Тринадцатый День рождения

***

      Перед глазами мелькает огоньком чего-то тёплого воспоминание. Поджигается коротким всполохом зажигалки свеча на торте, за ней — другая. Горят двенадцать воткнутых в торт свечей. Белые с завивающимся спиралью голубым узором. Воск с них медленно течёт и вот-вот коснётся шоколадной поливки наверху бисквита. Губы, с которых целый день не сходит улыбка, набирают в рот побольше воздуха, поджимаясь. Сильный выдох — свечи затухают. Комната погружается во мрак.              Может, потом включился свет, а на мальчика посыпались со всех сторон поздравления, но это было так давно, что кажется, будто бы было вовсе не с ним. Сейчас в комнате такая же темнота, кажется, из неё уже никогда не получится выбраться.              Большим пальцем Антон нажимает на кнопку зажигалки. Её огонёк не поджигает свечи на торте, лишь отражается в линзах очков. Да и если говорить честно, торта никакого перед ним и нет. На горящем дисплее телефона высвечивается «Сб, 19 апреля, 00:13».              От мыслей, которые будут мучить особенно болезненно в этот день, а на спад сходить ещё оставшуюся неделю, хочется убежать. Антон знает, что не выйдет, но хотеть это не мешает.              Не приходят сообщения. Хочется думать о том, что сейчас просто слишком поздно для поздравлений, но когда-то у него были друзья, которые рвались поздравить самыми первыми и писали ровно в «00:00». Сейчас минуты проходят, а в уведомлениях так же пусто, как в желудке, холодильнике, да и во всей квартире.              Сигарета в руках плачет пеплом над потрескавшимся блюдцем, в котором кучей трупов лежат выкуренные под фильтр. Вот-вот к ним прибавится ещё несколько. Одной будет мало. Нужно курить до тех пор, пока в груди не заболит физически сильнее, чем болит эмоционально. И он ещё осуждает людей, которые себя кромсают, да? Дальше ушёл, ничего не скажешь.              Когда сидит на подоконнике, разглядывая ещё не спящих питерских, получается отвлечься ненадолго от мыслей. Но стоит глазам зацепиться за выходящую из такси под дождь девушку с тортом, становится хуже. Антон её не знает, она точно не к нему. Девушку встречает подруга или сестра, обнимает крепко, целуются в щёки, а с открытой форточки слышится радостное поздравление. Ему тоже так хочется.              Пятая сигарета тушится об облезлый край блюдца, откладывается на верхушку горки по центру. Зелёные глаза блуждают по комнате от одних электронных часов к другим, время — почти час. На телефоне всё так же пусто.              Небрежно отбросив очки на заваленную мусором тумбочку, валится в кровать, вжимаясь лицом в подушку. За окном шумит дождь, разбиваются об асфальт и металлический подоконник с внешней стороны окна капли. Этот звук, если напрячь воображение, можно принять за треск огня.              Разгоняя до ярчайших подробностей картинку, где перед ним стоит торт с двенадцатью свечами, Антон, которому сегодня исполнилось двадцать пять, засыпает.              Ночь пытается его тревожить старыми воспоминаниями, отрывками из прошлого, холодом серой, но когда-то яркой, квартиры из детства. Лишённый даже шанса на то, чтобы выспаться, Антон просыпается разбитым.       Если бы человек мог выбрать какой-то один день в году, чтобы полностью его проспать, Антон бы выбрал 19-ое апреля каждого года.              Этот день никак не отличается от сотни остальных. Антон умывается, глядя на осунувшееся лицо, бреет дрожащими от вечной усталости руками щёки, задевает в очередной раз неприятно шрамик на губе. Почистив зубы, влезает в широкие штаны и толстовку, которые прячут тело, бережно обнимая тканью. На пальцы натягивает кольца, без которых собственные руки кажутся чужими.              Привести себя в порядок. Выпить чай. Выкурить две сигареты на подоконнике. Надеть очки. Доехать на метро до работы. Сесть на своё место. Надеть наушники и включить приём звонков.              Всё как обычно. Этот день не отличается от сотни остальных. А должен.              К середине рабочего дня Антон отключает звонки, переключается на письма в службу поддержки. Его бы кто поддержал.              