Болото Мерзости

      Вечер выдался долгим. Тэхён сидел на кровати, опираясь спиной на подушки, а Чонгук распластался рядом, положив голову ему на колени. Он ощущал тонкие пальцы в своих волосах, что мягко массировали кожу головы. В комнате горел только ночник — они готовились ко сну. На самом деле, им редко удавалось остаться наедине так надолго, потому что…       Потому что на то были свои причины. Психологические ли, физические ли... Но главным препятствием, пожалуй, были они сами и их незнание, что делать в отношениях. А ещё иногда причиной был Тэхён, который не любил видеть Чонгука у себя в комнате, каждый раз прогоняя его под разными предлогами.       — Ты напряжён, — заметил Чонгук, не открывая глаз. Тэхён выдохнул:       — Я всегда напряжён.       — Сегодня больше обычного.       Тэхён промолчал. Чонгук приоткрыл один глаз и посмотрел на него снизу вверх. В этом ракурсе Тэхён казался особенно красивым — мягкий свет падал на скулы, тени от ресниц украшали щёки, и… его неземные карие глаза блекло сияли в полумраке комнаты, притягивая к себе внимание. Если бы не эти глаза, Чонгук уверен, он бы не отводил взгляда от чужих губ — те тоже будоражили сознание; были мягкими, упругими на вид, такими… целовательными?       Чонгук отвернулся, посмотрев перед собой, и мягко сказал:       — Рассказывай.       — Нечего рассказывать.       — Тэхён.       — Чонгук.       Спустя какое-то время молчания Чонгук приподнялся на локтях. Затем подполз к Тэхёну, умостившись между его ногами, и продолжил удерживать себя на руках, пытливо уставившись на него в ожидании ответа. Он прекрасно знал, как это работает — иногда не нужно заставлять человека говорить, в какой-то момент тишина раздавит его волю и он выскажется сам.       Так и произошло; Тэхён, несколько смутившись и выдохнув через нос, не выдержал напора. Чтобы сбавить градус внезапно возникшего напряжения, он решил перебить нежданной нежностью пробежавшую по телу искру, и положил свою ладонь на щёку Чонгука, задумчиво проведя по ней большим пальцем в успокаивающем жесте. И, прикрыв глаза, чтобы побороть неловкость, произнёс:       — Я думал сегодня о нас, — тихо сказал он. — О том, что это всё ещё кажется мне... неправильным. Не потому что ты — неправильный. А потому что я всю жизнь думал, что я неправильный.       Чонгук медленно приблизил своё лицо к лицу Тэхёна, неспешно поведя носом по его виску, чтобы прошептать почти у уха:       — Хочешь, я оставлю тебя сейчас одного? Не буду напрягать, уйду, как и…       — Нет, — Тэхён прикрыл глаза и в необычно мягком для себя порыве обхватил чужую ладонь, словно она могла бы стать его опорой в момент эмоциональной нестабильности. — Хочу, чтобы ты был здесь. Просто я... боюсь.       — Боишься чего?       — Что это закончится. Что ты поймёшь, что я слишком сложный, и уйдёшь. Что я сам всё испорчу.       Такая откровенность была непривычна. Возможно, располагала атмосфера молчаливого вечера. Из окна задувал свежий ветерок, принося с собой запахи влажной листвы и асфальта, покрытого вкраплениями бликов от фонарных столбов. Недавно прошедший мелкий дождь оживлял комнату своим эфемерным присутствием, и в его томной, надуманной капели звучали птицы и цикады. Что может быть интимнее летнего вечера, проведённого в тёплой постели с человеком, что будоражит разум, словно капля, вызывающая рябь на поверхности озера?       Чонгук посмотрел на Тэхёна долгим взглядом, а потом вдруг ласково улыбнулся. Его лицо, украшенное ничем неприкрытой нежностью, вызывало сладкую истому под рёбрами, но так не хотелось признавать, насколько приятно быть объектом откровенного проявления столь деликатных и трогательных чувств.       — Можно я тебя поцелую? — спросил Чонгук.       — С каких пор ты спрашиваешь?       — Всегда спрашивал, вообще-то. И буду делать это до тех пор, пока ты не скажешь, что тебе надоело, и я могу делать всё, что мне вздумается.       — Такого не произойдёт.       — Тем более. Так что?       Тэхён кивнул, и Чонгук наклонился к нему.       Поцелуй начался робко, словно они делали это впервые. Губы оставляли воздушные прикосновения за собой, и эта лёгкость разжигала на коже бутоны огненных цветов. Тэхёну казалось, что у него горит лицо, — может, в действительности так и было, — но губы у него покалывало точно. В какой-то момент вся воздушность медленно испарилась, сменившись непреклонной пылкостью.       Чонгук обычно целовал его сначала осторожно и бережно, словно Тэхён был хрупкой вещью, которую можно разбить. В какой-то степени это уязвляло и даже унижало достоинство — он не был хрупкой вещью. Но Тэхён знал, что Чонгук боится его спугнуть, боится надавить, боится, что он запаникует и закроется.       Иногда это бесило. А иногда спасало.       Сегодня, вот, спасало.       Хоть Чонгук и начинал неспеша, молодое тело требовало выхода накопившейся страсти, поэтому постепенно поцелуи углублялись, как сейчас.       Чонгук придвинулся ближе, положив руку на щёку Тэхёна, и погладил большим пальцем скулу. В его голове крылось множество неприличных мыслей: он оценивал мягкость и гладкость этой кожи, представлял, как проведёт по ней своим естеством, ощутив прохладу щеки. Палец медленно со скулы съехал на нижнюю губу, и Чонгук неосознанно прикусил свою собственную, представив, как горячо было бы поместиться в этот рот. Подобные мысли сводили с ума, заставляя твердеть всё сильнее, но чувство вины перед Тэхёном просто не давало позволить мыслям утечь слишком далеко в этом направлении.       В конце концов, фантазировать он был горазд, но предпочитал делать это не в таком очевидном виде.       Тэхён выдохнул и потянул Чонгука, застрявшего взглядом на его нижней губе, к себе за пышный бант.       — Можно снять? — спросил он, имея в виду всю верхнюю одежду, достаточно разгорячившись для того, чтобы на некоторое время забыть о своих тревожных мыслях.       — Можно.       Бант, как и рубашка, полетели на пол. Чонгук отстранился, чтобы посмотреть на Тэхёна неспешным, медленным взглядом, полным кипучего и неуёмного аппетита. Тэхён, раздевшись, теперь лежал перед ним полуголый, с чуть раскрасневшимися щеками и сбитым дыханием. Глаза безвозвратно цеплялись за его розовые соски, поднимающиеся и опускающиеся в такт дыханию в груди. Рельеф тела был сладко очерчен ночником, словно кистью развратного художника, и от этого так сводило низ живота, что Чонгук чуть не поперхнулся воздухом в попытке заглотить побольше кислорода, которого так сейчас не хватало. Сердце от столь примечательного вида сияющей кожи, гладкой, подобно атласной ленте, и в цвет алебастровой скульптуры, неотвратимо ёкало — не иначе это было предостережением перед сердечным приступом.       Чонгук, дыша сбивчиво, снова потянулся к нему, но теперь без влияния контроля, не спрашивая и не проверяя границы: лишь беря своё. Их губы встретились снова, и этот поцелуй был глубже, настойчивее, с намёком на язык и тихим звуком, сорвавшимся с губ Тэхёна. От страсти рамки приличия размылись до той степени, когда развратность поцелуя начала определяться количеством слюны, стекающей из уголков рта.       Тэхён не мог противиться напору, но тёплая влага, дошедшая до подбородка, слегка его нервировала — ему не нравилось целоваться настолько откровенно и пошло, слюняво, но Чонгук… иногда терял контроль.       