давай останемся дома

      — «Господи… если слышишь ты меня — дай силы.
Спаси дорогое мне, хоть мне самому спасения не знать. Да услышишь молитву мою светлую
во имя того, кого храню в сердце. Пусть не коснётся его ни тьма, ни скорбь, ни гибель. Я принесу всё. Страдание. Голод. Смерть. Вечность, если потребуется. Мне милости не просить, не мне искать прощения, но за него молю Тебя. Дай силы мои обратить. И жизнью своей, и смертью я буду хранить его, пока имею имя своё перед Тобой»… Гром расколол небо близко, удар пришёлся прямо по шпилям замка.
Старая часовня дрогнула, с потолка посыпалась известковая пыль, тонким снегом оседая на чёрный камень пола. Туман вползал внутрь через распахнутые двери. Холодный, сырой. Он стелился по ступеням, цеплялся за потухшие свечи и поднимался к алтарю, где среди мрака белела статуя Девы Марии. Она была огромной — выше человека вдвое. Камень потемнел от времени, покрылся тонкими трещинами, сама скорбь въелась в него за века. Лицо Девы оставалось удивительно живым: опущенные глаза, мягко приоткрытые губы, печальная тень у рта. Не утешение — вечная усталость матери, видевшей слишком много смертей. У её ног теснились безликие ангелы.. Их головы были гладкими, словно кто-то когда-то стёр черты. Только каменные крылья тянулись вверх острыми перьями. Казалось, они не молятся, а слушают и ждут. Кай стоял среди них на коленях. Тонкая шёлковая рубаха промокла насквозь и липла к телу; полупрозрачная ткань дрожала от ветра, гуляющего по часовне. Мокрые чёрные волосы падали на глаза, по шее стекала вода. Бледная кожа в редких вспышках молний казалась почти мёртвой. И всё же страшнее всего было не это. А то, как тяжело ему давалась сама молитва. Каждое слово царапало горло изнутри. Пальцы, сжатые у основания статуи, мелко дрожали; ногти почти впивались в камень. Дышал неровно, через силу. Молния вспыхнула вновь. На миг показалось, что безликие ангелы повернули головы в его сторону. Ицков закрыл глаза. От шума ветра и звука молнии почти не слышно было голоса. Свет болезненно бил по глазам даже через закрытые веки. Майс поморщился, медленно втянув воздух. В груди неприятно тянуло. Под веками плавали мутные пятна. Мир качался где-то далеко, не желая собираться обратно. — Очнулся. Голос брата прозвучал сухо и сразу раздражающе знакомо. Майс нахмурился, пытаясь открыть глаза полностью. Потолок расплывался. Запах лекарств ударил в нос, резко дёрнулся, пытаясь подняться, и тут же всё внутри неприятно провалилось вниз, как земля исчезла из-под ног. Перед глазами потемнело. — Тихо ты, — чужая рука резко надавила на плечо, возвращая обратно в подушки. — Не вставай. Сжал зубы, тяжело дыша. Сердце колотилось, как после падения. Фёдор — семейный врач и по совместительству друг брата сидел рядом, чуть подавшись вперёд. Очки сползли ниже обычного, усталый взгляд внимательно следил за ним. — Что случилось?.. — хрипло. Артём стоял у окна, скрестив руки на груди. Раздражённый. Или напряжённый — у него это почти одинаково выглядело. Фёдор коротко выдохнул: — Обморок. Серёжа нахмурился сильнее. — С чего? Правда не понимал. — Организм дал сбой, — спокойно ответил Фёдор, убирая стетоскоп обратно. — Недосып. И главное — адреналин. Нервное перенапряжение. Организм долго держался на ресурсе, а потом резко выключился. Чем ты занимался таким последнее время? Серёжа молчал. Слова не складывались. Адреналин? Напряжение? Внутри всё только сильнее хмурилось от непонимания. — Не похоже было на стресс, — тихо и уже будто самому себе. Фёдор внимательно посмотрел поверх очков: — А стресс не всегда ощущается как паника или страх. Иногда организм просто слишком долго живёт