Ответ за ответом, рекомендация за рекомендацией. Обычный рабочий день. И вполне обычно, привычно заглючивший компьютер, который выдаёт ошибку при открытии нового письма.              Горящая на экране надпись «Ошибка» отдаётся более сильной болью в груди, чем выкуренные за ночные пробуждения каждый час сигареты. Он просыпался каждый час, чтобы проверить телефон и не найти ни одного сообщения.              Приходится снова взять со стола пачку с зажигалкой и выйти на перекур. В курилке пусто, запах дождя заполняет своей сыростью лёгкие. К запаху дождя быстро добавляется сигаретная вонь. Антону кажется, что с дымом он вдыхает слёзы: свои или неба — не может разобрать.              Посреди синей серости улицы под густыми дождевыми тучами перед глазами красным неоном продолжает светиться всего одно слово.              Ошибка.              Конечно, именно в этот день его будет вгонять в тоску это слово, будто бы даже компьютер пытается его оклеймить, обозвать, зацепить. И именно сегодня будет вспоминаться старый разговор, подслушанный в темноте, рядышком с прямоугольником света из кухни.              Если бы не Антон, я бы не то что развелась с ним давно, я бы даже не выходила за него замуж! Но мама на меня так давила… А что же подумают люди? А как ты одна справишься? Это всё огромная ошибка. Одна сплошная ошибка.              Шаг вперёд — выходит из-под навеса курилки, подставляя лицо дождю. Промокнуть целиком, лишь бы спрятать всего одну слезинку.              — А говорят, это я странный, раз под дождём люблю мокнуть, — хмыкает рядом знакомый голос.              Антон поворачивает медленно голову, выжимает из себя что-то наподобие приветственной улыбки, а в ответ только внимательный взгляд голубых глаз. Ни улыбки, отдававшей бы фальшью, ни приветственного кивка из вежливости. Только внимательное наблюдение.              — Погодка сегодня так себе, да? — серо хмыкает Антон, оставаясь стоять на месте.              Арсений, курящий под дождём вымоченную сигарету, подходить тоже не собирается. Кому из них нужна эта дистанция? В любом случае с ней некомфортно. Но Антон ничего не делает, чтобы сделать что-то в своём окружении комфортным.              — Не люблю разговоры о погоде — они бессмысленны, — отводя взгляд в сторону, тихо вздыхает Арсений. — Толку говорить о том, на что не можешь повлиять?              — Но о политике ты поболтать любишь.              — Уел, — горько усмехается, качая головой. — Значит, о том, на что не могу повлиять и что не влияет на меня.              — Погода влияет. Ты мокнешь под дождём.              — В таком случае на меня вообще всё влияет, — пожимает плечами Арсений. — Не хочу о таком думать. Если на меня всё влияет, значит, я ни от чего не защищён.              — И всё-таки ты странный, — выжимает из себя улыбку Антон, подходя ближе.              С Арсением они пересекаются разве что на перекурах. И, почему-то Антону кажется, что всегда под дождём. Они с ним из разных отделов, Арсений из администрации, а Антон из службы поддержки. Арсений старше на восемь лет, но, несмотря на разницу в возрасте и рабочем статусе, каким-то образом всегда разговаривает с Антоном на равных. Как и со всеми, впрочем. В своё время это приятно зацепило.              За последние два года вообще много чего в их общении на пять минут перекура приятно цепляло. Впрочем, никак за пределы курилки это общение не выходило. Будто бы сверху кто-то обвёл мелком зону, в которой они могут встретиться и поговорить, а стоило этот круг покинуть, как и общения не было.              — Выглядишь вымотанным, — чуть хмурясь, говорит Арсений. — Что-то случилось?              — Нет, — пожимает плечами, а кости по ощущению скрипят под кожей.              — Точно?              — Точно, — успокаивающая улыбка у Антона искренняя.              Если ему и хочется, чтобы кто-то за него не переживал, то в этом списке Арсений на первом месте. Вот и улыбается ему успокаивающе, в службе поддержки работает всё-таки. Вот и поддерживает.              — Ты тоже выглядишь выжатым.              — Просто устал от работы.              — Возьми отпуск, — предлагает Антон.              — Хочу дождаться лета. Сегодня вечером вечеринка, ты в курсе?              — Вечером вечеринка… А это не тавтология? — пытается незаметно сменить тему.              — Не знаю, — пожимает плечами Арсений. — Так ты придёшь?              Видимо, отвертеться от обсуждения не получится.              — Что за вечеринка хоть? В честь чего?              — Повышение Платонова, он решил отпраздновать.              — М. Понятно…              Глупо было даже на секунду предположить, что кто-то помнит о его Дне рождения и решил устроить сюрприз. Бесконечно глупо и до противного больно.              — Мы две белые вороны в своих отделах, — отбрасывая в урну бычок, тихо усмехается Арсений. — Подумал, было бы неплохо, если бы на этом мероприятии мы были рядом.              — Ты странный, — нерешительно улыбается Антон.              — А ты грустный. Каждому своё.              И уходит после этих слов, так и не получив от Антона ответ на приглашение. Впрочем, таким, как Арсений, ответы, наверное, и не нужны. И это не про то, что приглашение было приказом, ведь он из администрации. Нет.              Просто люди вроде Арсения обладают очень сильным, будто бы магическим магнетизмом, сильной харизмой. Антон уверен, что Арсению было бы достаточно красноречиво посмотреть — и даже без каких-либо приглашений за ним пошла бы толпа.              Антон, возможно, влюбился бы в него, но он уже не в том возрасте, чтобы оправдывать собственные гормоны словами «сердцу не прикажешь». К своим годам научился приказывать, контролировать. И пусть в груди разливается тепло при каждой встрече с Арсением, но ничего другого, характерного влюблённости, Шаст себе не позволяет.              Он не представляет себе их отношения. Не пытается сблизиться. Не смотрит, едва дыша, искрящимися глазами. Да и, если честно, чтобы глаза искрились, надо, чтобы в тебе самом искра была, а в Антоне давно потухла.              Ему приятны эти встречи, пятиминутные странные разговоры и даже это приглашение. Приятно, но не больше. На большее внутри не хватает энергии. Для ощущения влюблённости должно потряхивать волнительной дрожью тело, должны плясать бабочки в животе, сердце — ускоренно колотиться.              У Антона этого всего нет, потому что, пожалуй, на весь этот спектр у него не хватает энергии. Бабочки сдохли, а трястись и часто дышать как-то лень. Так что он не считает, что влюблён. Арсений ему, ну вроде как, по-человечески нравится. И хватит.              Идти в свой День рождения на вечеринку, где все будут праздновать повышение парня, с которым Антон даже не общается? Заранее ощущается неприятно и как мазохизм.              Но Антон пойдёт, потому что его пригласил Арсений. Попытается выкинуть из головы, что когда-то родился именно под этой датой, которую вписали в медкарту. Просто дата и просто цифра, если кто-то сделал это праздником, Антон может и отказаться. Хоть один год не думать о том, что его опять никто не поздравил.              Переключиться будет сложно, но под определённым градусом, напившись, Антон сможет выбросить из головы, что в этот день, видимо, готовы поздравлять кого угодно с чем угодно, но только не его по причине рождения.              Пойдёт, несмотря на то, что будет сложно, потому что Арсений его попросил. Арсений ему, вроде как, по-человечески приятен.              — Нет, серьёзно, что случилось? — вырывает из мыслей достаточно упрямый вопрос.              Антон смотрит удивлённо на вернувшегося к нему под дождь Арсения. Бывали случаи, когда кто-то из них будто бы балансировал на грани, обведённой мелком свыше, не хотел убегать на середине разговора, бывало, что выходили за границу на шаг и тут же возвращались, чтобы договорить. Но так, чтобы кто-то ушёл, но через несколько минут вернулся для жирной точки в обсуждении, — такого не было.              