Твоя тень, моя жизнь

Питер замирает между террасой и гостиной пентхауса. Где-то внизу ревут клаксоны загребущих таксистов; упрямая скорая играет наперегонки с полицией до очередного места аварии; дождевые кляксы на окнах усиливают беспокойный гул Нью-Йорка, но внутри дома стоит оглушительная, седая тишина. Тело вспыхивает от тупой боли в правом боку, и на секунду Питеру кажется, что он сейчас упадёт, так и не зайдя внутрь. Минута слабости проходит почти сразу. Питер цепляется дрожащей рукой за балконную дверь в поисках безмолвной поддержки: ему удаётся устоять на ногах. Закрывает глаза, делает глубокий-глубокий вдох и роняет голову вниз, не в силах бороться с этой чувственной квинтэссенцией. Ощущения. Дом полон старых ощущений, низкого смеха и утренних улыбок. Знакомый аромат больше неуловим, но Питер все равно различает шлейф его терпких отголосков. Потребность играет слишком значимую роль, чтобы идти наперекор себе. Она императивна и безусловна. Это как рефлекс, твёрдое правило старожил — первым делом играть в прятки с запахами. Когнитивный маршрут знаком. Питер не хочет отвечать на вопрос, самообман ли это. Его сходство с собакой Павлова слишком красноречиво. Питер ловит себя на мысли, что ему не нравится такое сравнение, но выбирать не приходится. Правда в том, что стоит ему оказаться дома, как все его разрозненные чувства превращаются в приёмные высоковольтные мачты, нацеленные лишь на один сигнал. Сегодня был совершенно отвратный день. Сегодня его приз — призрачные металл и хвоя. Сегодня Питер в выигрыше. Так кому какое дело до завтрашнего дня? Вероятно, причина в погоде. Нежданная изморось и её резкий контраст с замшелой сухостью осени обостряют чувства больше обычного. Даже здесь, на сотом этаже этого бетонного заповедника. Несмотря на проливной дождь, костюм Питера едва влажный. В своё время Тони впихнул в него много наворотов, включая сотни незаметных маячков и гидрофобное покрытие. Знание, что это было сделано руками Тони, всегда создавало у Питера ощущение безопасности. Раньше он беззаботно отпускал в сторону Тони нелепые шутки и критиковал его паранойю, но сейчас… сейчас он ощущает лишь сумрачную благодарность. Питер минует двери, оказываясь внутри просторной гостиной, устало стягивает маску и бросает её куда-то между подушек на диване. В помещении работает лишь пара настенных абажуров, которые едва-едва разбавляют осенний сумрак. Каждая деталь знакома до мелочей, почти половину из них они выбирали вместе, ведь Тони был достаточно благосклонен, доверив Питеру это тонкое искусство — декорирование. На секунду его снова ослепляет вспышка белоснежной боли. Питер замирает возле камина, неосознанно жмуря глаза и дыша сквозь стиснутые зубы. Физическая боль, какая бы она ни была, чувствуется иначе душевной, лучше, привычнее. Он морщится, придерживая рукой правый бок и бросает взгляд на место ушиба, скрытое под костюмом. Оно нещадно ноет, ведь всего двадцать минут назад в Питера врезался двухтонный пикап. Больно, но жить можно. Так всегда бывает, когда тебе ломают пару рёбер и превращают внутренности в кисель. Поднимаясь вверх по лестнице, он слышит знакомый мотив Metalliса. Его мутит, и на спине внезапно выступает пот. Питер думает, что это из-за травмы. Он замирает на третьей ступеньке, крепче цепляясь пальцами за перила, словно ещё секунда — и он упадёт. Но ноги остаются накрепко привинченными к полу, словно вместо пальцев у него жидкие гвозди. — Пятница, где Тони? — хрипло спрашивает Питер, хотя знает ответ. Он поднимает голову вверх, смотря в равнодушный глазок Пятницы над потолком. Незримый холодок, исходящий от неё, остужает влажную кожу шеи. Она медлит несколько секунд. Питер знает, о чём она думает. — Мист… — Пятница прерывает себя на полуслове, будто живая, а затем сухо продолжает: — Он в мастерской. Питер поджимает губы, не переставая придерживать бок. Игнорировать Пятницу с каждым месяцем становится всё проще. Это как с зубной болью — ты терпишь и терпишь до самого конца. Ему совсем не хочется знать, когда же, наконец, прорвёт плотину. Он уверен, что ждать осталось недолго. Ещё секунду он ощущает на себе пристальный взгляд Пятницы, а затем отмахивается от её липкого недовольства и продолжает идти. Шаги сегодня тяжёлые, громоздкие, но это ничего… так бывает не всегда. С каждым движением боль притупляется, да и к тому же, его подбадривает мысль, что сейчас он увидит Тони. Ведь Тони лучшее лекарство. Дверь мастерской распахивается перед ним в молчаливом приглашении. Первое, что видит Питер, это застигнутого врасплох Дубину, комично замершего посреди стоек с компьютерами. Он выглядит так, словно его застукали на месте преступления: перепуган до чёртиков, и в щупе зажата металлическая кисть одного из Mark. Вероятно, Тони третировал его последние часы, заставляя быть на побегушках и наделяя идиотскими поручениями. Это в стиле Тони. Дубина секунду стоит без движения, а затем изгибает щуп под неудобным углом, словно любопытный щенок, и несколько секунд смотрит на Питера. Проходит всего пара мгновений, прежде чем он издает удивлённо-приглушённый писк, замечая, наконец, бледное лицо и капельки пота на висках Питера. Вообще-то, хочет сказать Питер, он едва не выплюнул свой скудный ужин на идеально отполированные ступеньки секунду назад и у него совершенно точно внутреннее кровотечение. Так что выглядеть болезненно он имеет полное право, чёрт возьми. Питер улыбается краешком губ, машет рукой Дубине и медленно устремляется к небольшой зоне отдыха, где стоят кофейные столы и парочка небольших кушеток. Он тяжело падает на подушки, устало выдыхая. Оказывается, Питер чертовски вымотался. Тони нигде не видать, но это вопрос времени, когда он вынырнет из своей конуры железяк и химикатов. Сонливость накатывает так быстро, что Питер даже не успевает заметить, как начинает засыпать. Он знает, что ещё слишком рано, поэтому борется изо всех сил, ожидая, когда его одиночество скрасит тот, ради кого он поднялся на верхний этаж пентхауса. — Сколько рёбер на этот раз? — раздаётся обманчиво-мягкий голос откуда-то позади. Питер вздрагивает, избавляясь от сна, и оборачивается, замечая за спинкой дивана Тони. Сердце щемит от одного взгляда на него, и он не в силах сдержать преданную, усталую улыбку. Чуть прищуривается, давая понять, что он рад его видеть и совсем не держит зла на то, что Тони не стал дожидаться его в гостиной. Приятно смотреть на него, думает Питер. Приятно знать, что он всё ещё здесь. Питеру достаточно просто ощущать его присутствие, знать, что он не один — и всё снова в порядке. Тони выглядит слегка растрёпанным: волосы разбросаны в творческом беспорядке, борода чуть примята, а футболка переливается разноцветными пятнами из-за машинного масла. Он всегда выглядит одинаково. Бронзовая кожа слегка блестит под яркими лампочками мастерской, делая его силуэт похожим на мираж. — Три или пять, — тянет Питер, не в силах отвести от него взгляд. — Я думаю. — Сущий пустяк для тебя, я прав? — с могильной серьёзностью выдаёт Тони и медленно движется к нему по дуге, огибая диван. Он хмурит лоб, выглядя недовольным. — Мелочь, — Питер несколько секунд преследует его взглядом, а затем разворачивается и сползает вниз по дивану, укладывая голову на спинку. Тони шумно выдыхает, складывая руки на груди, и останавливается напротив него: — Питер, мы, кажется, уже… — Бога ради, — раздражённо бормочет Питер, закатывая