И сейчас Чонгук почувствовал, как внутри что-то переключается с тихим щелчком в затылке. Та нежность, с которой он всегда подходит к Тэхёну, начала трещать по швам под напором чего-то более первобытного. Он прижал Тэхёна к подушкам, навис сверху и одной рукой упёрся в изголовье, другой медленно скользнув по обнажённому плечу от шеи до локтя, почувствовав, как под пальцами дрогнула кожа, покрывшись мурашками.       — Чонгук… — выдохнул Тэхён, и в голосе его промелькнула нотка усталой мольбы.       Чонгук не ответил, опустив в этот момент голову к шее Тэхёна, проведя губами по пульсирующей жилке. Затем лизнул, прикусив достаточно сильно для того, чтобы остался след, но не настолько, чтобы было больно. Тэхён выгнулся под ним, вцепился пальцами в его спину, и Чонгук услышал собственное дыхание — тяжёлое и рваное. Ему казалось, будто он задыхается, и ему стоит принести кислородный баллон для реабилитации.       Его кровь гудела. Каждый нерв был оголён. Тэхён пах чем-то тёплым, терпким, неуловимо сладким, и этот запах вдаривал в голову сильнее любого вина. Чонгук целовал ключицу, потом грудь, потом спускался ниже, оставляя дорожку из влажных следов. А Тэхён тихо стонал, и эти стоны прошивали сознание Чонгука, как иголка прокалывает ткань, оставляя на ней шов.       Кровь всё не переставала кипеть: Тэхён лежал перед ним, разрумянившийся от возбуждения, и в уголках его глаз скопилась влага — то ли от переизбытка чувств, то ли из-за неимоверной духоты, накрывшей их облаком. Рефлекторные слёзы стали медленно стекать по щекам. И эти волосы, в интимном хаосе разметавшиеся по подушке, просто…       И вдруг Чонгук ощутил тонкую, знакомую вспышку в переносице. Сухость, потом тепло, потом — капля.       Чонгук почувствовал это раньше, чем понял. Тёплая влага коснулась верхней губы, и он отстранился, машинально проведя пальцем под носом. В тусклом свете ночника на подушечке осталось алое пятно.       Кровь.       Чонгук замер. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось с утроенной силой. Он знал, что это такое — организм иногда так реагировал на перевозбуждение, особенно когда он слишком долго сдерживался. Но сейчас, глядя на свою руку, а потом на Тэхёна, который смотрел на него мутными и ничего не осознающими глазами…       Спустя пару секунд заминки, Тэхён взглянул на Чонгука слегка вопросительно из-под век. Возбуждение разморило его настолько, что создавалось впечатление, будто он сонный, но на деле это было просто размазавшее его сознание на молекулы желание. Чуть погодя, его взгляд метнулся к губе Чонгука, к тонкой алой струйке, которая уже тянулась к подбородку. И на лице Тэхёна просияли эмоции: сначала растерянность, потом удивление.       Это из-за меня.       Он так сильно меня хочет, что у него идёт кровь.       Из носа.       Эти мысли пронеслись в голове Тэхёна неосознанно. Он не хотел думать эти мысли, вразумевать их, но они, заразы такие, прошлись клешнями по его мозгу, оставив за собой следы лап.       И в конце концов осознание ударило Тэхёна наотмашь. Не потому что ситуация была смешной — хотя где-то глубоко внутри что-то дёрнулось смешком. А потому что это было... во-первых, это было слишком. Во-вторых, это происходило перед ним. В реальности. Не в дешёвом бульварном романе, а перед ним. Чонгук сидел полуголый, со сбитым дыханием, с горящими глазами и кровью на лице. Весь этот образ был настолько неприкрытым и неподдельным, что у Тэхёна внутри что-то оборвалось, а потом скрутилось тугим жгутом.       — Ты… — Тэхён не узнал свой голос. Он сел, протянул руку и взял Чонгука за подбородок, заставив посмотреть на себя. — Ты в курсе, что у тебя давление?       