В этом был отдельный шарм. Столько разговоров, а законченных, логически завершённых — дай бог, если три. То Антону надо бежать обратно в офис, потому что закончился перерыв, то Арсению кто-то звонит на мобильный. Какая бы тема ни поднималась у курилки, заканчивалась всегда словами «ладно, мне надо бежать» или «ничего не могут без меня» с озорными огоньками в голубых глазах.              Антону казалось, что незаконченные по-нормальному разговоры — это что-то вроде их с Арсением стиля общения. Антон был уверен, а этот вдруг вернулся с чего-то. Это странно, ново, непривычно, вот он и смотрит на Арсения удивлённо, так и не отвечая на его вопрос.              — Осенняя хандра? — видимо, Арсений решает, что его заставляют поиграть в угадайку. Антон не заставлял, не хотел бы, но Арсений предложил сам, почему бы и нет: качает головой. — Дома что-то случилось? — новое покачивание головой. — На работе?              Антон жмёт плечами. Работа ему настроения никогда не прибавляла, так что всегда можно скинуть часть мрачных мыслей на её счёт.              — Компы глючат, выдаёт ошибку, — бормочет Антон, закуривая новую сигарету.              — Насколько я знаю, это частая жалоба вашего отдела, мне жаль, что мы ничего не можем с этим сделать, — вздыхает Арсений, Антон не хотел вынуждать его извиняться.              — Я понимаю, что это не ваш косяк, — спешит сказать он. — Это всё эти… перебои, — кривясь, заканчивает Антон, неоднозначно указывая сигаретой вверх.              — Перебои — отличное слово для описания нынешней ситуации, — хмыкает Арсений. Антон смотрит на него, непонимающе хмурясь. — Ну… Перебои, перебить… Не важно.              — Очередной каламбур, — расплывается в уставшей улыбке Антон. — Я понял.              — Хорошо, что ты понял меня; плохо, что я не понял тебя, — тянет Арсений, перекатываясь с пятки на носок, сложив руки за спиной. — Прости, Антон, мне не верится, что дело в работе. Мы с тобой тут не первый день встречаемся, знаешь ли, — тянет он с хитрой улыбкой, оглядывая Антона с головы до ног. — И от работы ты обычно бесишься: глаз дёргается, нос сопит от злости, пыхтишь весь, фонишь что-то себе под нос. Сейчас другое.              Разве они успели узнать друг друга настолько? Антону казалось, что вовсе нет. Может, он не умеет наблюдать за людьми и делать соответствующие выводы так, как умеет это делать Арсений? А может, это уже и некий элемент профдеформации, Арсению, будучи работником администрации, нужно лучше читать людей. Наверное. Антон ни в чём не уверен.              — Видите меня насквозь, Арсений Сергеевич? — пытается юлить Антон, натягивая на губы усмешку.              В лице Арсения ничего особо не меняется: всё так же разглядывает внимательно, глаза блестят интересом и любопытством ко всему вокруг, как у ребёнка, тело переполняет энергией (не может стоять спокойно, вечно качается из стороны в сторону), усмехается хитро, но что-то не так. Что-то меняется в его взгляде почти неуловимо, и теперь в синеве любопытства проскальзывает сопереживание. Только Арсений, кажется, может сопереживать, не зная, чему он вообще сопереживает.              — Не хочешь сбежать?              — Что? — Антон едва не роняет сигарету. Ему послышалось? Или это была шутка?              — Какой смысл в этом рабочем дне, если они опять глушат связь по городу, а у нас из-за этого не пашет ничего? — дёргает бровью Арсений, переходя на шёпот.              — А если вдруг заработает? Если вдруг всё починится?              — Что-то мне подсказывает, что из-за таких мыслей у людей в прошлом мы сейчас и находимся настолько в дерьме, — морщит нос Арсений, подходя ближе. — Не в упрёк тебе, это я как всегда, ты меня знаешь, брюзжу на темы, на которые не могу повлиять.              — Вроде погоды? — мягко улыбается Антон.              — Угу-у-у… Наверняка из-за дождя и ветра у нас связь и интернет просели, — едва заметно подмигивая, усмехается уголком губ Арсений. — Ну так?              — Даже не знаю…              — Ты как хочешь, Антон, а я сваливаю, — с широко раскрытыми глазами качает головой Арсений.              