глаза. — Не начинай снова. — Что? — прищуривается Тони, сердито вскидывая плечи. — Очередной разговор о твоём безрассудном поведении? Прости, если что-то упускаю, но, кажется, плодов мои наставительные беседы так и не принесли. А группу поддержки ты игнор… — Тони, — Питер устало моргает, стараясь придать своему голосу безразличие, и отталкивается от спинки дивана, чтобы снять верхнюю часть костюма. Ему нужно чем-нибудь занять себя, чтобы руки не начали дрожать, как это часто бывает в последнее время. — Мы уже говорили об этом. Хватит. Тони стоит без движения, ни капли не впечатлённый, наблюдая, как Питер старательно хмурится, выскальзывая из рукавов. Костюм скомкан в области талии. Питер опускает взгляд на свой бок, чтобы оценить ущерб, и недовольно морщит лоб. Синяк внушительный — он начинается от самой груди и заканчивается в области правого подреберья. Такие обычно сходят за день-два. Тони точно будет ворчать минимум неделю. Питер вздыхает, понимая, что без разговора всё-таки не обойтись: он не хочет и дальше видеть это недовольное лицо. — Слушай, я знаю, как это выглядит со стороны… — Я сомневаюсь, — холодно обрывает его Тони. — На тебе живого места нет, Питер. — Не драматизируй, — говорит Питер, скептично кривя губами. Тони вскидывает бровь, не оценив ответ: — Тогда разденься полностью и убеди меня в обратном. — А вам лишь бы залезть ко мне в штаны, мистер Старк, — ухмыляется Питер, хотя со стороны его мимика скорее напоминает предсмертные судороги. — Дзинь, дзинь, дзинь, — прохладно тянет Тони, мрачноватым движением поджимая губы, — кажется, у нас победитель. Всё было бы гораздо проще, если бы Тони просто закрыл эту тему. — Слушай, — Питер чешет большим пальцем бровь, а затем сгибается и упирается локтями в колени, смотря на Тони исподлобья, — тебе не стоит переживать. Ты знаешь, на мне всё заживает в мгновение ока. Тони не сдаётся. На миг в его глазах вспыхивает осуждающий огонёк, но затем его лицо смягчается. Он крепче обхватывает себя за локти, тяжело выдыхая: — Ты должен позволить мне быть рядом, когда… Быть рядом. Питер чувствует болезненный, злой холод, пронзающий его от пяток до загривка. Он поджимает губы, чувствуя скрежет собственных зубов. Его взгляд устремлён куда-то в пол, но Питер ничего не видит перед собой, вспоминая все их прошлые миссии и то, как присутствие Тони рядом влияло на него. Это реакция почти инстинктивна. Разговоров, подобных этому, было слишком много, но каждый раз происходит то же самое — Питер деревенеет. Это в прошлом, напоминает он себе. Теперь он заядлый одиночка. Даже Мстителей не подпускает ближе пушечного выстрела. Ну, тех, кто остался. Перспектива снова слышать то, что он не хочет, заставляет его осунуться и предупреждающе сверкнуть глазами: — Ты знаешь, что нельзя, — безэмоционально говорит он, чувствуя и боль, и ужас, и усталость разом. — Чёрт бы тебя побрал, малыш… — раздражённо выдыхает Тони, не двигаясь с места. Его взгляд скользит по синякам на теле Питера, и он сочувственно хмурит брови. Питер видит по его глазам, что он готов спорить, что у него ещё есть, что сказать, но затем его взгляд меняется, он тяжело вздыхает, признавая поражение, и говорит, изгибая бровь: — Не меньше шести. Несколько секунд Питер сидит молча, стараясь понять, о чём именно говорит Тони. Лёгкий намёк на веселье в чужом голосе заставляет его прокрутить разговор на пару реплик назад. Питер хмыкает, чувствуя, как его тело снова расслабляется. — Хочешь сделать ставку? — с азартом усмехается он. — Поспорить, кто прав? — Идея с домашним рентгеном больше не кажется тебе нелепой, да? Я так и знал, что ты рано или поздно согласишься, — самодовольно прищуривается Тони. — Уверен, что я смог бы вытянуть из тебя не меньше шести сотен. По сто баксов за ребро. — Рентген? — хмыкает Питер себе под нос, осторожно прощупывая пальцами самые болезненные точки на боку. Он шипит сквозь зубы, а когда приступ боли проходит, добавляет: — Чтобы ты сходил с ума от беспокойства больше обычного? Нет уж. Спасибо. Тони недовольно качает головой, но решает воздержаться от продолжения спора. Вместо этого, он молча машет Дубине, давая немую команду действовать. Тот тут же роняет руку Mark на пол с громким треском — на что Питер неприятно жмурится, — а затем устремляется к мини-холодильнику, чтобы взять лёд. Конечно, по пути задев все возможные углы — но у Питера это лишь вызывает умилённую улыбку. Тони красноречиво закатывает глаза к самому потолку: — Нужно будет… — … подкрутить ему шестерёнки, — заканчивает Питер и смотрит на Тони, дёргая уголком рта. Тот изгибает бровь, по-прежнему не двигаясь с места. Дубина оказывается перед Питером меньше, чем через минуту. Тони не отрывает от них взгляд; смотрит, словно полководец, готовящийся раздавать ещё больше команд. Дубина отдаёт Питеру мешок со льдом и полотенце, выглядя так, будто только и ждёт, пока его попросят помочь. Он слишком предан для простого робота. — Спасибо, малыш, — вместо просьбы о помощи выдыхает Питер, забирая лёд и оборачивая его в ткань, — иди, подоставай пока Лапу-Растяпу. — И чтобы никаких пенных вечеринок, — строго выдаёт Тони, пристально смотря на Дубину, вздрогнувшего от приказного тона. — Я узнаю. И сделаю из тебя кофемолку. — Кофемолка была на прошлой неделе, — благосклонно подсказывает Питер. — Тогда вакуумный пылесос. — Он был… — Может, лучше поможешь? — хмурится Тони, переводя на него взгляд. — Критика не облегчает задачу. Питер улыбается и смотрит на Дубину, не сдвинувшегося с места: — Вперёд, малыш, — говорит он, ободряюще улыбаясь роботу. Тот, наконец, начинает двигаться, устремляясь в другую часть мастерской: — Железный дровосек сегодня не в духе. — И чья эта вина? — пытливо дёргает бровью Тони. Питер оставляет его вопрос без ответа, опуская взгляд на свои синяки. Холод обжигает, когда он прижимает лёд к переломанным рёбрам. Питер прерывисто выдыхает, стараясь сдержать вымученный стон. Это отрезвляет. Тони, наконец, делает несколько шагов в его направлении, медленно садясь на кофейный столик напротив Питера. Вблизи он выглядит ещё красивее, пусть Питер и видел его лицо уже тысячи раз. Он так сильно любит Тони, что ему больно. Дыхание перехватывает почти рефлекторно. Сердце снова сбивается с ритма, стоит ему разглядеть знакомые искорки в глазах и лучики морщинок. И плевать, что сейчас они не такие, как раньше. — Сильно болит? — спрашивает Тони, смотря, как Питер прижимает мешок со льдом к ушибленному боку. Он сочувственно сводит брови вместе, видя отпечатки боли на лице Питера. — Забудь мой вопрос. Выглядит паршиво. — Словно комариный укус, — выдыхает Питер, а затем тихо шипит, ощущая укол боли в области печени. — Совсем не больно, ви… Чёрт! Тони упирается локтями в колени, сцепляя руки в замок, и понуро опускает голову. Его плечи не подвижны — как и весь он. Питер хочет коснуться его, но не делает этого — это стоит ему огромных усилий. — Детка, ты должен быть осторожнее, — снова говорит Тони, поднимая на него усталый, печальный взгляд. — Тебе не стоит подставляться. В этом городе по супергерою на квадратный фут, оставь работу для других. — Я знаю, — тихо говорит Питер, не желая видеть боль на его лице. — Я буду осторожнее, обещаю. — Правда? — резкая перемена в голосе Тони ощущается как пощёчина: он переходит на осуждающий тон. Последнее, что сейчас хочет Питер, это оправдываться за то, что он одолел очередного придурка с манией