Nest of happiness

      Отец сбежал «за хлебом» всего спустя неделю после того, как мы всей семьёй вернулись из поездки в Турцию. Та ещё поездочка была, надо заметить. Мне вообще не понравилась. Да, море. Да, песочек. Да, жарища. Да, тётеньки разнокалиберные телесами в купальниках щеголяют. Но всё это я мог найти в гостях у бабули с дедом, в глубинке под Ейском, где и море, и жара, и песочек. И тётеньки, кстати, красивше. А заодно — громадный плюсище для внутреннего моего интроверта, — полное отсутствие толп шумных туристов. Но сестра — средняя, Катя, — вроде как наконец-то собралась узаконить отношения со своим очередным парнем и таким способом мы «праздновали» её становление во взрослую жизнь. Ерунда, что она уже с третьим гуляла и о сексе знала столько, сколько мама и «отец» не знали вместе взятые — без штампа в паспорте ты соплячка неопытная, и всё тут.       Ещё и Юля — старшая сестра, — с нами тоже какого-то черта попёрлась. Мне-то не жалко, потому как Юлька хорошая — у нас с ней почти семь лет разницы и когда я совсем мелкий был, она меня не пиздила по-сестрински, в отличии от Кати, которая всего на три года старше и до сих пор пытается кулаком «учить». Конечно, я уже телок под два метра и тычки Кати едва ли отличаю от тычков юлиной дочки Анфиски пяти лет от роду, однако ж Катюха не оставляет попыток. Но у Юли «тугосеря» на руках — Анфиска просто генератор проблем, — и о-о-очень натянутые отношения с мужем. Я даже до сих пор не знаю, беременна она или нет: Катя и мама вместе с Юлей как-то невразумительно «шутят» и то беременюшкой её называют, то охают-ахают, что Юлька так от стресса поправилась, горе заедая. А в ответ на прямые вопросы лишь фигурально щёлкают по носу, мол не моё это дело. Зачем ей лишняя нагрузка в виде гама и шума? Хотя, барышня она уже самостоятельная. Сама решает, ехать ли ей куда-то с мужем, с которым поцапалась, или сидеть на жопе ровно в ожидании прорыва околоплодных вод.       Воды…       С ними в последней поездке оказалось связано единственное действительно славное происшествие, которое едва не вручило мне «премию Дарвина» и воспоминание о котором до сих пор вызывает глубочайшее чувство стыда — надо ж было таким дураком себя выставить. А случилось всё потому, что я, утомленный этой многоголосый дневной суетой и натянутыми «любовными линиями» у сестёр, решил сбежать на пляж ранним утром, ещё засветло, и с многозначительно-трагичной миной побродить по урезу воды. Даже наобум набрёл на какую-то бухточку на отшибе от главного пляжа и тут же, как первостатейный кретин, полез в неё купаться. Мог бы хоть на секунду задуматься, что тут какая-нибудь ядовито-колючая морская тварь обитает, раз довольно близкое место до сих пор не обжито под туристические нужды. Но коварных гадов морских даже не понадобилось, чтобы пожурить шипами да жалами за недальновидность. Никак я не ожидал совершенно, что ногу судорогой схватит — вода всё же довольно прохладная после ночи. Это при том, что плаваю крайне посредственно.       В общем, чуть не утоп, как дебил. Едва не захлебнулся на глубине всего-то чуть больше собственного роста. А когда уже и с жизнью простился, чья-то рука крепко сцапала за шевелюру, рывком перехватила в подмышках и неизвестный буксиром поволок меня к берегу. Собственно, я и сам, наверное, смог бы выбраться, если б сделал по дну всего десяток шагов, но запаниковал.       Запаниковал ещё больше, когда разглядел, кто спаситель. На спасение жизни моей ринулась девушка, вопиюще плоскогрудая весьма симпатичная брюнетка с короткой стрижкой и очень красивыми бёдрами. Отдуваясь — сама тоже перепугалась, — справедливо обозвала меня дураком, а затем, уже немного спокойней представилась Степанидой. Редкое имя, слишком старинное, и мне бы начать уже тогда подозревать… но я как глянул в её бездонные карие глазищи, почти чёрные в предрассветных сумерках, так и поплыл, как мультяшная мышь на запах сыра.       