в напряжении, — продолжил спокойнее. — А потом случается что-то… эмоционально сильное. И нервная система не выдерживает перегрузки. Серёжа медленно провёл ладонью по лицу. В памяти снова всплыло это ощущение. Тёплые пальцы на коже. Зелёные глаза. И потом резкий провал внутри. Будто шагнул с обрыва в пропасть. Резко выдохнул, зажмурившись. — Вот, — тихо заметил Фёдор. — Опять. — Что опять?.. — раздражённо. Доктор чуть нахмурился: — У тебя сердце ускоряется даже сейчас, когда ты просто что-то вспоминаешь. Артём отлип от окна, бросив короткий взгляд: — Я говорил. — Да отстаньте вы оба, — устало процедил Сергей. Раздражение вспыхнуло быстро. Но сил на него не хватило. Тело ощущалось тяжёлым и чужим. Снова откинулся на подушки, глядя куда-то в потолок. Странно. Очень странно. Потому что рядом с Димой впервые за долгое время было спокойно. По-настоящему. И именно это почему-то чуть не убило… Комната медленно тонула в вечернем полумраке. За окнами уже давно стемнело, но свет так и не включили. Только слабое серое небо ещё цеплялось за тяжёлые шторы, оставляя холодные полосы. Майс лежал поверх одеяла, закинув руку за голову. Смотрел в потолок уже который час. Не спалось. Стоило закрыть глаза – внутри снова появлялось это мерзкое чувство падения. Короткий провал где-то под рёбрами, тело на секунду забывало, как дышать. Раздражало. Резко выдохнул и перевернулся на бок. На тумбочке догорала сигарета. Дым лениво тянулся вверх, растворяясь в темноте. Уже даже никотин не успокаивал. В дверь коротко постучали. — Живой? Артём вошёл сразу, не дожидаясь ответа. Остановился у порога, окинув комнату привычным внимательным взглядом. — Отлично выглядишь, — сухо. — Отъебись. Брат только усмехнулся уголком губ и подошёл ближе. На стол опустилась чашка с чем-то горячим. По запаху — опять травы Фёдора. — Он просил, чтобы ты выпил. — Пусть сам пьёт это дерьмо . Тишина затянулась. Сергей чувствовал взгляд на себе. — Ну что ещё? Артём опёрся бедром о край стола. — Ты можешь объяснить, что происходит? — Ничего. — Да ну? Серёжа прикрыл глаза. — Я слушаю внимательно. Всё началось после того, как ты мне все уши прожужжал своим Димой. Майс замер буквально на секунду, но этого хватило. Артём заметил. Взгляд сразу стал внимательнее. Уже без раздражения. — Значит, всё-таки из-за него. — Ты сейчас сам с собой разговариваешь? — холодно бросил Серёжа. Артём медленно выдохнул через нос. — Кто он такой? Где-то за окнами шумел ветер. Сергей снова отвернулся к потолку. Челюсть сжалась сильнее. Потому что сам не понимал. Кто такой Дима? Странный парень из тумана. Тот, из-за кого внутри впервые за долгое время стало тихо. И тот, из-за кого теперь спокойно не было вообще. — Ясно, — тихо бросил Артём. — Пока ты валялся четыре дня в невминозе, пришло письмо из города, семья Эрики окончательно расторгла помолвку, поздравляю, ты добился своего! Оттолкнулся от стола и направился к двери. Комната снова погрузилась в тишину. Серёжа провёл ладонью по лицу, тяжело выдыхая. — Твою мать… Где-то в глубине часовни глухо скрипнуло дерево. Кай не поднял головы. Только пальцы сильнее сжались на холодном камне у ног Девы Марии. Костяшки побелели почти до прозрачности. Темнота стала гуще. Лишь молнии иногда вырывали из неё отдельные куски: белое лицо статуи, мокрые пряди волос, дрожащие плечи под тонким шёлком. И кровь. Тонкая тёмная струйка медленно скользнула из-под носа, коснувшись губы. Кай замер, не сразу заметив. Только дыхание сорвалось тяжелее. — Прошу… — почти шёпотом. — Только не забирай его у меня. Гром ударил снова. Дима медленно поднял взгляд. Молния вспыхнула. И на короткий миг показалось, что каменная