величия. — Потому что за последние месяцы я увидел уже сотни оттенков твоих синяков. Занимательная палитра, кстати говоря. Айвазовский бы оценил. — Тони… — вымученно тянет Питер, не желая, чтобы он продолжал. Он опускает глаза на место ушиба, неодобрительно качая головой — это его немая просьба оставить всё как есть. — Я знаю, почему ты это делаешь, — настаивает Тони, понижая голос на пару децибел. Питер снова смотрит на него и видит, как он склоняется ближе, переходя на доверительно-осторожный тон: — Знаю, почему ты ведёшь себя безрассудно. Это не… — его голос прерывается на краткий миг, но затем он снова берёт себя в руки и ровно говорит: — Это ничего не исправит. Питер замирает на месте, чувствуя, как замедляется дыхание: — Не продолжай, — почти беззвучно шепчет он, уводя взгляд в безопасное место — куда-то над плечом Тони. — Серьёзно. Не надо. Лицо Тони искажается от боли, но он всё равно говорит: — Питер, так не может больше продолжаться. И я не… — он сглатывает, подбирая слова. — Не про твои ночные рандеву с громилами в этом чёртовом Готэм-сити. — Тони, пожалуйста, — с едва различимой мольбой шепчет Питер, чувствуя, как начинают щипать глаза. У него перехватывает дыхание от осознания, к чему ведёт Тони. Он не хочет это слышать. Не сегодня, не в этот день. — Мне это нужно. Всё… это. Это помогает мне, понимаешь? Знаешь, что-то вроде терапии. Тони тихо выдыхает куда-то в сторону, качая головой: — Глупее оправдания я ещё не слышал, — недовольно заключает он, взъерошивая волосы. — Это не терапия, Питер. Это походит на попытки наказ… — Что ты хочешь от меня услышать? — вспыхивает Питер, откладывая пакет со льдом. Его голос дрожит. Чёрт, у него действительно дрожит голос. Он всегда выдаёт его, стоит Питеру начать спорить с тем, с чем спорить бессмысленно. Но он упрям почти так же, как Тони. — Я… — Нет, Тони, — Питер качает головой, чувствуя, как дрожь переходит на его руки. Он сжимает кулаки. — Что ты хочешь от меня услышать? — его голос становится холодным и острым, и Питер чувствует, как ощетинивается его кожа, желая защитить хрупкие внутренности. Боль перманентная, но в моменты разговоров, подобных этим, она почти нестерпима: — Что мне жаль, что я пострадал? Мне жаль. Что я больше не буду рисковать? Я буду, это моя работа, чёрт побери. Хватит искать в этом двойное дно. Его нет, Тони. Просто поверь: всё под контролем. Тони не верит, но знание, что в этом вопросе у него нет козырей, — больше нет, — заставляет его придержать аргументы. Он бегло облизывает нижнюю губу, тяжело сглатывая. Его взгляд мутнеет, лицо превращается в онемевшую маску, и сам он словно начинает рябить по краям, подобно призраку. — Я всегда любил тебя, ты же знаешь? — устало выдыхает он спустя минуту молчания, и Питер прикусывает себя за внутреннюю часть губы. И я. — Я полюбил тебя с нашей первой встречи. С первого взгляда. Это всегда было за гранью материального, физического и… что уж там, социально приемлемого, малыш. Нет ничего в этом мире, что заставило бы меня разлюбить тебя. И если ты любишь меня, ты поймёшь, что я пытаюсь до тебя донести. Видеть твою боль — это значит чувствовать её самому. Ты понимаешь? Питер не хочет понимать — он и не должен, на самом деле, — потому что Тони лжёт самому себе. Он никогда не поймёт то, что с ним происходит. Никогда не узнает, какого это. Осознавать это — мучительно, и, если бы Тони не напоминал ему об этом после каждой неудачной миссии, возможно, Питер научился бы с этим жить. Тело предаёт Питера, когда он с болезненной злобой поджимает губы и смотрит на Тони, судорожно дыша носом. Его взгляд осуждающий. Питер не хочет смотреть на него таким взглядом, потому что Тони не виноват — вообще ни в чем, — но сдержать малодушную обиду не в силах. Тело выдаёт его с потрохами, даже когда мозг старается взять ситуацию под контроль, даже когда он приказывает себе держаться, взять себя в руки и быть сильным. Его тело… оно слишком соскучилось по чему-то, кроме синяков. Тони поднимает руку, и Питер пропускает вдох. Знакомые пальцы едва заметно подрагивают: кожа на них словно прозрачная, без чёткого контура мозаики на подушечках. Вероятно, дело в том, что Питер плохо видит из-за пелены слёз, да и не важно. Всё кругом мутное, словно в туманной дымке. Нет ни резкости, ни цветов, ни запаха. Уже, кажется, вечность. Рука Тони замирает в паре дюймов от лица Питера, и он чувствует это призрачное прикосновение, ощущает шероховатость тысячи шрамов, улавливает их обманчивую жёсткость, которая при должном нажатии превращается в душераздирающую нежность. Так просто — наклониться в ответ, чтобы всё кругом снова стало хорошо, как в сказке. Но он сдерживается, замирая на месте. Он знает, что не получит то, чего хочет. — Ты не можешь больше рисковать! Я не позволю, чёрт побери! — кричит Тони, сжимая своё запястье во второй руке. Он взбешён. Они стоят в паре футов друг от друга посреди гостиной Тони, но у Питера такое чувство, будто между ними пропасть. — Ты вообще в своём уме?! Как ты мог так глупо подставиться, Питер?! Я бы справился, мать твою! Лицо Тони искажено чем-то средним между ужасом и злостью; его грудь раздаётся от стремительных вдохов, и каждый раз, когда он выпускает разгорячённый воздух, его ноздри раздуваются от жгучего порыва. — Какое тебе дело до этого, а? Или ты забыл, что значит работать в команде? — не остаётся в долгу Питер, с вызовом смотря на Тони. Тот сжимает челюсти, и от очевидной злости у него проступают желваки. — И не говори мне про свою ответственность перед маленьким и нелепым Питером Паркером! Даже не смей снова нести эту чушь! Эти оправдания больше не сработают! Оба в первобытном гневе. Слонов в комнате не сосчитать, но ощутить тяжесть недосказанности легче лёгкого — Тони и Питер продолжают бродить где-то на периферии. Они только вернулись с миссии, где случилось то, что обычно случается, когда Питер выключает мозг и начинает действовать сердцем. Он подставился, защищая Тони, и чуть не пострадал. Всё обошлось, но, судя по реакции напротив, последствия всё равно настигли его. Да, возможно, он действовал необдуманно, но Питер отказывается жить с мыслью, что он не сделал бы всё возможное, чтобы спасти Тони. Тони ощетинивается, его спина выпрямляется и превращается в идеальную прямую линию, словно вместо позвоночника у него остроконечная рапира. Он опускает руки и сжимает кулаки. Глаза свирепые, сам он взбешён до чёртиков, но где-то на самом дне — между дрожанием его голоса и блеском ресниц — различима бесконечная, грозовая усталость. И страх. — Если не хочешь слушать про ответственность, прекрати вести себя как беспечный идиот! — рычит Тони, делая шаг навстречу. — Сколько ещё ты собираешься рисковать, прежде, чем всё это плохо кончится? Тебе что, нет никакого дела до своих друзей? До Мэй? Что будет с ней, когда ты пострадаешь, Питер? — Хватит, — цедит Питер сквозь стиснутые зубы, делая шаг к нему и указывая на него пальцем. — Ты больше не имеешь права прикрываться Мэй, чёрт побери! Мне двадцать два, Тони! Я уже вырос! Даже она смирилась с тем, что каждая моя миссия сопряжена с риском, так почему ты не можешь? На миг время останавливается. В глазах Тони что-то вспыхивает, и он поспешно уводит взгляд, тушуясь под силой последних слов. — Так я и знал, — хрипит Питер, сжимая челюсти. Тони зло облизывает губы, а затем невесело смеётся, отводя взгляд в сторону. Взъерошивает волосы, не говоря ни слова. Он