Тем постыднее оказалось беспощадное откровение, когда спустя почти неделю моих неловких ухаживаний и «подкатов» к милой девушке Степаниде оказалось, что она никакая на самом деле не «она». Это парень, звать его Стёпа — ну, разумеется! — и ему очень неловко за то, что он всё это время молчал. Не хотел меня огорчать.       В моменте я думал, что под ногами начнёт дымиться и плавиться пляжный песок, настолько мои щеки горели румянцем стыда. Катя хохотала, как буйнопомешенная, тиская Стёпу в объятиях и потешаясь над тем, что славная из него получилась невестка. Бедный парень, как и в тот раз одетый в открытый женский купальник, но совершенно не виноватый в том, что родился с внешностью андрогина, тоже оказался не в своей тарелке и мне становилось стыдно вдвойне: не только за себя, но и за поведение дурынды Катюхи. Даже более уравновешенная Юля и та рассмеялась. Я не вытерпел и сбежал от позора, как малолетний ребёнок…       Кажется именно в то время всё и надтреснуло. Не во мне — я не настолько слабак, чтобы морально расклеиться всего-то из-за неудачных ухаживаний. Просто стыдно было — не вытерпеть. Тем более, со Степаном мы снова вскоре увиделись и поговорили обо всём по-мужски, расставили точки над «i». Я искренне перед ним извинился за своё идиотское поведение, а он не менее искренне признался, что мои ухаживания ему не казались противны. В купальник он одевался не потому, что любил в женское наряжаться, а затем, , чтобы над ним из-за внешности не потешались соотечественники, которых на пляжах Турции предостаточно. Поставил на «маскировку», но не ожидал, что хоть кто-нибудь действительно увидит в нём девушку.       Тягостное недопонимание меж нами обратилось решительным принятием совершенных ошибок, а затем растеклось откровенной иронией. Катя хотя и гоготала гомерически, как дура, но в одном я с ней был солидарен: лучше выдохнуть и над самим собой рассмеяться, чем держать всё в себе и ходить с кислой миной «обиженки».       В тот день моё семейство укатило полным составом на какую-то экскурсию по местным достопримечательностям, а я остался возле отеля с новым товарищем, понятное дело. Катька, конечно же, веселилась на всю, иронизируя над тем, что «молодожёнам» нужно побыть наедине, но я её не слушал.       Вечером мама призналась, что её немного мутит. Выглядела в самом деле так, словно хорошенько курнула где-то тайком турецкого «плана», хотя даже к спиртному всегда совершенно равнодушна, не говоря уж о более любопытных «веществах». Казалась слегка пьяной, немного возбуждённой, будто в состоянии лёгкой эйфории, и жаловалась лишь на лёгкую тошноту. Все сразу же подумали, что она отравилась чем-то, да хоть той же воды случайно глотнула, в которой она купалась в поездке накануне. Но в горном озере плавали все и, по общему признанию, толщи озёрные были прозрачные абсолютно, кристально чистые.       На экскурсию покатил полный автобус, но только моей маме сделалось дурно. Врачи при отеле ничего понять не смогли и как ни бились, но не сумели ни симптомов тошноты снять, ни даже избавить маму от чувства нездоровой приподнятости. По её же словам спустя какое-то время чувствовала она себя превосходно и если бы не лёгкое недомогание из-за небольших «вертолётов» в пузе, то вовсе не стала бы ничего говорить. Что, собственно, всех нас и беспокоило — эйфория сама по себе не приходит. Нет, я однажды как-то читал про случай какой-то молодой британки, чуткой настолько, что даже простая поездка в общественном транспорте доставляло ей огромное неудобство в виде десятков микрооргазмов, но мама моя — явно не тот случай.       Её мутило до конца наших каникул, а это почти две недели. В первое время странно было видеть родительницу чуть более улыбчивой, чем ожидаешь, и какой-то неправдоподобно счастливой, что ли, но вскоре все мы привыкли и беспокоились меньше. В конце концов, туристическая страховка — это не панацея и раз уж маму ничего по сути не тревожит, то полноценный врачебный осмотр можно и по возвращении домой провести.       