О, а получше вопроса не придумалось?       Кровь с тихим, влажным шорохом метила наволочку, впитывалась в перекрученные простыни, затекала в ложбинки между его пальцами, что оглаживали щёку, и остывала, становясь липкой. Тэхён чувствовал её соль и едкий, железистый дух в воздухе, острый и живой, перебивающий даже запах нагретой кожи и сырости заоконной листвы. Вместо того чтобы отшатнуться, протереть руки, он вдавил подрагивающие фаланги в горячий, влажный от испарины затылок Чонгука. Тело под его ладонью вибрировало.       Самообладание, которое Тэхён так в себе любил, оказалось фарфоровым. Оно трескалось и осыпалось внутрь черепной коробки мелкой стеклянной крошкой, оставляя вместо мыслей лишь вязкую, обнажённую до неприличия, тёмную пульсацию влечения. Не красивого и книжного, а непримечательного, горячного и жадного влечения.       Мысль, что его желали так отчаянно, что в чьих-то глазах он был красивее всего мира, просто напрочь вырывала с корнем здравомыслие. Это было до высокомерного вкусно, охоче, — Тэхён просто не мог воспротивиться столь прямому указанию на свою исключительность и неповторимость. Его эго, часто прятавшееся за неуверенностью и страхом, расцвело в сердце колючей розой, и захотелось больше.       Чонгук, оглушённый спазмом в переносице, дёрнулся к прикроватной тумбочке, где были сложены в стопку салфетки. В его глазах читалась немая попытка стереть неудобную телесность, которая явила очевидную слабость перед чужой красотой. Вообще-то, это смущало. Но Тэхён перехватил его запястье не глядя. Хватка вышла не властной, скорее, растерянной, словно он сам от себя не ожидал такого порыва. Испугался, что следы чужого обожания сотрутся так просто, оставив его вариться в кислотном одиночестве из порока? Костяшки побелели от напряжения, но внутри жеста сквозила паника ребёнка, не понимающего, зачем он схватил оголённый провод.       — Стой, — выдохнул он, и собственный голос показался чужим: сиплым, сорванным, почти неслышным шелестом.       Чонгук замер, превратившись в статую. На кончике его подбородка набухала очередная рубиновая капля, готовая вот-вот сорваться вниз. Тэхён смотрел на неё не мигая, и в гулкой пустоте сознания вдруг стало невыносимо тесно: мысли бились в височные кости испуганными птахами, не находя выхода. Время спеклось в один бесконечный момент, который нашёл отражение в растерянных глазах Чонгука, в которых читалось немое «прости», будто его носовое кровотечение было досадной оплошностью.       Тэхён не видел оплошности. Под рёбрами разгорался пожар, поднимаясь вверх по пищеводу горячей кислотой и стыдом, заливая румянцем скулы. И не только скулы, шея и плечи тоже покраснели от высокой температуры, и низ живота прошило остро, почти болезненно, когда Чонгук, двигаясь с сомнамбулической заторможенностью, просто прихлопнул ладонью нос, будто пытался поймать невидимую муху. От этого неловкого, человеческого движения кровь хлынула пуще, не желая подчиняться, заструилась тонкими, горячими дорожками по тыльной стороне его ладони, капнув на бёдра и впитавшись в ткань нижнего белья неряшливыми, алыми кляксами.       В горле Тэхёна стало пыльно, язык присох к нёбу, и он сглотнул.       — Тэ? — голос Чонгука прозвучал глухо из-под ладони, мягко и виновато, как у провинившегося котёнка. — Ты в норме? Я сейчас быстренько...       — Нет, — отрезал Тэхён, вздрогнув от собственной резкости. Слова царапали гортань. Что нет? Он не в порядке? Не хочет, чтобы Чонгук разбирался с проблемой? На что конкретно он сказал нет?       