упрямо не смотрит на Питера, словно только так сможет сдержаться и не сказать то, что они оба и так знают. Они — и чёртовы слоны в этой комнате. — Можешь вообще ничего не говорить, — разводит руками Питер, видя, как Тони снова переводит на него нечитаемый взгляд. — Плевать. Молчи. Как делал это последние полгода. Знаешь, я привык, — он поднимает руки ладонями вперёд, признавая капитуляцию. — Ты можешь молчать. Тебе стоит молчать. Но не смей мне лгать о чёртовой ответственности. Тони действительно… самоустранился. Последние шесть месяцев после того, как Питер окончил MIT и вернулся в Нью-Йорк, Тони только и делал, что избегал его. Сначала были попытки как-то наладить всё, починить то, что казалось крепким и устойчивым, вернуть их дружбу в прежнее русло, но Тони продолжал упрямиться, продолжал отнекиваться и искать отговорки. И обида внутри Питера росла с каждым днём, потому что всё, чего он хотел после этих четырех лет — это быть рядом с ним. В том статусе, в каком бы Тони позволил. Но вместо этого — получил ничего. — Я такой же член команды, как и все остальные, Тони, — выдыхает Питер, чувствуя, как злость отпускает его. Он крепко сжимает в руке маску, избавляясь от дрожи. — Я знаю… То есть… Я понял. Я понял, что приношу тебе неудобства, смирился с тем, что ты устал от меня, раз решил оборвать все связи… — его голос содрогается от кома в горле, обида обжигает так сильно, что у него начинают слезиться глаза. — Но это мой долг. Моя обязанность. Я бы не мог поступить иначе. Тони ничего не говорит, и Питер расценивает это как пинок под зад — немая просьба убраться подальше. Он ещё раз крепко сжимает маску в руке, опуская на неё пустой взгляд, а затем вздыхает и говорит с тоскливой улыбкой: — Мне жаль, что моё желание спасти твою жизнь — проблема для тебя. Но ты либо смиришься с этим, либо каждый раз мы будем возвращаться к этому разговору, — Питер на секунду задерживает дыхание, а затем набирает побольше воздуха и говорит, смотря на Тони, замершего в осторожном ожидании: — Я никому и никогда не позволю причинить тебе вред. Для меня твоя жизнь важнее моей собст… — Пит, — выдыхает Тони, в шоке распахивая глаза. Питер поджимает губы, но ничего не говорит. Главное — уже сказано. Вместо слов, он едва заметно кивает, разворачивается и успевает сделать пару шагов в сторону террасы, прежде чем слышит хриплое и болезненно искреннее за своей спиной: — Кажется, я влюблён в тебя, малыш. Питер замирает на месте, чувствуя, как слабеет его тело и немеют ноги. Он перестаёт дышать, забывая, как это — делать вдох. Голова идёт кругом, и он не может взять себя в руки, чтобы хотя бы посмотреть на Тони. Увидеть его лицо. Маска падает куда-то на пол, но ему нет никакого дела до этого. Все его мысли, словно зацикленное радио: «Влюблён в тебя… Влюблён в тебя… Влюблён…» — Будет лучше если ты обернёшься, — говорит Тони. — Тогда у меня хотя бы будет шанс скомпрометировать себя лицом к лицу. По крайней мере, это лишит меня сомнений о том, какой же была твоя реакция на самое нелепое признание в мире. Питер не двигается с места. Не может. Тело словно чужое, и, даже если бы он смог обернуться, что… что бы он там увидел? Мог ли Тони шутить? Мог ли он… Сзади раздаются стремительные шаги, и Питер судорожно закрывает глаза, стараясь не потерять сознание. — Малыш, ну же, — раздаётся голос Тони у самого уха, и Питер испускает прерывистый вдох, инстинктивно отклоняясь назад, пока не ощущает тепло чужой груди. Оно приветливо. Его словно бьёт током, интенсивность его чувств превышает всякие границы. Он не прикасался к Тони уже… вечность? А так?.. Никогда. — Мне нужно знать, что ты думаешь об этом. Рука Тони находит руку Питера, опущенную вдоль бедра. Их пальцы переплетаются, находя идеальную комбинацию пазлов. Дыхание у уха становится горячее, ощущение чужого тела позади опьяняет, и всё, чего хочет Питер, чтобы всё это оказалось правдой. — Повтори, — шепчет Питер, сглатывая ком. Тони кладёт вторую руку ему на талию, а затем обвивает живот Питера, прижимая его к себе ближе. Чужие губы прижимаются к нежной коже шеи, касание его носа заставляет Питера выгнуться. — Повтори… И Тони повторяет. Тони вздыхает, роняет руку, так и не коснувшись его, и резко встаёт со столика, прикрывая рот ладонью. Он становится спиной к Питеру: его плечи нервозно подрагивают, выразительный изгиб мышц вздыблен и напряжён. Лица Тони не видать. Питер тоскливо хмыкает и грубоватым движением вытирает слёзы с лица. Когда он успел заплакать? — У нас сегодня годовщина свадьбы, — хрипло говорит он спустя минуту. — Три года. Тони оборачивается и несколько секунд смотрит на него с нечитаемым выражением лица. На секунду Питеру кажется, что там клубится смесь бездонный тоски и заботы, но Тони тут же умело это скрывает за горделивой маской. Затем он переводит взгляд и машет рукой куда-то в сторону. Питер следит за направлением его руки и видит, что на одном из столов стоит тарелка с едой из местного ресторанчика, а рядом — бокал с красным вином. На идеальном покрытии есть пара царапин, вероятно, из-за того, что официантом был Дубина. Один из углов стола сколот, и Питер готов поставить почку на то, что это тоже дело рук незадачливого робота. Порция всего одна. Питер пропускает вдох и роняет голову между плеч, тихо посмеиваясь. Глупо было думать, что Тони забыл. Только не он. Смех, может, и настоящий, но от него чертовски горчит на душе. Глаза снова заволакивает раздражающая пелена, и Питеру требуется несколько секунд и пара глубоких вдохов, чтобы избавиться от неё. — Поужинал без меня? — с улыбкой выдыхает Питер, снова поднимая взгляд на Тони. — Как предсказуемо, мистер Старк. — Ты задержался, — дёргает плечами Тони, тоже улыбаясь. — Паста объедение, кстати говоря. — Цена завышена, — со знающим видом говорит Питер. — В другом месте она бы стоила не больше сотни. — Центр Нью-Йорка, малыш. Здесь свой круговорот денег. Тони улыбается, говоря это. Питер улыбается в ответ, но его резервы почти на исходе. Он улыбается — и ощущает пустоту. Питер устал. Питер измотан, выпотрошен, словно тушка неудачливого зверька. У него болит каждый дюйм тела, зудят волосы, щиплют веки и пылает кожа. Он чувствует на своих плечах вес последних месяцев, ощущает их груз на груди, не дающий полноценно дышать, думать, чувствовать, и ничего — совершенно, абсолютно ничего — не может с этим сделать. Уже слишком поздно. Он встаёт с дивана, бросая взгляд на ужин, который устроил для него Тони. Аппетита, как и желания бодрствовать больше нет. Иногда у него складывается ощущение, что он просто ждёт, когда последние силы исчерпают сами себя. Что было бы потом? Вопрос, который уже давно не отпускает его. — Ты не собираешься?.. — Тони хмурится, видя, как Питер неспешно покидает зону отдыха, направляясь к выходу. — Прости, родной, я не голоден, — устало выдыхает он. — Детка, тебе стоит поесть, ты же знаешь, — настаивает Тони, преграждая ему путь каким-то рваным, механическим движением. — Без еды процесс регенерации затянется. — Плевать, — выдыхает Питер, привычно обходя его, чтобы не задеть. — Мне нужен горячий душ и крепкий сон. На секунду в мастерской повисает вязкая тишина, а затем Тони за его спиной понижает голос и говорит: — Составить тебе компанию? Питер замирает на месте. Воспоминания о каждой их близости вспыхивают так быстро, что у него начинает гореть лицо и кружиться голова. В груди что-то сжимается, стискивает