Наверное, я думал об этом меньше, чем следовало, но кто бы мог предугадать, во что всё выльется? К моменту отъезда с курорта мы со Стёпой стали приятелями и окончательно перешагнули былую неловкость. Сдружились настолько, что он даже показывал мне свои женские купальники — у него оказался целый ворох трусиков-лифчиков! — а я без задней мысли делал ему комплименты и признавался, что Стёпке и правда идут женские тряпки. Чем повергал бедолагу в смущение: он явно натерпелся из-за своей внешности в прошлом и будто бы крылья отрастил, когда в моем лице встретил того, кто сумел его понять и принять таким, каков он есть на самом деле. Меня же волновало другое: оказалось, что новый друг не просто родом из моего города, но мы даже в один универ подавали документы на поступление, на одну специальность! Если ещё и в одной группе окажемся, то я определённо начну сомневаться в законах вселенской случайности…       После возвращения из Турции состояние мамы не изменилось — всё так же мутило, хотя уже куда реже по её же словам. Всё как будто входило в прежнее русло, жизнь бежала своим чередом. Ещё на курорте мы со Степаном обменялись контактами и встретились уже дома, коротали последние деньки до начала учебного года. Он как и там, на пляже, надевал женские вещи и на третью нашу встречу мне даже пришлось попросить его перестать использовать косметику, настолько женственно выглядел Стёпа. Моё признание его не только позабавило, но и безумно польстило. Я же не знал, куда себя деть — что забавно посреди пляжа, где все и так ходят в купальниках да плавках, в городе уже кажется довольно постыдным. Проходящие мимо незнакомые парня поглядывали на Степана с нескрываемым интересом, а на меня — с явной завистью. Завидовали тому, какая же у меня красивая и весёлая «девушка». Впрочем, я хоть и не самый умный ребёнок в семье, но судить Стёпку за внешность не собирался, как и не думал отказываться от знакомства — дружбой, чёрт побери, не разбрасываются. Тем более, интроверты. И хотя временами трудно было смотреть на Степана, чтобы «случайно» не соскользнуть взглядом на его по-девичьи округлые ягодицы под тесными джинсами, он оказался очень приятным в общении человеком. Может быть из-за мягкого характера, не знаю. Мы понемногу привыкали друг к другу и я подумывал познакомить его со своими немногочисленными друзьями, потому как Стёпа при всей своей привлекательности оказался очень одинок.       Разлад между родителями грянул внезапно. Я уже не пацан малолетний, прекрасно видел, что отношения между ними и так охладели. Четверть века в браке — это не шутка. Но чтобы настолько внезапно?..       В один из дней по возвращении домой меня встретила мама, заплаканная, но как будто от радости. Эта её странная эйфория и тут подсуропила, так что я не сразу понял, по какому поводу слёзы. А оказалось, «отец» ушёл от нас. Собрал какие-то вещи и просто сбежал, исчез. Только записку оставил, в которой указал, что не может больше оставаться в семье, в которой его сын якшается с каким-то «педиком». Это был очевидный укол в сторону Стёпы, но кольнуло и меня, да не потому — я никак не ожидал, что человек, которого я всю жизнь называл папой, использует своего сына, как ширму для собственной трусости. И тупому ежу очевидно понятно, что далеко не круг моих знакомств, а нечто иное порушило взаимоотношения между парой взрослых людей.       Развод они оформили просто стремительно. Я думал, такое только в кино бывает. Щелчок пальцев — и юристы в миг всё порешали, избавляя стороны даже от необходимости видеться лично, кроме как на финальном решении в суде. Всё случилось так скоро, что мои старшие сестры, да и вообще прочие родственники не успели толком поучаствовать в деле и отговорить родителей от опрометчивых шагов. Может даже виделись с «отцом», не знаю. Но при мне лично Юля и средняя убеждали маму не спешить: мол, она уже не так молода, как прежде и бла-бла-бла. Понимаю, говорили так в заботе о ней, но как по мне — сильно перегибали. Мама наша отлично сохранилась и в свои сорок два выглядела всего на тридцать с небольшим, свежо и моложаво. Особенно после возвращения с отдыха — эта её тошнота странным образом повлияла на тонус и самочувствие в лучшую сторону. Впрочем, я отчего-то уверен был, что родительница в любом случае переживёт это событие куда легче, чем опасаются Катя и Юля. Уж такая она, хрупкая только внешне. Теперь мне даже кажется, что обе сестры переживали тогда куда больше, чем сама мама. Впрочем, в те мгновения я не очень-то понимал, как стоит себя вести, на какие детали нужно обращать особое внимание и, честно сказать, здорово обиделся на «отца». Может поэтому не особенно удивился, когда узнал, что он мне не родной?       