Тэхён опустил взгляд, уткнувшись в нежную впадину чужой ключицы, где пульсировала голубоватая жилка. Смотреть в лицо, залитое доказательством его власти над чужим телом, было физически невозможно. Не хотелось чувствовать себя ещё более жадным и неуёмным чудовищем, каким он себе показался пару мгновений назад, испугавшись собственных порочных мыслей. Он явно ударился головой. Или это с ним давно, и просто мама в детстве уронила.       На самом деле, она могла бы его уронить. Это было на неё похоже.       Тэхён, потерявшись в вихре бесконечных мыслей, прикрыл глаза, и фраза, которую он хотел высказать в оправдание, так и не родилась. Он не должен хотеть Чонгука сильнее от того, что у него идёт кровь из носа. Не должен. Это неправильно и едва ли не клинически постыдно. Такие вещи возбуждают только психопатов, застрявших в лихорадочном бреду, правильно?       — У тебя уши горят, — тихо констатировал Чонгук, всё ещё сжимая в кулаке ненужную пока салфетку.       Тэхёна прорвало. Он дернулся и по-девчоночьи, совершенно не в образ, прижал ладони к пылающим щекам, надеясь спрятать предательскую красноту. В этом движении крылось так много внезапной, острой уязвимости, что Чонгук замер с открытым ртом, забыв о льющейся крови. Тэхён сейчас краснел до корней волос, с глазами, полными такого обнажённого, мутного от желания смущения, что у Чонгука перехватило дыхание.       — Не смотри так, — пробормотал Тэхён в стену, и голос его прозвучал глухо и жалобно. — Вытрись уже.       — Ты сам сказал не вытирать, — уголок губ Чонгука дрогнул в слабой, но тёплой улыбке, пробившейся сквозь смазанную кровь.       — Я сказал «стой». Это не... — Тэхён осёкся, почувствовав, как жалко трепыхается в силках собственной лжи. Чонгук же не дурак, наверняка понял, как остервенело ему не желалось стирать следы подскочившего давления, означающего крайнюю степень вожделения к нему же самому. Просто ужас.       — Тэхён.       — Что?       — Тебя трясёт.       Тэхёна и правда колотило. Дрожь была не крупной, похожей на озноб во время простуды. Мышцы живота свело судорогой, и пах налился свинцовой, сладкой тяжестью. Он прикусил губу, ощутив металлический привкус собственной слюны, смешанный с воображаемым вкусом крови, запах которой осел в комнате.       — Чонгук... — выдохнул он, так и не обернувшись. Голос истончился до жалобного, мальчишеского дисканта. — Пожалуйста. Не спрашивай. Просто сделай вид, что этого не было.       — Но...       — Пожалуйста, — в этом коротком слове было столько смущённой, отчаянной мольбы, столько страха быть разоблаченным и отвергнутым, что Чонгук послушно умолк.       Он отнял руку от лица. Кровь почти унялась, оставив после себя лишь ощущение липкой плёнки и специфический, сладковато-металлический запах. Чонгук осторожно промокнул лицо краем салфетки. Тэхён же уселся к нему спиной, обхватив себя руками, словно пытаясь сдержать судорожное подрагивание острых лопаток в такт хаотичному дыханию. Он и правда задыхался. Только не от нехватки воздуха, а от избытка чувств, раздирающих грудную клетку изнутри.       Чонгук протянул руку и кончиками пальцев, невесомо, как касаются крыла бабочки, дотронулся до его плеча. Тэхёна прошило током и он дёрнулся.       — Посмотри на меня, — попросил Чонгук.       — Не могу. Ты же всё увидишь.       — И что я увижу?       Тэхён зажмурился, прижавшись пылающим лбом к спасительной прохладе оштукатуренной стены. Он не хотел, чтобы Чонгук видел, как крепко у него стоит от всего произошедшего. Это отвратительно. И он сам себе отвратителен.       