его лёгкие, и на миг он забывает, как дышать. Желание ощутить Тони рядом нестерпимо, требовательно — оно буквально обжигает. Но он слишком хорошо знает Тони. Тот бы никогда не позволил прикоснуться к Питеру, когда он в таком состояние. Это бы означало причинить ему вред, сделать больно, пусть и ненамеренно. Тони никогда бы так не поступил. — Не задерживайся, — подыгрывает Питер и выходит из мастерской. Странное чувство. Десять минут назад он отдал бы все, чтобы увидеть Тони, просто поговорить с ним, но сейчас, оставив его одного, в мастерской, Питер лишь чувствует, как невидимые тиски, до этого сжимавшие его искалеченное тело, распускаются, словно увядшие стебли лиан, и дают, наконец, сделать полноценный вдох. Питер спускается по лестнице, снова оказываясь в гостиной. Он уже готов двигаться дальше, чтобы, наконец, упасть лицом в подушку и забыться беспокойным сном, но что-то его останавливает. Взгляд цепляется за два обручальных кольца из белого золота, лежащих на полке над камином. Он сокращает расстояние, замирая напротив. Что-то болезненное, загнанное в самые глубокие глубины панически щемится ещё дальше, в угол. Оно не хочет чувствовать это. Оно боится чувствовать это. Кольца выглядят странно забытыми. Рядом стоит свадебная фотография трёхлетней давности, сделанная в Греции. Толстый слой пыли обедняет блеск металла, скрадывает краски на снимке, но Питер всё равно чувствует мучительное тепло ностальгии. Осень две тысячи двадцать пятого. Он и Тони стоят у свадебной арки на берегу Эгейского моря в вельветовых отблесках тёплого заката. Странно, как эта, казалось бы, совершенно обычная фотография — ведь подобных ей сотни в свадебном альбоме, — каждый раз магнитом перетягивает всё внимание на себя. Возможно, дело в искренней, совершенно счастливой улыбке Питера, или, возможно, дело в том, что из всего самого красивого на этом снимке — Тони смотрит лишь на него. На Питера. — Я уверен, что Хэппи сейчас плачет. Это нормально, что он плачет или ему что-то попало в глаз? Люди часто плачут на свадьбах? — едва различимо бормочет Тони, пока преподобный разглагольствует о святости брака в паре футов от них. — Тони, — предупреждающе шепчет Питер, сдерживаясь, чтобы не наступить ему на ботинок. Они стоят друг напротив друга, ощущая на себе несколько десятков пар глаз. — Нет, ты видел его глаза? — продолжает Тони и едва заметно наклоняется вперёд, невпечатлённый реакцией Питера. Голос преподобного становится громче и недовольнее — это не к добру. — Они красные и мокрые. Серьёзно, Пит, он размяк. Хэппи и раньше отличался слабостью к сантиментам, но чтобы оплакивать мою холостяцкую жизнь… Питер закатывает глаза: — Уверен, он оплакивает моё светлое будущее, зная, за кого я выхожу замуж. Тони дёргает уголком рта, щуря взгляд: — Ведите себя прилично, мистер Паркер, — выпрямляется он, вздёргивая подбородок. — На свадьбах принято слушать, а не молоть языком. Иронично, что это говорит Тони. — Ещё пару минут, — шепчет Питер, прикусывая губу. — До конца жуткой проповеди группи Иисуса? — усмехается Тони. «До того, как я перестану быть мистером Паркером», — хочет сказать он, но не успевает. Внезапно раздаётся недовольное покашливание, и Питер переводит виноватый взгляд на священника. Тот выглядит хмуро, всем своим видом демонстрируя, что последняя реплика Тони не прошла мимо его ушей. — Простите, — краснея, говорит Питер и предостерегающе смотрит на Тони, который стоит напротив него со зловредной улыбкой. — У него дурные манеры, преподобный. Тот хмурится ещё больше. Среди гостей раздаются удивлённые перешёптывания: судя по всему, враз похолодевший голос священника заметили всё. — Мило, — хмыкает Тони, а затем добавляет, строя задумчивое выражение лица: — Я правда создаю такое впечатление? Мать всегда говорила, что я довольно обаятелен. Нет, он совершенно точно неисправим, думает Питер. — Боюсь, твоя мама была не объективна. И вообще-то, мы на свадьбе, — Питер глазами указывает на покрасневшего от злости преподобного, но Тони это совсем не волнует. — А что скажешь ты, детка? — Тони понижает голос до игривого тона, снова склоняясь ближе к Питеру. Лицо вспыхивает моментально: в мыслях ещё свежи воспоминания об этом низком тембре у уха и жаре их тел, слитых вместе. — Я бы послушал про твою объективность, пока буду тебя им… Тони не успевает договорить, потому что преподобный проглатывает возмущённый звук, вздрагивает, выпучивая в ужасе глаза, и кричит во всё горло: — Объявляю вас мужем и мужем! Можете поцеловаться! — его лицо красное, словно свекла. — Целуйтесь уже, Бога ради! — А клятвы? — слышит Питер свой потерянный голос в шуме сотни радостных воплей. Тони делает шаг к нему, обнимает руками сзади шеи, и шепчет с улыбкой на губах: — Прости, малыш. Я бы не выдержал больше и секунды, не будучи твоим мужем. А время на клятвы мы найдём. В конце концов — пока смерть не разлучит нас. Пальцы дрожат от желания — прикоснуться, почувствовать морской бриз, ощутить шевеление ветра в волосах, вкусить приветливую соль собственной кожей, — но напор удаётся сдержать. Питер на миг прикрывает глаза и роняет голову вниз, стараясь совладать с дыханием. Давит на глаза пальцами до белых вспышек. Сердце бьётся, бьётся и бьётся в груди, но именно сейчас хочется, чтобы оно заткнулось. Его отпускает спустя пару секунд. Питер знает, что Пятница всегда настороже, но он не хочет, чтобы она вызывала подмогу. Питер берёт себя в руки и двигается с места. Оказавшись в спальне, Питер слышит знакомый рингтон, бросая равнодушный взгляд на телефон, лежащий у кровати. Время уже за полночь. Выходя в город, Питер искренне надеялся, что Мэй устроит ему выволочку лишь завтра, когда посмотрит свежий выпуск новостей… Но, видимо, удача не на его стороне. Питер подходит к прикроватной тумбочке как раз в тот момент, когда телефон перестает звонить. Он замирает на несколько секунд, смотря на погасший экран телефона, прежде чем видит, как он снова загорается, уведомляя о голосовом сообщении. Соблазн оставить это на завтра велик, но он понимает, что этот день уж точно не станет хуже. Входящее от ЭмДжей. Это нехорошо. Питер до конца снимает костюм и бросает его прямо у постели, зная, что уже утром его здесь не будет. На автомате натягивает пижамные штаны и грузно садится на самый край кровати, не меньше минуты смотря на телефон не видящим взглядом. Тяжело бороться с желанием вышвырнуть сотовый в окно. Несложно догадаться, что будет в сообщение. Он прослушал не меньше сотни подобных за последние месяцы, но каждый раз знакомые слова бьют сильнее обычного. «Привет, слушай, я… Ладно, я знаю, что ты вряд ли прослушаешь это, но если вдруг… Если ты вдруг слушаешь это, то — Хэй, ура, ты, наконец, вспомнил, что у тебя есть друзья, это победа, аллилуйя… В общем, я… Я могу лишь догадываться, через что ты сейчас проходишь, но, Питер, так не может больше продолжаться. Это… черт, это ненормально. Ты заперся в его пентхаусе, как какой-то отшельник, оборвал связь со всеми, кто заботится о тебе, и просто… просто… Я видела новости, Питер. Я знаю, что ты суперсильный и все в таком духе, но… этот пикап… Ты вообще жив? Может, тебе нужна помощь? Что я несу, конечно, тебе нужна помощь… Питер, пожалуйста… Мы с Недом переживаем за тебя. Мэй с Хэппи переживают за тебя. Я даже говорила с Халком, а это, знаешь ли, переходит все мои границы допустимого… Питер, уже прошло… Уже прошло семь месяцев. Мы дали тебе