Оттепель

      Осака не спала даже в три часа ночи, шум машин из слегка приоткрытой форточки разбавлял тишину гостиничного номера. За панорамным окном мерцала неоновая вывеска, чужая, яркая, на незнакомом языке, бесконечно далекая от всего, что Илья привык считать домом. Кондиционер тихо гудел, нагоняя слишком сухой воздух, а тело все еще жило по времени восточного побережья, отказываясь принимать новый распорядок.       Илья перевернулся на спину, уставившись в потолок, потом перелег на бок, поджав колени, сминая простыни. Сон не шел, а мысли, как это часто бывало в такие часы, становились вязкими и непрошеными. О тренировках, о новом контенте для шоу, о том, что завтра опять придется много работать. О чем, вернее, о ком думать не хотелось.       Он взял телефон, уменьшив яркость до минимума, надеясь избежать тупой рези в глазах. Инстаграм загрузился привычной лентой из селфи знакомых, выездов на лед фигуристов и чужих завтраков. Илья бездумно скользил пальцем вверх, иногда раздавая пару лайков, пока не замер.       Алгоритм, будь он неладен, выудил из недр рекомендаций короткое видео, совершенно не примечательное. Но он все равно остановился, смотря на красивую набережную и яркий закат. И на него. Илья узнал бы этот профиль и эти длинные волосы, собранные в хвост, из тысячи. Петя.       Видимо, набережная в Хабаровске, судя по геометке. Рядом с ним был Морис, широко улыбающийся в камеру телефона, на которого Илья был подписан еще со времен Олимпиады в Пекине.       Качеля мягко раскачивается, в объектив попадает закатное небо над Амуром, яркое, с желтым свечением и лиловыми подпалинами. На заднем фоне слышна какая-то песня, где грубым мужским голосом поется про любовь, на избитом французском. Amour.       Илья нажал на видео, воспроизводя его вновь. Всего двенадцать секунд. Он посмотрел его раз, второй. На пятый, палец сам собой остановил запись на отметке 00:03.       Петя смотрел не в камеру, а куда-то вбок, на закат или набережную. Его лицо было повернуто вполоборота, Илья продолжил смотреть, видя, как это самое лицо озаряется улыбкой, поворачиваясь на Мориса, который сказал что-то неслышное за музыкой.       Илья замер, вновь нажав на паузу. Петя улыбался так искренне, так ярко и светло, что внутри что-то затаенно заныло. В улыбке его было столько спокойного, тихого счастья, что у Ильи защемило где-то под ребрами.       Он увеличил стоп-кадр, рассматривая досконально. Зеленые глаза, те самые, в которые он смотрел еще пару месяцев назад. Те, которые и сейчас чудились ему в каждом человеке, с едва похожим оттенком.       Экран погас, отразив его собственное лицо, осунувшееся, с темными кругами после бессонной ночи и джетлага. Илья положил телефон на грудь и закрыл глаза, а перед внутренним взором вместо потолка номера отеля в Осаке, всплыли солнечные улицы другого города, оставшегося в феврале.       Тогда, в день первой тренировки, в олимпийской деревне пахло хлоркой, стиральным порошком и предвкушением успеха, который так и не случился.       Илья помнил, как впервые заметил Петю перед своим временем, лишь потому что пришел чуть раньше нужного. Тот резал лед длинными дугами, заезжая на свои элементы в короткой программе, абсолютно флегматичный, с выражением тотального спокойствия на лице. Рядом с эмоциональными итальянцами и взвинченными японцами Петина отрешенность казалась особенной. Наверное, это Илью и зацепило.       Он смотрел украдкой, с верхней трибуны, не зная, что его снимают. Потом уже из-за бортика, делая вид, что поправляет шнуровку. А позже он заметил, что Петя тоже смотрит, задерживаясь после своей тренировки, сжимая стаканчик с остывшим кофе в руке. И улыбался, призывно, мягко, впечатленно чужим мастерством.       Первым заговорил Илья, на третий день, в зоне для спортсменов, перед одной из последних тренировок перед короткой программой. Русский язык, выученный благодаря родителям, в его исполнении звучал коряво, с типичным иностранным акцентом.       — Привет. Твой прокат короткий очень сильный был, — Илья звучал негромко, не желая, чтобы остальные фигуристы, добрая половина которых была русскоговорящей, услышала их.       Петя повернул голову, вынимая наушник из уха. Секунду рассматривал его так пристально, что впервые Илье захотелось съежится под чужим взглядом. Потом в зеленых глазах, замеченных тогда в первый раз, мелькнула искра интереса, и сразу отразилась в чужих, голубых.       — Спасибо, мило звучишь. Ты акцент не теряй, с ним забавно, — все же растягивая легкую, немного наглую улыбку, сказал Петя.       Илья тогда совсем незаметно покраснел и, что-то кинув про спешку, ушел на поиски Рафаэля. Не испугался Петю, вовсе нет. Себя. Своих чувств, странного облегчения от того, что ему ответили не шаблонно и холодно, над ним просто подшутили. Это было необычно.       Необычно в том, что Петя был одним из немногих, кто не лебезил перед ним, не спрашивал про аксели и сальто, не пытался подмазаться поближе. С Петей он мог быть просто Ильей, а не будущим чемпионом. Смешно то, что чемпионом он так и не стал.       Потом была прогулка, спустя еще пару дней, после его блестящего исполнения короткой и запредельно высоких баллов. Случайная, поздним вечером, когда оба не могли уснуть после прошедших соревнований.       Пока все тихонько праздновали успех, стараясь не распаляться, они шли вдоль пустого тренировочного катка. Илья, путаясь в падежах, рассказывал про шоу в Японии, которое ждет его через пару месяцев и шоу в Швейцарии, уже через пару недель.       Петя, засунув руки в карманы безликой куртки, слушал и изредка вставлял колкие, но удивительно точные комментарии о разнице между спортом ради медалей и танцами ради денег. И говорил о том, что Илье следует больше отдыхать. Кажется, первый из всех.       В столовой, на следующий день, Илья намеренно занял самый дальний столик, за колонной. Петя, проходя мимо с подносом, на котором громоздились несколько блюд и баночка диетической колы, для баланса, опустился рядом. Илья молча радовался, цепляя из чужой тарелки ньокки, ловя чужую усмешку, и давя свою.       Потом был его проигрыш, личная трагедия, которая сблизила их сильнее, чем могло бы. Потому что именно Петя подошел первым, нашел нужные слова, хотя знал его от силы десять дней. Смог приглушить боль, дать надежду на то, что не все потеряно, прижимая к себе, позволяя ронять тихие слезы на собственную олимпийку.       А в последний день, который Илья все еще вспоминает с трепетом и болью, он все еще ощущал, как гулко билось сердце, когда он шел по коридору к Петиному номеру. Вещи уже были собраны, автобус в аэропорт ждал Гуменника через сорок минут.       Он шел попрощаться, не зная, когда получится встретиться вновь, и получится ли вообще, но вместо слов шагнул вперед и, сам не понимая, что творит, коснулся губами чужих, чуть обветренных губ.       Сначала был шок, и свой, и чужой, а потом длинные пальцы зарылись в его светлые кудри на затылке, судорожно сжали их, будто бы боясь, что Илья передумает. Петя ответил, горячо, отчаянно, сломанно выдохнув в поцелуй, углубляя, позволяя себе эту вольность, мысль о которой жила в голове уже несколько дней.       Спустя минуту, он отстранился, уперся лбом в лоб Ильи, мягко, с какой-то больной нежностью. И сказал те самые четыре слова, что крутятся в голове последний месяц. Голосом, в котором не было привычной легкости, только обреченность.       — У нас не выйдет.       Звучало как приговор, вынесенный им обоим. Потом был тихий кивок, и объятия, долгие, теплые, последние, перед тем, как Илья выскользнул из чужого номера, закрывая дверь с тихим хлопком.       Он помнил, как все внутри сжалось в тугой, колючий комок. Надежда, что грела его все эти дни, съежилась и потухла, но не исчезла. Осталась тлеть где-то глубоко.       Он открыл глаза. Осака шумела внизу, а машины стали ездить чаще, утро неумолимо приближалось, а телефон нагрелся в ладони. На экране снова застыла Петина улыбка с качелей в том самом видео.       Илья вгляделся в стоп-кадр, подмечая все новое. В этот взгляд, направленный на Мориса, на закат, на широкую реку. На то, как Петя счастлив сейчас, спустя полгода после Олимпиады, после того, как они расстались, даже не попробовав. И вдруг что-то щелкнуло внутри, какая-то дверца распахнулась, выпуская наружу понимание.       Этот взгляд он уже видел, два месяца назад. Тренировка в Милане, за неделю до отъезда, одно из самых приятных воспоминаний с этой Олимпиады. Илья тогда скрутил свой аксель, почти идеально, с красивым выездом.       