С тихим рыком Чонин стал подниматься, глядя на пол. Слезы, засохшие на щеках, стягивали кожу, а вкус поцелуя все еще горел на губах.       – Нет… – прошептал он и в его голосе промелькнула сила, резонируя под сводами. – НЕТ!       Чонин лихорадочно схватился за края сорванного ораря, сжимая золото. Гнев, копившийся в нем все это время, прорвался наружу.       – Ты… Ты чудовище! – выкрикнул послушник в спину уходящего Кима, его взгляд, полный боли и отчаяния метнулся к исчезающему силуэту. – Ты проклятый осквернитель! Как ты смел?! Как ты смел коснуться меня здесь, у Его ног?!       Пошатываясь, Ян направился к парню, и сорванный стихарь сполз с его плеч, обнажая следы Кима.       – Ты не человек! – Чонин выпрямился во весь рост, его голос сорвался на крик, полный слез и ярости. – Ты грязь под ногами Господа! Ты мразь, восставшая из ада, чтобы погубить мою душу!       Он прерывисто вздыхал ладан, что смешался с запахом его позора.       – Ты – дьявол во плоти! Падший ангел, лишенный света! Будь ты проклят! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!       Тихий смех прервал триаду юноши. Сынмин развернулся к нему лицом, на котором играла жесткая и небрежная улыбка.       – Как поэтично, мой херувим, – произнес Ким, выходя на свет. – Ты нашел в себе силы для проклятий? Как быстро исчезло твое смирение.       Сынмин лениво пошел к нему навстречу, и Чонин с каждым шагом чувствовал, как воздух вокруг сгущается, становясь ледяным и вязким. Пространство храма словно искажалось, тени удлинялись, а образы на иконах начали казаться зловещими.       – Ты называешь меня дьяволом, – Ким остановился в метре от иподиакона, оглядывая его с ног до головы. В его голосе звучали нотки насмехательства над Яном. – Ты думаешь, это оскорбление? Нет, херувим. Это признание. Но ты… – он сделал паузу, его улыбка стала шире, обнажая зубы, – ты даже не представляешь, насколько ты прав.       В этот момент Сынмин перестал быть человеком. Это не было физическим превращением; у него не выросли рога, не появились крылья за спиной. Но его сущность вырвалась наружу.       Его глаза – те самые расчетливые, темные глаза – вдруг стали абсолютно черными. Без зрачков, без радужки, без белка – две непроглядные пропасти, в которых не было ни капли света, ни проблеска, ни пощады. Из этих черных омутов на Чонина взглянула сама Бездна, древняя и беспощадная.       Атмосфера в церкви изменилась. Тяжелый дубовый стол с сосудами и чашами задрожал. Свечи, горевшие у икон, разом погасли, погрузив зал в абсолютную темноту, лишь тусклый лунный свет являлся «спасением».       Чернота в глазах Сынмина стала распространяться, окутывая его фигуру зловещим, мерцающим ореолом. Сделав последний шаг, он навис над Чонином, который хотел кричать, звать на помощь, но его голос пропал, а тело отказалось повиноваться, скованное парализующим страхом перед истинным ликом того, кого он назвал дьяволом.       В храме воцарилась тишина       Абсолютная, мертвая тишина.       Сынмин исчез. И Чонин – коленопреклоненный у Распятия – исчез вместе с ним. На каменном полу остался лишь окровавленный лоскут от его священного одеяния, как единственное свидетельство о том, что Ян Чонин когда-то служил здесь Богу.

***

      На следующее утро, когда колокола призывали верующих к заутрене, двери храма открылись, но солея была пуста. Батюшка в панике обыскал ризницу, келью иподиакона, но встретился лишь с тишиной и нетронутой кроватью.       Окровавленный клочок стихаря в солее породил множество слухов. Чонина, иподиакона, «херувима», которого так любили люди, официально объявили без вести пропавшим. Кто-то говорил о похищении ради выкупа, кто-то об осквернении святынь.       Но никто правды не знал. Никто не видел, как в ту ночь небо над храмом раскололось, и Ад забрал самого чистого агнца, оставив лишь силуэт. Чонин больше не принадлежал небу. Он принадлежал тому, чьи глаза были чернее самой темной ночи.