достаточно времени, чтобы справиться с этим, но сколько еще ты планируешь продолжать? Пожалуйста, дай знать, что ты в порядке. Пожалуйста… вернись к нам.» Питер безэмоционально смотрит на экран. Нет никаких чувств: ни стыда, за то, что заставляет родных переживать, ни тоски по тем, кто раньше был в его жизни. Пустота — глухая, бездонная пустота, идеальная обитель его слабостей. У него их полно — этих слабостей, и все они там, погребены в прошлом. Забыты и брошены. Но одной уязвимости удалось. Одна уязвимость победила. Ему не стыдно. Питеру все равно на всех, кроме одного. Кроме одного. Он пишет короткое «порядок» и бросает телефон назад на прикроватный столик, устало потирая лицо. Встает и, словно под гипнозом, подходит к стулу у рабочего стола, где висит рубашка. Он хочет верить, что в ней еще клубится запах — тот же призрачный отголосок, который он уловил в гостиной полчаса назад, он хочет верить, что она пахнет так же, как семь месяцев назад, что она несет в себе то же тепло, тот же жар, ту же нежность и любовь… Он берет ее и прижимает к лицу, прерывисто прикрывая глаза. Делает глубокий-глубокий вдох. Задерживает дыхание, стараясь представить знакомые отголоски. Ничего. Он мог бы облить всю комнату, весь пентхаус его духами, но какой в этом толк? Есть ли в этом вообще хоть какой-то смысл? Сделает ли этот самообман его счастливым? Вернет ли он его на семь месяцев назад, когда эта рубашка была чем-то большим, чем просто бесцельной тряпкой? Питер снова втягивает воздух, сдерживая всхлипы, концентрируется и перестает дышать. Считает секунды — пять, десять, двадцать, — ощущая легкое головокружение. Пожалуйста. Пожалуйста. Пустота. Сплошное ничто. В груди что-то натягивается и рвется, с оглушающим треском разбиваясь о дно желудка. Приступ отчаянья накрывает его с головой. Он уже давно не чувствует себя человеком. Сердце, покрытое болезненными струпьями, кровоточит, легкие ощущаются, словно изуродованное сито, а каждый нерв и каждый сосуд похож на колючую проволоку, мучительно терзающую его изнутри с голодным, жадным остервенением. Вместо кожи — куски оголенной плоти, вместо костей — громоздкие монументы, вместо внутренностей — одичавшие черви, гладающие его изнутри. Его разум — кладбище, где каждое чувство и каждая мысль имеет собственный склеп. Порой ему кажется, что внутри больше ничего нет. Смысл жизни… Кто был достаточно горделив, уверовав в то, что это понятие станет нарицательным? Смысл, смысл, смысл… Он ведь должен быть, да? Все должно иметь значение? Питер не знает. Он давно живет на перепутье бесцельности и тоски. Его руки больше не дрожат. Он гордится этим, пусть и знает, что это ненадолго. Питер аккуратно вешает рубашку и возвращается к кровати, ложась лицом к двери. Сна ни в одном глазу. Что за ирония. Внезапно он видит чужой силуэт в коридоре, и боль внутри ослабляет поводья. Рухнувшие надежды отступают, и Питер позволяет себе обмануться. Снова. Тони беззвучно возникает в дверях и несколько секунд просто стоит, смотря на Питера с жалостью. От этого взгляда уже не избавиться, думает Питер, он впаялся, сроднился с Тони, стал его гранью. Иногда он — этот взгляд — нехотя уступает веселью, иногда — нежности, но «иногда» — это ничто по сравнению с «неусыпно». Тони медленно подходит к кровати и ложится напротив. Одеяло и подушки не прогибаются под ним. Его глаза блестят, переливаются болезненным горем, но он не говорит ни слова. Знает, что говорить сейчас не стоит. Скорее всего, он наблюдал за Питером по камерам в мастерской. Скорее всего, он знает его путь скорби наизусть. Они молчат долгие-долгие минуты, просто смотря друг на друга. Проходит еще немного времени, прежде, чем Тони кладёт руку между ними, расправляя пальцы. Это приглашение безмолвно, почти молебно, и Питер чувствует, как горит его ладонь от желания прикоснуться и ощутить чужое тепло. Он медленно поднимает руку и устремляет ее к руке Тони. Пальцы Питера касаются хлопка, проходя чужую ладонь насквозь. Голограмма подрагивает и переливается, когда Питер задевает ее. Проекция Тони в последнее время работает с перебоями. — Питер, подожди, — умоляюще произносит Пеппер, заставляя его остановиться перед входом в приёмный покой. Он едва заметил её, погружённый в свои мысли и переживания. Она выглядит так, словно кто-то вырвал всё счастье из её сердца, оставив ни с чем. Глаза — её светлые, голубые глаза — сейчас красные и полные мучительной боли, словно она плакала неделями. Пеппер дышит так, будто в коридоре не хватает воздуха: её грудь рвано расправляется каждый раз, когда она старается дышать, но её попытки держаться походят на болезненные судороги. Нежные руки обхватывают его за шею, заставляя замереть на месте. Пеппер ледяная и бледная, словно оживший труп. Питер чувствует… Он знает, что, что бы она сейчас ни сказала, это будет что-то плохое. Что-то, что, возможно, будет означать конец. Он гонит этот страх прочь. Ему сложно, но он старается верить, что всё в порядке. Что ничего серьёзного не произошло. Не могло произойти, пока он… пока он был в Вашингтоне, вдали от Тони. — Пеппер, — осторожно говорит Питер, обхватывает её тонкие предплечья, чтобы согреть. — Что происходит? Мне сказали, что Тони здесь… Сказали, что ничего серьёзного не произошло. Где он? Он в операционной, да? Его оперируют? Пеппер всхлипывает, и её глаза заволакивает такой беспроглядной горечью, что Питер чувствует, как земля уходит у него из-под ног. Сочувствие и боль переплетаются в лице напротив, и мир перестаёт существовать. Он чувствует это. Чувствует страх, чувствует безысходность, отчаяние. Тысячи мыслей перекрикивают друг друга: «всё будет хорошо», «это просто авария» и «почему я больше не чувствую его?». Питер всегда его чувствовал. В окружении сотни людей, на расстоянии сотни футов, в переливах сотни голосов. Но сейчас — ничего. Неминуемая скорбь скалится, как злобная псина, но Питер продолжает убеждать себя, что всё в порядке. Не может быть не в порядке. — Всё оказалось серьёзнее, чем мы думали, — хрипит Пеппер и опускает взгляд, проглатывая очередной всхлип. Она старается бодриться, но дрожь её тела передаётся Питеру, и он чувствует, как внутри разверзается пустота. — Твоя тётя… Мэй сейчас приедет, дорогой. Она побудет с тобой. Питер осторожно отводит её руки и делает шаг назад, прерывая их контакт. Ноги ватные, а гладкий блестящий пол похож на трясину. Его затягивает куда-то на самое дно. — Зачем… Зачем Мэй приезжать? — безэмоционально спрашивает он, бросая взгляд на вход в приёмный покой. Его голос холодный, словно арктическое дуновение. Тело напряжено и готовится защищаться. — Питер, мне так жаль… Мне так жаль, дорогой, — плачет Пеппер, прикрывая дрожащей рукой рот. Она обхватывает себя за живот, словно у неё что-то болит. Питер чувствует свой заполошный пульс. Чувствует своё прерывистое дыхание. Чувствует, как трескается его сердце и как из него медленно, но верно уходит жизнь. Мир блекнет на глазах. — Почему тебе жаль, Пеппер? — хрипит он голосом, лишенным каких-либо эмоций. Он не хочет задавать этот вопрос. Не хочет слышать ответ. Не хочет находиться в этом месте. Не хочет быть Питером Паркером. Он вообще ничего не хочет, кроме как знать, что он ошибся. — Почему тебе жаль, Пеппер? Пеппер вздрагивает напротив него и обхватывает себя за шею, пряча пульсирующие жилки. Её взгляд теряется, становится бесцветным и пустым, а лицо бледнеет ещё больше. Она смотрит