Он помнил, как после приземления случайно бросил взгляд на бортик, почти случайно. Петя стоял в отдалении, с привычным стаканчиком в руке, и смотрел. В его зеленых глазах плескался чистый, незамутненный восторг, тот самый, что бывает, когда искренне гордишься, без тени зависти. Когда любуешься тем, что быть твоим не может по определению.       Сейчас, на стоп-кадре был тот же восторг, но направлен он был на другого. На человека, который сидел рядом, плечом к плечу, держал телефон, раскачивал качелю и, судя по всему, только что сказал какую-то глупость, вызвавшую мягкую улыбку.       Илья перевел взгляд на саму улыбку, светлую, с ямочкой на левой щеке. И снова мозг его подставил, подкидывая картинки, провоцируя удар под дых.       За пару дней до отъезда из Милана. Они сидели в маленькой кофейне, спрятанной в переулке от лишних глаз. Это была их вторая вылазка из трех. Петя ел пасту из спешл-меню, Илья пил эспрессо и ковырял ложкой чизкейк.       Разговор лился ленивой волной, о соревнованиях, о детстве, о Мисти и Миу Миу. Илья, на секунду отвлекшись, отвернулся к окну, разглядывая прохожих. А когда повернулся обратно, Петя смотрел на него, улыбался, точно так же, как сейчас на видео. Нежно, с каким-то своим пониманием, с ямочкой на щеке. Илья улыбался в ответ.       Теперь эта улыбка принадлежала не ему. Она была Мориса, который мог коснуться, который мог быть рядом не три недели, а всегда.       Илья почувствовал, как что-то внутри медленно, со скрежетом, проворачивается, вставая на новое место, обретая осознание. Петя отпустил, позволил себе смотреть на тех, кто рядом.       Позволил себе восторгаться не только четверным акселем, но и простыми шутками Мориса, с которым можно просто качаться на качелях и гастролировать по городам России.       И в этом было что-то больное и свежее. Как первый вдох после того, как всплываешь из под толщи воды. Страшно, обжигающе, но рождается понимание, что дальше будет легче.       Илья снова посмотрел на застывшую улыбку, и почувствовал как внутри отпускает. Теперь она не звала, не манила, она просто была теплая, живая, обращенная тому, с кем есть шанс.       У Пети и Мориса выйдет. Илья знал это почти наверняка. Морис надежный, веселый, умеющий просто быть рядом. Он старше и опытнее. Он встречает свою тридцать первую весну, которая явно будет отличаться от остальных. Как и двадцать первая для Ильи.       А у них с Петей? Вопрос всплыл в голове без прежней болезненности.       Может быть, в следующей жизни. Там, где не будет океанов, политики, федераций и дурацких часовых поясов. Где «у нас не выйдет» просто набор букв, а не приговор. Где он сможет смотреть на Петю открыто, а Петя улыбаться ему так же, как сейчас Морису, не отводя взгляд и не считая часов до отъезда.       Илья выдохнул, устремляя взгляд в окно. Рассвет Осаки мягко тронул веки розовым, освещая комнату светом. Он больше не стал пересматривать видео, просто позволил этому пониманию осесть внутри, горькому, но странно освобождающему.       На телефон пришло сообщение, заставив Илью дернуться от непривычно громкого звука. Из Инстаграма. Шальная мысль, пробежавшая в сознании и напугала и воодушевила. Но нет, писала Изабо, видимо тоже страдала от резкой смены часовых поясов. Милая Изабо, что всегда была внимательна и заботлива, даже сейчас. isabeau.levito: Are u okay? u were sad 2day 04:16       Она всегда была ближе, чем остальные, видела больше, чем все. И Илья ценил, очень. И кажется сейчас мог позволить себе посмотреть на нее по-другому. Позволить себе жить, чувствовать.

ilia_quadg0d_malinin:

No, but I will

04:17

      Он будет, точно будет. Иза печатает ответ, а внутри растекается приятное тепло от того, что ей не все равно. От того, что впервые он не ощущает глубокой тоски. Теперь она светлая, приглушенная. А что до Пети?

      В следующей жизни. Или, может быть, через много лет, когда все изменится. Но сейчас, он улыбнется с забавного сообщения Изабо, с их локальной шутки. И Осака подождет. И Петя подождет. Где-то там, в своей жизни, где уже есть место для новых восторгов и новых улыбок.       Наконец наступила оттепель.

С тобой проводит ночи 31-я весна И без сомнения ревнует ко всему И без сомнения ревнует ко всему, бьет стекла

А я прощаюсь с городом просоленным, куда В любое время не доходят поезда И губы часто здесь обветрены мои бывали