Друг. Или...

      Ещё на рассвете Карантир поднял Халет смотреть, как заря расползается по чистейшему небу, нигде не испорченная даже тонким перистым облачком. Эльфы! Только этот гость не постеснялся бы будить хозяйку ради такой ерунды и смог бы оказаться при этом дважды… нет, трижды правым: у них был уговор, она едва не проспала, да красиво было так, что замерло сердце.       От утренней чистоты теперь уже не осталось никакого следа.       Нежная зелень на тонких веточках терялась в сером мареве, из которого лился один из первых в этом году сильных дождей. Светлые тучи и набежали быстро, и сейчас торопились: хотели, видимо, напоить проснувшуюся землю до того, как ветер прогонит их прочь. Халет рассматривала погоду, как следует запрокинув для этого голову, и предполагала, что сухими в укрытие они с Карантиром уже вряд ли успеют. Так стоило ли им спешить?       — Надо было тётку Вигдис с её больными суставами в этот раз всё же послушать. Никогда не права, а сейчас — угадала.       Эльф сказал что-то на своём баюкающем языке, явно не синдарин, на котором они говорили. Всего секунду назад Карантир стоял рядом, но когда Халет повернула голову взгляд пришлось опустить на непривычную высоту: её друг присел, словно хотел срезать папоротник, побегами которого уже наполовину полнились их две корзины, но ножа в руках у него не было, а под их ногами росло угодно, кроме искомой травы. Редкие, но тяжёлые капли били ему — укутанную в плащ спину, а ей — макушку, не укрытую даже платком.       — Смилуйтесь, высокий лорд, к одному из эльфийских едва-едва приучила уши, так теперь ещё другой разуметь?       — «Раз в жизни и глупец изрекает истину». Давно знаю пословицу, а впервые настолько удачно ложится в смысл.       — Мы говорим «раз в год и прямая палка стреляет».       Из вредности Халет произнесла это на родном наречии, но Карантир знал его.       — Что тоже сейчас как нельзя к слову.       — На что ты смотришь?       Дождь пробивался сквозь ветви всё гуще и гуще. Его крупные осколки легли на широкие листья, почти овальные, но острые к самому своему концу, к которому Карантир протянул руку. Тому, что он дальше сказал, Халет не потребовала перевода, уж очень кратко и мягко оно прозвучало, но сильные пальцы осторожно вытянули из всего ландышевого островка веточку. И два листа.       — Почти все цветы особенно сладко пахнут в дождь.       — Откуда ты взял? С чего бы им?..       Но Карантир не послушал. Он протянул эту веточку ей, вынуждая подхватить почти у самого лица. Пахло и правда так, словно сам аромат был способен умыться свежестью:       — Твоя взяла. Это слаще, чем когда Халдан срывает для матери…       И пока Халет отвлеклась, пока подумала, куда ей теперь это счастье деть (не положить же к папоротнику?), Карантир набросил ей на плечи нагретый его собственным теплом плащ.       — Зачем? Он мне длинный, во-первых, а во-вторых, как же ты?       Но Карантир ещё и капюшон надел, укрыв от своенравной стихии и непослушные косы. А самому — хоть бы что!       — Из нас двоих ты потом будешь кашлять и шмыгать носом.       — Моя простуда тоже вилами на воде писана! Да как тебя подобрать, что б по земле не волочь?..       Решение нашлось в том, чтобы цветы в корзину, её — на локоть, а другой рукой собрать низ плаща.       — Дождь всё равно холодный, и в мокром ходить никому не приятно, так что пойдём! Я тут вспомнила, что рядом есть густой ельник, а через его лапы и такому дождю не пробиться.       С тем же успехом могла белка волка тащить, но высокий во всех смыслах лорд её напору поддался, и скоро они вбежали в мшистые полумрак с тишиной. Здесь если непогода и пробивалась, то редко, не прямой наводкой, а роняя капли после того, как у елей качнутся вершины. Не захотел целый плащ у себя оставить, так когда сели на старое и уже порядком отполированное чужими ногами дерево, Халет хоть его краем плечи упрямому эльфу укрыла. И плечом же к нему прислонилась, а он не отверг.       Она рассказала, как папоротник потом вымачивать будут. Он — как дела в его каменных крепостях, и как орков гонял более ранней весной. Хотела бы Халет с ним, но молчала: куда им там, и года не было передышки, нет у неё столько воинов, чтобы выставить на подмогу, и племянник ещё юн, чтобы племя ему оставить, а самой искать мести со славой. Но ей стоило бы рассказать о другом.       — Мы последние поля здесь засадим и снимем, а потом двинемся к закату от рек. Жить там, где чуть не сгубила нас тень от зла, мы долго не станем.       Что насупился Карантир, понять можно было и не поворачивая головы: позой закаменел, и всё, что он не стал говорить, Халет услышала в потяжелевшем дыхании.       — Я послала отряд разведать.       — Могла просто спросить.       — Много ль вы, эльфы, в том, как мы, люди, жить хотим, понимаете?       — Лес незанятый и вода поблизости, и ещё места немного, чтобы сдвинулись, когда истощите почву.       — И мы сами их выберем, без вашей указки. Сам говорил: вы нам волей Создателя старшие братья, а не излишне заботливые отцы, — и тут уже Халет выдохнула свою душевную тяжесть. — Потом расскажу, где встанем. И позову в гости, как жизнь устроим, так сразу. Друг ты мне или…       Или. Ландыш в корзине, тепло рядом, и выражение серых глаз, которое теперь Халет поворачивается и ловит, тому нежное подтверждение.       — Всё равно позову. У тебя на волосах капли.       Халет смахнула их, рукой высоко потянувшись.       Но это было всё равно что бегущую воду вычерпывать. Дождь усилился. И Карантир первый сказал, что им стоит идти.       Пока дошли, он так вымок, словно в Гелион окунулся, а Халет под плащом его — хоть бы что! Дождь скатывался по нему, возможно, и правда на то заговорённый, и когда оба вбежали в сенцы, повис на крючке почти что сухой.       — Хенни, ты дома? Халдан?       Ни смеха, ни бытового шума. Записка только возле ковша с водой, что Ханнен горзины пошла плести к «тётке Вигдис», и Халдана взяла с собой. И так случалось каждый раз, когда приезжал этот эльф приезжает, особенно если один, как сейчас.       Да только вот… друг он, и «или» всё никак не случится.       Карантир пил как раз. Статный, высокий, на фигуру одежда налипла, а от движения кадыком Халет поскорей отвела взгляд.       — Нескоро будут они. Раздевайся, одежды на тебя не найду, так подавно твою нужно высушить.       Не возмутился. Кивнул только, а краска в районе ушей подсказала: сейчас он будет особенно немногословен.       Печь тёплая, на ней вчерашние щи, которые Карантир не ел, но спросил, что ещё там такое плавает. Так и договорились пойти собирать этот папоротник. Но есть не хотелось, а щекам и сенцах казалось жарко, когда Халет прислонилась спиной к двери. Щепетильный тот эльф, не принято у них лишнее показывать или смотреть. Тем более, если ты женщина и не жена.       Даже если и друг…       — Одеяло любое возьми! Халдан не обидится, он любит тебя, словно дядю.       Когда всё, Карантир стукнул три раза и сел на застеленную кровать, укутанный, как дитя зимой после бани. А волосы у их народа в любой ситуации красиво лежат, даже если поверх пододеяльника, сшитого из пёстрых небольших лоскутов.       Халет хмыкнула. Поглядела, но… потом отвернулась и старалась на него не смотреть. Рассказывала зачем-то, что вода — не крутой, но почти кипяток, что с ней как раз поделились заваркой на одуванчиках, что сушки с маком достанет, если только не расскажет ребёнку, где же их прячут, выкладывая в тарелочку лишь по чуть-чуть. И всё стучала посудой, и всё обещала себе мысленно не стирать одеяло, и сама же себя за то жутко корила.       Карантир и сел уже, и кружку к себе пододвинул, довольствуясь хлебом с варёными яйцами — щи он не любил никакие. И только теперь, разглядев толком, что лежит на придвинутой к печи лавке, Халет не нашла…       — Ты в рубашке.       Может быть, он жевал как раз, а может быть, виной тому косноязычие, нападающее при пунцово-красных щеках.       — Соврёшь, что сухая?       — Да что ж ты меня раздеть так хочешь, женщина?       — Потому что или уж сохни нормально! Или оставался бы, в чём пришёл!       Подслушай их кто, так ругаются, всё равно что супруги. Но в доме никого, а во дворе — разве что кошка в дровнице, да под крышей парочка голубей.       В этот раз Халет его не переупрямила. Сдалась, когда руки дошли разобрать их корзины.       Цветок был пристроен в стакан на окошке и простоял там так долго, как другие ландыши — никогда. А Халет и рада была такой памяти о милом друге. Или…