на Питера несколько секунд прежде, чем сказать то, что ввергнет его жизнь в беспроглядный мрак. — Тони умер, Питер. Его больше нет. Питер вздрагивает, не в силах сдержать слез. Они катятся сами собой, их поток неиссякаем, но хотя бы сейчас — спустя семь месяцев — он не содрогается от рыданий, не в силах дышать. Теперь он может это делать почти беззвучно. Тело привыкло к страданию, но мука одиночества остра, как никогда. Боль оглушает, заставляет что-то внутри болеть адской болью, но, по правде сказать, он уже даже привык. Семь месяцев — долгий срок. Время замирает, становясь немым свидетелем его слабости. Все кругом меркнет, все уже померкло — и в комнате нет никого живого, кроме Питера. — Знаешь, какая была моя первая мысль, когда я увидел тебя? — спрашивает Тони, поднимая руку над рукой Питера, чтобы нежно коснуться пальцами тыльной стороны его ладони. Прикосновение не ощутимо, оно блестит и дрейфует по краям, но фантазировать никто не запрещал. Если постараться, можно представить многое. Даже трепет касания. — «Надеюсь, он позовёт меня в свою комнату, чтобы я смог выплюнуть эти чёртовы финики»? — улыбается Питер сквозь слёзы. — Ладно, умник, — нежно усмехается Тони. — Тогда какая же была вторая? — «Этот малец — ходячая катастрофа», и «куда ты вообще полез, Тони, он закупается в комиссионках»! — Уверен, там было что-то про свалки, — прищуривается Тони, дёргая уголком рта. Питер тихо смеётся, чувствуя соль на губах. Тони на секунду прикрывает глаза, словно возрождая что-то в памяти, а затем говорит: — Я подумал о том, что если этот парень будет на моей стороне… если этот парень выберет меня, а не национального моралиста, то, возможно, у меня ещё есть шанс сделать что-то правильное. Я подумал, что, если он будет со мной, значит я прав. Действительно прав. — Ты и был прав, Тони, — настаивает Питер, вытирая слёзы. — Спустя столько лет мы оба это знаем, — соглашается Тони. — Но тогда… я и не представлял, как нуждаюсь в тебе. В твоей искренности, доброте и великодушии. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом… Я всегда нуждался в тебе, Питер. Лучшим решением для меня было прийти к тебе за помощью. И одновременно худшим для тебя. Потому что всё, что я сделал для тебя, всё, чем я смог отблагодарить тебя, вся моя любовь и жизнь, которую я готов был провести с тобой… всё просто пропало. Всё это забрал мой уход. И я бессилен как-либо тебе помочь. Питер вымученно вздыхает, не находя слов. Сердце в груди сжимается, и он перестаёт что-либо чувствовать. Лишь тоску по прошлому и отголоски той любви, что была между ними. — Когда я переносил всё, что есть здесь, — Тони прикасается указательным пальцем к своему виску, — на жёсткие диски Пятницы, я не знал, к чему это приведёт. Развлечение на уикенд, пока ты пропадал по работе в Калифорнии — так я это назвал. Просто, мать его, развлечение, — с усталой злостью шипит Тони, закрывая глаза. — Я бы… — говорит Питер, проглатывая вдох. Горло сжимается от слёз. — Я бы не выжил без этого, Тони. Первые месяцы… Первые месяцы были ужасными. Я бы не справился. Питер не хочет вспоминать, какого это было — учиться жить без Тони. Без его физического воплощения. Без пробуждений по утрам в его объятиях, без нетерпеливо скользящих рук вдоль тела, без тысяч поцелуев, без ощущения его волос между пальцами, без звука его голоса в моменты чувственной близости. Всё это как в тумане. Если бы в один из дней он не нашёл эту программу, всё было бы гораздо плачевнее. — Нет, Питер, — Тони отрицательно качает головой. — Ты бы справился. Потому что вместо пустых стен и моего призрака — рядом с тобой были бы близкие. Люди, которые любят тебя и заботятся о твоём благополучии. Ты бы справился, малыш. Ты куда сильнее, чем думаешь. Питер вспоминает жалостливое лицо Мэй на похоронах. В памяти возрождаются сострадательный взгляд Хэппи и дрожащие губы Пеппер. Боль и сочувствие в глазах Эмджей и Неда… Эти призраки преследовали его долгими неделями, пока он упрямо оставался в пентхаусе Тони, мирясь со своей скорбью в одиночестве. — Но они — не ты, — горько шепчет Питер. — Они не ты, Тони. Тони поджимает губы. — А что бы ты сделал на моём месте? — резонно замечает Питер, грубовато вытирая вновь выступившие слёзы. — Ты бы не воспользовался этим, если бы у тебя была такая возможность? Тони молча садится, сгибает ноги в коленях и опирается на них локтями. Питер лежит, видя лишь его затылок. — Я бы последовал за тобой, — через минуту звучит голос Тони, и Питер чувствует, как останавливается его сердце. Он тут же садится рядом, смотря на Тони возмущённо-удивлённым взглядом. — Не осталось бы ничего, что держало бы меня здесь. И не делай вид, что это для тебя новость. — Ты бы не посмел, — цедит Питер, сжимая челюсть. Злость сильнее шока, и он держится за неё, как за спасательную шлюпку. Это лучше, чем испытывать боль. — Ты бы… А как же Пеппер? Хэппи? Команда?.. Чёрт побери, ты же не настолько глуп! — А ты? — Тони смотрит на него с вызовом и изгибает бровь. — Я? — Ты — настолько глуп? Питер раздражённо выпускает воздух, уводя взгляд в стену. Он повторяет позу Тони и опускает руку на заднюю часть шеи, теребя волосы на затылке. — Питер… — снова говорит Тони, бегло облизывая губы. Он выглядит так, словно готовится броситься в клетку со львами. Он осторожен и решителен. — Ты должен выслушать меня, хорошо? Просто… выслушай. Дрожь проходит вдоль тела, и Питер уже знает, что, что бы ни сказал Тони, ему это не понравится. Он переводит острый взгляд на проекцию человека перед собой, готовясь спорить с очередными идиотскими предложениями. — Так не может больше продолжаться. Это убивает тебя. Пятница… Ты знаешь, что она не очень-то рада видеть меня, зная, что это делает с тобой. Она… Мы с ней сошлись во мнении, что моё присутствие рядом с тобой губительно. Снова этот разговор, чёрт побери. — Чушь, — цедит Питер сквозь зубы. Тони хмурится, молча напоминая про просьбу выслушать его. — Я… Я сделал кое-что, — говорит он, почёсывая бородку. — Кое-что, что может тебе не понравиться. Холод обволакивает всё тело, и Питер напрягается. — Я запустил команду удаления программы. Пятница была не особо рада — она настаивала на менее радикальных методах, чтобы мой опыт, знания и адаптивные механизмы не исчезли бесследно, но я… Я настоял на полном удалении. И она согласилась. Видеть то, что происходит с тобой, даже она не в силах. Теперь, когда её официальный хозяин ты, я лишь… Я лишь побочный рудимент, ошибка, доставляющая неудобства. Серьёзные неудобства. Питер пропускает вдох, с неверием отшатываясь: — Ты бы не посмел… — безэмоционально бормочет он. — Команда обратима. У тебя ещё… — Тони смотрит на настенные часы, — около пятнадцати минут. Я не имею единоличного доступа к системам Пятницы, поэтому если ты захочешь, ты можешь всё отменить. И жить дальше так, как живёшь сейчас. Но я бы не хотел этого для тебя. Ничего из этого. Это разбивает мне сердце. Злость охватывает Питера с головой: — У тебя нет сердца, — рычит он сквозь зубы. — Вообще ничего нет. — Питер… — тяжело выдыхает Тони. — Не тебе решать, как мне жить и как справляться с тем, что ты умер! — кричит Питер, соскакивая с кровати. Он поднимает голову вверх, беспокойно перебирая волосы на затылке: — Пятница, это правда? — Да, босс. — Чёрт, — зло шипит Питер, стремительно покидая спальню. — Чёрт! Идиот! — Что ты делаешь? — слышится позади голос Тони, и Питер ускоряет