Он не сказал ни слова, но тишина между ними стала вязкой и красноречивой. Чонгук не стал допрашивать, просто опустился рядом, плечом к плечу, и стал ждать. В этой тишине, нарушаемой только их рваным дыханием да отдалённым, убаюкивающим шорохом шагов по мокрому асфальту, Тэхён вдруг понял, что устал. Перегрузился. Поэтому жгучая правда вылилась из его рта:       — Это всё ты, — прошептал он в стену, голос прозвучал глухо и обречённо. — Ты… как же я тебя ненавижу. Каждую клетку твоего существа, что любит меня. Ты мерзкий.       Тэхён испытывал смешанные чувства. Когда к нему искренне тянулись, ему казалось, будто эти чувства омрачают носителя, и не стоит тратить светлую энергию на такого, как он. Будто ему подвластно было очернить чужую любовь просто тем, что она была направлена на него. Кажется, в его голове есть какие-то проблемы. И что? Да, есть. Развеять эту противную чёрную дымку над ним из-за отвращения к себе в пару щелчков не получится. Он просто продолжит вариться в чувстве собственной испорченности.       Чонгук помолчал секунду, переваривая признание. А потом ответил:       — Да. Кажется, я виноват.       — И тебе не стыдно?       — А что, это стыдно? — в голосе Чонгука не было ни грамма насмешки. — В плане, как бы ты не считал меня мерзким в моей одержимости тобой, я не считаю, что желать тебя стыдно. По-моему, стыдно не желать тебя…       — Опять говоришь что-то мерзкое.       — Ну… я и есть мерзкий, похоже, но… это лучшая мерзость, когда-либо происходившая со мной. Вот так вот. Понял?       Тэхён обернулся. Движение вышло рваным. Глаза его влажно блестели в полумраке тем особым стеклянным блеском, что бывает от высочайшего напряжения нервов. В них плескалась такая гремучая смесь эмоций, что у Чонгука снова заныло в переносице, но на этот раз не от лопнувших капилляров, а от терпкой, пряной сладости, разлившейся в груди.       — Ты больной ублюдок, — выдохнул Тэхён. Прозвучало как самое нежное признание в любви.       — А ты красивый, — ответил Чонгук, пожимая плечами. — Как видишь, настолько, что я залил кровью всю постель.       Взгляд Тэхёна медленно, почти осязаемо, сполз на чужие губы. Там, на верхней губе, остался едва заметный, несмытый алый мазок. Он манил, как огонь манит в темноте мотылька. И словно шептал: смотри, какая власть. Смотри, насколько сильная. И Тэхён смотрел. Внутри него всё полыхало адским пламенем от стыда и невозможности поверить, что его, такого поломанного, можно желать до физической боли, до чего-то, что являлось едва ли не самоуничижительным. И от этого жара он становился твёрдым и болезненнее возбуждённым.       Настолько греховное подтверждение своей значимости он мог получить только от Чонгука. Может, тонуть в болоте вдвоём не так уж и плохо. Только они будут в курсе, от чего захлебнулись, значит, всё в порядке?       Немного отойдя от слишком эмоционально заряженного момента, Тэхён выдохнул, расслабив плечи. Он ничего не комментировал — на слова не было сил. Поэтому Чонгук молча развернул кисть ладонью вверх. То был приглашающий и открытый жест. Тэхён выдохнул и осторожно, словно входил в ледяную воду, коснулся кончиками пальцев его запястья. Тепло чужой кожи хлынуло в него через эту точку соприкосновения, растекаясь по венам жгучим удовольствием.       В комнате повисла звенящая, сакральная тишина. В открытую форточку тянуло озоном и мокрой землей. Где-то в глубине промокшего сада, осмелев, завели свою трель ночные птицы, а они сидели на смятых, пахнущих собой и кровью простынях, соприкасаясь ладонями, и Тэхён с ужасом и восторгом ловил себя на одной-единственной, постыдной, сводящей с ума мысли: вот бы у него снова пошла из-за меня кровь.       И он стыдился этой мысли до дрожи в коленях, но не мог с ней справиться.       И не хотел, потому что доблестно решил утонуть в этом болоте мерзости, в которое никогда не залезут другие, чтобы облачить его пороки.