Очевидно, Катя с Юлей знали, что наш биологический отец погиб давно, ещё за несколько месяцев до моего рождения, но мне не говорили. А мама вынуждена была искать себе пару, может быть даже и нехотя, потому что ей было трудно с тремя детьми на руках. Чуть погодя между ею и отчимом возникли даже какие-то чувства, но проверку временем они не прошли, что теперь также очевидно.       Мама не грустила, а за ней успокоился и я. Раз она весела и улыбчива, раз не вешает нос, то и мне хмурится нечего. А что касается того человека, которого я называл папой, то если он считает допустимым просто сбегать без единого объяснения, то и пошел бы он нахер — поступаю с другими так, как поступают со мной.       До начала первого семестра оставалось всего ничего, считанные дни, и мы со Стёпой наконец-то узнали, что и в самом деле окажемся в одной группе. Тогда-то я впервые начал замечать за мамой довольно странное поведение. Нет, «демон» в неё не вселялся, по потолку на четвереньках она не носилась, не блевала тугою струёй личинками и червями. Вообще ничего такого, из-за чего нужно тревогу бить. Но временами она просто замирала на месте, сладко жмурилась и тяжко дышала, обычно при этом хватаясь то за дверь, то опираясь на кухонный стол и тем самым показывая, как тяжко ей стоять.       Для сына видеть собственную мать, пышущую настолько очевидным наслаждением, мягко говоря, чертовски неловко. И первое время, каюсь, я даже подумал, что и у неё, как у той британки, о которой случалось читать, тоже «многооргазмность», или как там то состояние называлось. Типично ковырять ложкой кашу на завтрак и совсем не типично следить за тем, как родная мама едва не стонет от удовольствия — это то ещё приключение. Проверка на выдержку, испытание на стойкость.       Хотя, мне ли об этом беспокоиться? Мама не плачет, а радуется, и это самое важное, что должно беспокоить ребёнка, озадаченного состоянием родителя. Ей не больно? Ей не тоскливо? Вот и отлично. А всё остальное — не моё дело. Может быть… Может она с вибратором ходит в причинном месте? В конце концов, она взрослая женщина, у которой есть определённые потребности, по факту утоления которых она не обязана отчитываться ни перед кем. А то, что передо мной в таком состоянии замирает… Так это потому что доверяет без меры, очевидно же.       К своему стыду я всё же проверил её. Когда мать ушла в магазин за продуктами, я наскоро обыскал её комнату, о чём теперь безумно жалею, потому что не нашел ни вибраторов, ни чего-то подобного. Стало до ужаса стыдно от подозрений в адрес собственной матери. Теперь же, спустя время, стыдно вдвойне, потому как я бы в любом случае не смог бы ничего отыскать. Но тогда не понимал, в чем суть перемен в настроении мамы и решил понаблюдать за ней повнимательней.       Стёпа зачастил к нам в гости. С моими друзьями он уже познакомился, но особым товариществом меж ними не пахло. Сперва в спину, а очень скоро и прямо в лицо начали звать его не по имени, а просто фембоем. Думаю, они ему просто завидовали. Ведь я и сам испытывал некую зависть. Нет, я не мечтал также носить женские вещи, но этот парень… Всё же он непозволительно для парня женоподобен и привлекателен, что здорово выбивало из колеи моих ещё школьных друзей, с которыми мы продолжали общаться, потому как в колледже я не успел ни с кем толком познакомиться. А кто из нас, если на чистоту, не захотел бы родиться красивым. Стёпке вот повезло — даже как будто бы с перебором, — и так вышло, что я оказался на тот мих единственным, кого не смущал мужской пол и откровенно женская привлекательность Стёпы, которые уживались в нём странным образом.       