Дева смотрит в ответ с презрением и печалью. Несмотря на грохот грозы, Дима вдруг замер. Что-то было снаружи. Не звук даже — присутствие. Тихое, знакомое до раздражения. Почувствовал раньше, чем услышал шаги по мокрому камню. Кай медленно поднялся с колен. На секунду мир качнулся перед глазами; ладонь скользнула по основанию статуи, удерживая равновесие. Кровь всё ещё медленно текла из носа, тёмными каплями падая на белый мрамор у ног статуи. Даже не вытер её. Только тяжело втянул воздух и вышел наружу. Ночь встретила ледяным дождём. Туман стлался по внутреннему двору замка, цепляясь за старые ограды и голые деревья. Молния вспыхнула где-то совсем рядом, серебром полоснув по мокрому камню. У ступеней часовни стоял Глеб. В одной чёрной рубашке, расстёгнутой у горла, будто ветра и холода попросту не существовало. Дождь стекал по светлым волосам, по скулам, по длинной шее, но тот словно не замечал этого. Как всегда — спокойный. Почти неподвижный. Только взгляд был внимательнее обычного. И слегка тревожным. Несколько секунд просто смотрели друг на друга сквозь дождь. Потом Глеб тихо усмехнулся: — Четыре дня, Дим. Голос прозвучал спокойно, почти мягко. — Четыре дня молиться в этой дыре… и всё ещё надеяться, что тебя кто-то услышит. Кай медленно спустился на одну ступень ниже. — А ты четыре дня стоишь под дверью, — устало бросил. — Не лучше занятие. Уголок губ Глеба дрогнул. — Я хотя бы знаю, что это бесполезно. Молния снова осветила двор. На бледном лице Кая кровь выглядела почти чёрной. Голубин заметил это сразу. — Ты едва стоишь. Кай раздражённо отвёл взгляд в сторону. Сам факт того, что это заметили, уже злил. — Со мной всё нормально. Глеб тихо хмыкнул. Без насмешки теперь. Ветер рванул полы рубашки Кая; тот едва заметно вздрогнул. Блондин поднялся по ступеням ближе. — Это всего того стоит? Вопрос прозвучал негромко. Где-то над замком прогремел гром. Кай скрыл лицо полуулыбкой, а затем ноги задрожали, потеряв равновесие, брюнет полетел на бетон под ноги блондина. Обняв себя за плечи, Ицков во всё горло разрыдался, весь содрогаясь, хотя это больше походило на истошный вдовий вой. Глеб сначала даже не дёрнулся. Только смотрел сверху вниз, как Кая буквально ломает пополам этим рыданием. Дождь бил по камню, по плечам, по волосам; ветер рвал мокрую ткань рубашки, а тот всё продолжал задыхаться где-то у его ног, вцепившись пальцами в собственные плечи, будто пытался удержать себя в теле. — Вставай, достаточно. Пошли в комнату. Блондин всё-таки медленно опустился к нему, но только чтобы с силой дёрнуть на себя, поднять и увести. Дверь за ними закрылась, отрезая шум. Комната встретила тишиной и тёплым полумраком. Большая кровать с чёрным балдахином почти утопала в тени, тяжёлые ткани свисали мягкими складками, как занавес сцены. Глеб усадил Кая на край кровати. Тот ещё дрожал. Мокрые волосы липли к лицу, по шее стекала вода, оставляя холодные дорожки. — Сиди, — коротко бросил блондин. Он отошёл, стянул с кресла мягкое фиолетовое покрывало — шёлк, тяжёлый и дорогой на вид и набросил ему на плечи. Ткань сразу легла тёплой волной, почти чужеродно нежной. Дима дернулся, но не отстранился. Глеб на секунду задержал взгляд на его лице, потом молча взял полотенце со спинки стула и кинул ему на колени. — Вытирайся. Сам он уже стоял у окна, закуривая. Дым тонкой струёй поднимался вверх, растворяясь в тусклом свете. На столике рядом стоял поднос. Чашка с горячим чаем — травяной, явно тот самый, от которого обычно только хуже становится. Рядом  пустой стеклянный бокал. — Пей чай, — сказал Глеб, не оборачиваясь. — Вино, — хрипло ответил Дима почти сразу. Глеб медленно повернул голову. — Что? — Вино, — повторил он тише, но упрямо. Блондин устало закатил глаза.  — Нет. — Глеб…я сказал! — Нет, — уже жёстче.  Кай опустил взгляд в пол, пальцы сильнее сжали край полотенца. Блондин затянулся сигаретой, потом медленно выдохнул дым в сторону окна. — Что там было? — спросил уже тише. И в этот момент Дима будто сдулся. Плечи чуть опустились. Дыхание сбилось. — Там… — замолчал, понимая все без лишних вопросов и сглотнул. — Там было как раньше… Голубин не перебивал. — Меня туда… часто закрывали, — Кай говорил медленно, каждое слово нужно было вытаскивать руками. — В часовне. Говорили, что я…больной и что лекарства не помогут… Пальцы дрогнули. — Что если я буду молиться достаточно долго бог меня спасет… Он мерзко усмехнулся:— Иногда я там сидел часами. Иногда сутками. Пока не переставал понимать,  где вообще нахожусь.  Сигарета между пальцев блондина чуть дрогнула. — И ты молился? Кай на секунду поднял взгляд блестящий взгляд. — Пытался, но чаще всего  просто ждал, когда перестанет… быть страшно и больно. А сегодня… — голос сорвался. — Сегодня было так же. Глеб медленно затушил сигарету в пепельнице. Движение получилось слишком аккуратным, почти злым, подошёл ближе и сел на край кровати, не касаясь. Он все прекрасно понимал, собственные воспоминания закололи поломанными и неправильно сросшимися рёбрами.  Майс сидел на краю кровати, опустив голову. Пальцы медленно тёрли переносицу, собирая мысли обратно в одно целое. Помолвка сорвана. Слова Артёма до сих пор глухо били где-то внутри. Резко поднялся с кровати и нервно прошёлся по комнате. Раз. Другой. Пол под ногами тихо скрипел. В голове лихорадочно крутились цифры, обрывки разговоров, раздражённый голос брата: «Если сделка сорвётся — мы утонем». Тогда не слушал. Не хотел. Потому что всегда был уверен: как-нибудь решится. Теперь — нет. Теперь из-за него семья действительно летела в пропасть. Серёжа сжал челюсть так сильно, что заболели виски. Надо было чувствовать вину. Панику. Хотя бы сожаление. Но вместо этого внутри снова вспыхнули мокрые чёрные волосы, бледное лицо и зелёные глаза в тумане. Майс резко ударил ладонью по столу. Чашка с травами дёрнулась. — Да что со мной не так… Грудь снова неприятно стянуло. Слишком пусто без него. Это уже начинало пугать. Подошёл к окну. За стеклом бушевала ночь. Совершенно больная мысль резко промелькнула, и от неё невозможно было избавиться: поехать к нему. Прямо сейчас. Сергей нервно усмехнулся сам себе. Идиотизм. Абсолютный. После сорванной помолвки, долгов семьи и четырёх дней в отключке думает не о том, как разгребать последствия, а о каком-то странном парне из леса. Нормально вообще? Дмитриев медленно выпрямился. Хватит. Больше невозможно сидеть здесь. Через десять минут уже натягивал тёмное пальто. Комната тонула в полумраке; руки двигались быстро и раздражённо. Внизу дом спал. Только часы в коридоре глухо отбивали ночь. Серёжа тихо спустился по лестнице, стараясь не шуметь. Почти дошёл до двери… — И куда ты собрался? Замер. Артём стоял в проходе кухни босиком, с бокалом виски в руке. Смотрел прямо на него. Уставший. И уже всё понявший. Несколько секунд стояла тишина. Потом Серёжа раздражённо отвёл взгляд. — Прокатиться. — В три часа ночи? — Угу. Артём медленно выдохнул. Взгляд скользнул по пальто, ключам в руках, напряжённому лицу брата, сразу став мрачнее. — Ты ж, гнида, к нему едешь… Дверь хлопнула так сильно, что где-то в глубине дома тревожно задребезжало стекло. Кулик даже не попытался остановить. Только остался стоять в полутёмном коридоре, слушая, как снаружи заводится машина. Через несколько секунд фары полоснули по окнам и исчезли в ночи.