шаг. Через секунду проекция Тони вырастает напротив Питера буквально из воздуха, заставляя его затормозить прямо перед лестницей. — Ты даже не хочешь это обдумать? Поговорить об этом? — Нет, — рычит Питер, обходя его, но Тони снова возникает напротив. — Прочь. — Питер, пожалуйста… Питер зло выпускает воздух и проходит проекцию Тони насквозь, улавливая возмущённый вздох. Это чертовски грубо, но у него нет времени на нежности. Когда он оказывается в мастерской, его на секунду ослепляет ярко вспыхнувший свет. Голова кружится, и Питер прикладывает руку к виску, стараясь совладать с собственным телом. Адреналин ошпаривает его вены, словно лесной пожар. Бок болит всё так же, но страх лишиться Тони навсегда превосходит любые неудобства. — Пятница? — Да, босс? — отзывается она. — Выведи программу на главный экран, — он стремительно сокращает расстояние, останавливаясь напротив монитора. Его руки обхватывают край верстака, и Питер роняет голову между плеч, стараясь усмирить гончих внутри. Пятница медлит всего секунду, а затем, наконец, выводит протокол команды на рабочий стол. Целые мириады строчек, кодов и буквенных обозначений вспыхивают один за другим, и Питер смотрит на них, видя в этом хаосе призрак Тони. Его тело дрожит от злости и паники. — Ты должен отпустить меня. Питер переводит гневный взгляд за спину, видя проекцию человека, которого он любил больше жизни. Голова идёт кругом от бесконечного потока чувств и эмоций, но первенство всё равно занимает страх. Страх остаться в одиночестве. В настоящем, озлобленном одиночестве. — Пятница, передай весь контроль над программой «Тони» мне. — Питер… — Тони возникает по его правое плечо, но Питер не смотрит на него. Сердце колотится так сильно, что он чувствует его где-то в глотке. — Контроль у вас, босс, — холодно говорит Пятница. — Отлично… — выдыхает Питер и закрывает глаза, чувствуя, как тело снова начинает подчиняться ему. — Хорошо. Отменяй вс… — Чёрт возьми! — вспыхивает Тони. — Посмотри на меня! Посмотри на меня, упрямый идиот! Питер переводит на него сухой взгляд и делает шаг назад, сжимая руки в кулаках. — Меня здесь нет, Питер, — уже тише говорит Тони. — Мой голос, моё лицо — это просто набор команд в системе Пятницы. Я умер семь месяцев назад. Сколько ещё должно пройти времени, чтобы ты смирился, наконец, что меня больше нет? — Не смей, — хрипло говорит Питер, скрежеща зубами. — Я умер, — надломлено говорит Тони, делая шаг к нему. Питер отступает, не желая слышать это. — Заткнись! — Меня здесь нет, Питер! — кричит Тони и замахивается, чтобы стукнуть по верстаку, но звука нет, когда его кулак проходит насквозь. — Видишь это? Это просто иллюзия. Иллюзия нормальности. Разве ты не понимаешь? Изнеможение не даёт Питеру покоя, яркий свет мастерской в сочетании с тошнотой и головной болью убеждают его просто сдаться, закрыть глаза и погрузиться в пучины бесконечного отчаяния. Питер не выдерживает и сползает вниз по стене, приземляясь на холодный пол. Он подтягивает колени к животу и обхватывает себя, словно маленький ребёнок, пряча лицо, пропитанное злыми слезами. — Ничего не осталось, — бормочет Питер, словно умалишённый. Что-то внутри него ломается: если там вообще есть, чему ломаться — ощущение, будто весь он раскрошен до пыльной крошки. — У меня ничего больше нет. — Это не так, малыш, — его голос ближе, но Питер не смотрит на Тони. — У тебя вся жизнь впереди. Ты должен научиться жить без меня. — Не хочу, — надрывисто шепчет Питер. — Не могу. — Нет, — с горечью выдыхает Тони. — Ты можешь. И сделаешь эт… — Босс? Питер отрывает голову от коленей и поднимает взгляд. Тони сидит напротив него — и скорбь на его лице громче любых слов. — Да, Пятница? — спрашивает Питер, не отрывая взгляд от Тони. — В городе чрезвычайная ситуация, — тут же начинает рапортовать она: её голос пронизан незнакомыми отголосками. Это… это волнение? Она взволнована? — Что ты имеешь ввиду? — Питер тут же встаёт, придерживаясь за стену, чтобы не упасть, и Тони встаёт следом. Оба их взгляда обращены на глазок Пятницы. — Инопланетный корабль приземлился в районе Лонг-айленда меньше двух минут назад. Судя по записям камер видеонаблюдения, намерения нашего гостя недружелюбны. — Недружелюбны? — хмурится Питер, чувствуя странный прилив эмоций. — Гостя? Что за гость? Ты можешь вывести трансляцию на монитор? — Питер, я должна предупредить, что то, что ты увидишь, может шокировать тебя. — Я не понимаю, — качает головой Питер, бросая беглый взгляд на Тони. Тот выглядит сосредоточенным: вероятно, именно сейчас он подключается к её внутренним системам, чтобы увидеть всё до того, как это увидит Питер. Через секунду его взгляд снова становится осознанным, и он резко разворачивается к глазку Пятницы. Он колеблется лишь краткий миг, а затем говорит твёрдым, упрямым голосом: — Не делай этого. Не показывай ему. Кровь пульсирует в ушах так громко, что Питер не сразу различает ответ Пятница: — Я не могу, бо… Я не могу, Тони, — с сожалением говорит она. — Почему ты просишь её не делать этого? — осторожно спрашивает Питер, делает шаг к Тони. Тот на секунду роняет взгляд, знакомым жестом сжимая запястье, а затем разворачивается и смотрит на Питера так, словно заведомо знает, что проиграл. — Почему, Тони? — не унимается Питер, с подозрением хмуря лоб. Тони молчит долгие секунды, а затем собирается с духом и говорит так, словно выносит ему приговор: — Потому что это разобьёт твоё сердце. Всё, что от него осталось. Питер ощущает холод, охватывающий его тело, словно тиски. — Пятница… — Питер, не делай этого… — Выведи запись на экран. Когда Пятница делает это, всё кругом перестаёт существовать. Когда Пятница делает это, Питер задерживает дыхание и в ужасе отшатывается, натыкаясь на край верстака позади себя. Когда Пятница делает это, тысячи и тысячи мыслей начинают рвать его черепную коробку на куски. Что бы это ни означало, что бы он ни чувствовал, о чём бы он ни думал — всё утрачивает смысл в мгновение ока. И если бы Бог существовал, Питер бы рассмеялся ему в лицо, прежде, чем съездить по надменной морде за самую изощрённую пытку в истории. Потому что всё, что он видит, всё, за что успевает зацепиться его взгляд на экране — это физическое, практически идентичное воплощение Тони, стоящего сейчас справа от него. — Его зовут Доктор Дум, Питер. Он из другой Вселенной. Питер знает, что это не Тони. Но мания вспыхивает, как фитилёк, возрождая крошечный огонёк надежды на светлое будущее. Ему не нужна замена. Ему не нужен никто другой. Ему нужен лишь Тони. Полностью и целиком. И если у него не получилось создать физическую оболочку в застенках мастерской, то он возьмёт её силой. — Питер?.. — с тревогой произносит Тони, осознавая всю тяжесть неминуемого. Питер смотрит на него, чувствуя, как впервые за долгое время всё кругом обрастает смыслом. Сердце возбуждённо бухает в груди, воздух пьянит, и всё плохое, что наполняло его жизнь последние месяцы, рассеивается перед тем, что он может назвать целью. Настоящей, осознанной и безумной целью. Облегчение охватывает Питера, напряжение в шее и плечах спадает, и даже его разум, измученный перманетным горем, светлеет, ломая стены глубокого и цепкого отчаяния. Питер сглатывает, на миг прикрывая глаза, и когда он смотрит на Тони, то впервые видит краски такими, какие они есть: — Прости, родной, у меня дела. Тони не успевает его остановить. Питер подходит к компьютеру и отменяет команду.