Мама моя также была женщиной широкого кругозора, продвинутых взглядов и всегда радовалась визитам Стёпки. Без зазрения совести «сюсюкалась» с ним, что парень, в отличии от меня, стоически претерпевал. В один из таких визитов, затисканный и зацелованный в щёки до полубеспамятства, он также заметил странное состояние моей родительницы — она просто замерла в дверном проёме, схватилась за живот и, зажмурившись, глубоко дышала. При этом её губ не покидала счастливая улыбка.       Не заметить такое нельзя — она же стоит в нескольких метрах, — и Стёпа ожидаемо толкнул меня локтем. Молча кивнул в сторону «аномалии», будто бы спрашивая, что тут происходит. Я пожал плечами и вслух ответил, что сам ничерташеньки не понимаю. А когда друг принялся на меня шикать и сердито сверлить взглядом за то, что слишком громко говорю в такой момент — боже, какие же красивые и ясные у него глазищи! — я добавил, что родительница в такие моменты как токующий тетерев — ничего не замечает вокруг. Маманя опомнилась спустя пару секун и, томно вздыхая, переспросила, о чём я говорил, подтверждая догадку про глухарей.       — Ма, у нас сок томатный остался ещё? — нашелся я с контр-вопросом. — Степан его любит.       Стёпа молча вытаращился на меня — томатный он, кажется, ненавидел, — но сказанного уже не воротишь. Впрочем, сока не нашлось — мама вздохнула и покачала головой:       — Кончился… — она подошла к нам и ладонями мягко обхватила жующего Стёпку за щеки, по-хомячьи набитые печеньем. — Но для такой булочки что-нибудь придумаем.       Степан поимел крайне уморительный вид: этакий испуганный симпатичный хомяк, который не понимает, чего от него надобно. Сладкое парень безумно любил, как я уже успел выяснить, и по секрету мне одному как-то признавался, что от мучного у него задница растёт, как на дрожжах. По его же словам обычно он сдерживается, но при мне почему-то лопает сдобу за обе щеки. Потому что я знаю его вроде как изнутри, а не только снаружи и ко мне доверие полное?        Я озвучил эту мысль. Степан залился румянцем. Значит мысль верная.       — Да ладно тебе, — я усмехнулся. — Можно подумать не насмотрелся на твою задницу на пляже.       — Так и знал, что ты смотрел!       — Ну, это!.. Я ж не про то… Нормальная у тебя задница… короче, бля, жри давай и не выдумывай тут всякого!       Стёпа заухмылялся с набитым ртом и потянул тарелку с печеньем к себе.       — Если в джинсы не в лезу — ты будешь виноват, — хихикал он.       — Ага, юбку тебе подарю, — хмыкнул я. — Фембои юбки носят?       — Не-а… Ну, я юбки не люблю.              Мама собралась в магазин, а мы остались одни, переглядываясь. Предвосхищая вопрос, я лишь покачал головой:       — Мужик, даже не спрашивай про неё — сам ничего не понимаю.       Стёпа, набравший было воздуху, дабы исторгнуть реплику крайнего непонимания, промолчал, размышляя. Снова толкнул меня:       — Слушай, Сань…       — Ну?       — Ты только не обижайся…       — Да пока ж вроде не на что. Говори давай.       — Ну, это… Может мама твоя того… беременная?       Я чуть не подскочил от досады:       «Блин, а и правда ведь!»       И торопливый развод, и странное её поведение — всё как будто вполне сходится. Наверняка не знаю — у меня-то и девушки никогда не было, — но бестактная наша Катюха в своё время уж так откровенно любила пошутить про «менструху» и это вот всё, что временами мне начинало казаться, что про ПМС я знаю даже больше, чем мои сверстницы.       Предположение Стёпы мне показалось разумным, хотя на том разговор про странное поведение мамы и окончился. Мы перешли на другую тему, обсуждая грядущую студенческую жизнь… А вот вечером я снова вспомнил о теории беременности и хотя и стеснялся спросить у мамы о таком — «захочет — сама расскажет», — но любопытство жутко грызло и не понаблюдать за ней не было никаких сил.