Он вечно Антона смешит, забавит, завлекает в разговор с головой. И только в тот момент, когда Арсений убегает с очередным «меня зовут!», Антон замечает, что его сигарета потухла на половине. Рядом с Арсением он даже затягиваться забывает, просто подвисая на том, что он рассказывает и изображает на своём лице.              — Либо я сваливаю один и грущу под грустную музыку в наушниках, глядя на этот дождь и думая о «погоде», на которую никак не могу повлиять, либо я сваливаю с тобой и…              — Грустим вместе? — всё-таки Антона прорывает на смех.              — Да, но вот видишь, видишь, Антон, — тыча указательным пальцем в сторону Антона, тянет с улыбкой Арсений. — Мы оба сейчас грустим, но ты почему-то смеёшься, я почему-то смеюсь. Хорошо, что у людей в этом бесконечном дожде и грязи есть другие люди. Правда?              Вот и обратная сторона монеты. С одной стороны, Арсений может его рассмешить на ровном месте, просто скорчив какую-то странно-забавную рожу во время рассказа, а с другой, ляпнет иногда что-то вот такое — философско-романтичное, душещипательное, пронизывающее сердце — и ты уже с мокрыми глазами на него смотришь.              Арсений знает об этом, Антону даже кажется, что он использует это как проверку. Только люди, разделяющие его взгляды, чувствовали боль от подтекстов и таких вот неожиданных, берущих за душу фраз. Тот, кто не понимает, кто не чувствует, просто кивнёт, а если в глазах напротив после фразы-копья блеснут слёзы, значит, этот человек Арсению свой.              — У меня там остались вещи, — шепчет Антон, коротко дёргая потухшей на середине сигаретой в сторону офиса.              — Сильно важные?              — Как посмотреть, — морщится в ответ. — Кошелёк, по крайней мере.              — Если надо будет что-то купить, я оплачу, а так вечером заберёшь, всё равно ведь вернёмся на вечеринку.              — Знаешь, я как раз собирался телевизор новый купить…              — Ха, хорошая попытка, обойдёшься, — фырчит со смеху Арсений, пихая его в плечи от курилки в сторону своей машины.              Антон улыбается широко, опуская взгляд в землю. Может, это маленький подарок от вселенной? Хотя если рассматривать ситуацию в целом, если не забывать, по какой причине они позволяют себе прогуливать работу, то подарком это не назовёшь… Таких подарков Антон крайне не хотел бы.              — Поехали к Финскому заливу.              Такое ощущение, что реплики себе Арсений берёт из какого-то рандомайзера — сможет ли хоть когда-то Антон предугадать, что вот-вот выдаст этот мозг? Финский залив? Финский залив, чёрт побери. В ливень? В рабочий день? А, чёрт с ним.              В машине у Арсения тепло, пахнет новой кожей и больше ничем — это хорошо, от большинства ароматизаторов для салона Антона начинает мутить и подташнивать. Арсений сразу же включает подогрев сидений, ощущение странноватое, требует привыкания.              — Почему туда? — тихо спрашивает Антон, глядя на проносящиеся мимо, знакомые участки Питера.              — Поплывём в Финляндию, там должна быть связь получше.              Из Антона вырывается весёлый смех. Чёрт, он даже не удивится, если у Арсения в багажнике реально сложена надувная лодка, и они, добравшись до побережья, поплывут через залив. Правда, Арсений в своём костюме, в пиджаке и рубашке с вёслами не очень сочетается. Ну ладно, Антон готов грести сам. Хотя вряд ли его надолго хватит.              Арсений, косясь на него, улыбается так же широко. Он не включает музыку или радио, почему-то от этого даже спокойнее, уютнее. Поездка в тишине, под аккомпанемент дождя — сейчас это не ощущается тоскливо, а наоборот, чувствуется комфортно.              — Могу я узнать, как это ты отважился сесть в машину?              Высоко вздёргивая брови, Антон медленно поворачивает к Арсению голову, старается придать своей удивлённой улыбке нотки возмущения. Что за вопрос вообще?              — В прошлый раз, когда я предлагал тебе подбросить до дома, ты сказал, что не ездишь с малознакомыми людьми, — объясняет Арсений, не теряя улыбки.              — Ну… Видимо, ты больше не малознакомый, — пожимает плечами Антон.              — Надеюсь, что так, потому что иначе… Это плохо выглядит, — тихо вздыхает Арсений.              — В смысле?              — У меня был друг, который, пожалуй, не уступал в осторожности, а может, в боязливости тебе, — рассказывает почти шёпотом Арсений, постукивая пальцем по рулю, пока стоит на перекрёстке. — Он не приглашал никого к себе и не ходил ни к кому в гости, как-то я хотел сводить его в боулинг в качестве сюрприза, он отпирался, наверное, полгода. Из-за того, что я не говорил, куда его поведу: сюрприз же. Через полгода он всё-таки пошёл со мной, не зная, куда я его поведу. Я спросил, почему так, подначивал, мол, доверился мне уже, да? Но на деле всё оказалось иначе… У него была долгая депрессия, в которой он в итоге дотянул до того момента, когда пришло состояние полного отчаяния, он просто плыл по течению. Он пошёл со мной, не потому что доверился за полгода общения, а потому что ему стало всё равно, что с ним будет. Отведу я его в ресторан или продам сомнительным дядям на органы — ему стало всё равно на себя и то, что будет с ним дальше. Я надеюсь, что ты сел ко мне в машину не по той же причине, — вздыхает тяжело Арсений.              Антон задумывается об этом всерьёз, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Действительно ли он сел в машину по внезапно стрельнувшему желанию Арсения сбежать, потому что убедился в его вменяемости, надёжности и адекватности? Или у него всё же такая же история, как у этого друга Арсения? Настолько ли ему за последнее время стало хуже, чтобы дать Арсению утопить себя в этом Финском заливе без сопротивления?              — Сам факт, что ты задумался, а не ответил сразу — мрачный звоночек, — снова вздыхает Арсений.              — Как поживает твой друг сейчас?..              — Я не убил его шаром для боулинга, — коротко усмехается Арсений. — А если ты про депрессию, то, кажется, ему лучше. Он… выбирается потиху.              — Думаю, ты ему в этом очень помогаешь, — улыбается мягко Антон.              — Иногда кажется, что я единственный, кто ему помогает, — на мгновение выцвев, шепчет Арсений. — Но это лишь кажется, в его окружении есть неравнодушные люди, — широко улыбается. — Он нашёл свою мотивацию в других людях, уж не знаю, хорошо ли это.              — В каком смысле? — потерянно хмурится Антон. — Типа работает с собой, чтобы не доставлять проблем своему окружению?              — Нет, не так, нет, — качает головой Арсений. — Его ставит на ноги общение с другими, открытые разговоры. Помощь другим позволяет… ему почувствовать собственную значимость.              Арсений затихает, а Антон внимательно разглядывает его профиль. Кажется, он понимает, догадывается, о каком друге Арсений говорит, кажется, он знает, о каком человеке ему только что рассказали. Антон видит его довольно часто, почти каждый день. В курилке.              — Такая мотивация сражаться с собственной хандрой и безволием депрессии показывает его хорошим человеком, — мягко и грустно улыбается Антон. — Но точно ли это безопасно? Точно ли он не прячется от своих чувств за чужими?              — Раньше у него были проблемы с этим, но сейчас это другое, — убеждает Арсений. — Поверь, я не ошибаюсь, я знаю его очень хорошо, — улыбается Антону успокаивающе.              — Да, я не сомневаюсь, — тихо хмыкает Антон, улыбаясь. — Судя по тому, что сейчас он живее всех живых, это работает, да?              — Говоришь так, будто бы видел его, — показательно закатывая глаза, усмехается Арсений.              — Нет, не видел — вижу прямо сейчас, — глядя на Арсения, грустно улыбается Антон.              Короткий, почти испуганный взгляд. Быстро бегают перед собой голубые, широко распахнутые глаза. Пробегается по губам кончик языка и чуть сжимаются плечи. В следующий раз, когда Арсений смотрит глаза в глаза, испуг исчезает, на губах снова улыбка, во взгляде — озорство.              — Видите меня насквозь, Антон Андреевич? — улыбается поджатыми губами чуть шире Арсений, возвращая Антону его же слова.              — Я рад, что ты справился, — вместо ответа на озорную колкость спокойно отвечает Антон. — И если помощь мне помогает тебе помогать себе, то я рад, что в каком-то плане… Выручаю тебя?              — Я уже в норме, Антон, — заверяет Арсений. — Полгода как в норме, правда. А теперь я хочу, чтобы и ты был в норме, так что колись.              — Ты засунул меня в машину, чтобы мне было некуда бежать, да?              — Стоило пригласить в боулинг? — вздёргивая на секунду брови, усмехается Арсений.              — Странно осознавать, что у тебя когда-то была боязнь оставаться с людьми наедине…              — Меняешь тему, Антон, — тянет Арсений, заворачивая на перекрёстке направо.              Антон отмалчивается. Арсений больше не давит. Поездка продолжается в тишине.              Антон живёт в Питере уже сколько? Лет десять, а до сих пор не знает названия улиц и достопримечательностей — не его сильная сторона. Да, что-то типа Исаакия, Московского и Невского проспекта, Фонтанки и Новой Голландии выучил, но в остальном… Он был здесь, где они сейчас проезжают, не раз, гулял вдоль Обводного канала, но как называются эти улицы? Что это за вокзал? В честь какого святого названа эта церковь? А эта, из красного кирпича? Хотя, судя по размерам, это скорее храм, а не церковь. Как называется парк рядом с ней? А улица, на которую они сворачивают?              Чёрт с этим всем, как-то называется и ладно. Насколько вообще это знание ценное, чтобы вздумать загнаться по этому поводу? Антон в целом может. Он может загнаться из-за того, что не с первого раза завязал шнурки. Может загнаться из-за того, что купил не тот вид сахара, не разобравшись. Может загнаться из-за того, что котик на улице не захотел даже повернуться на его «кс-кс-кс». Антон может.              Поворот налево, обшарпанный Питер на окраине сменяется полузаброшенными видами. Плесневелое СТО справа, серые восьмиэтажки слева. При виде таких районов Антона так и перебрасывает воспоминаниями в бесцветный Воронеж. Там такие же контрасты обустроенного и заброшенного, Антон бы сказал, что это ощущается по-родному, но воспоминания отдаются болью под рёбрами.              Каким бы серым и мёртвым ни был Воронеж рядом с его домом, он всё равно насыщался красками, пока всё было хорошо. Качели с ржавчиной, но они казались яркими: оранжевый ржавчины и алый оставшейся краски. Зелень деревьев, кустов, клумб переливается салатовым в лучах закатного солнца. Яркая трава под ногами, футбольный мяч, вымазанный в грязи, яркая кровь на сдёртой коленке. Розовые жвачки и закаты, красные ковёр на стене и велосипед, жёлтые мёд и календула на клумбе. Цветов было так много…              Если Антону дать понюхать обёртку жвачки «Турбо», он сейчас, наверное, потеряет сознание от нахлынувших чувств, как потерял Гаррье Дюбуа из «Диско Элизиума», ощутив запах персикового ароматизатора. Только любовью всей жизни Антона была не Дора Ингерлунд, а то время, когда в мире ещё были краски. Любовью всей жизни Антона было начало 2000-х.              Ещё не выцвели краски в мире, окружавшем его. Он ещё не знал, что ошибка. Его ещё поздравляли с Днём рождения и любили. Сначала рухнул мирок маленького Антона, а позже рухнул мир целого поколения. Вещей, на которые нельзя было повлиять, становилось с каждым годом всё больше.              Сказки и сказочники в лице старшего поколения рассказывали с детства Антону с ровесниками, что человек сам куёт своё счастье. Моралисты учили, что все люди равны. Школа, конкурсы рисунков на 9 мая, литература прочно-напрочно вдолбила мысль, что войны никогда не должно повториться. И к чему всё это было?..              Всё это какое-то издевательство.              — Не забирай у себя, Антон, и без тебя достаточно уже забрали, — вырывает из тёмных мыслей голос Арсения.              Антон хмурится, потерянно оглядываясь по сторонам. Они доехали, побережье виднеется за лобовым стеклом машины, переливаются волны, сливаясь на горизонте с небом. Тянется куда-то вдаль высокий мост, качается сухая трава на холме, на котором была парковка.              — Что?              — Говорю, не забирай у себя ничего, и так мало чего осталось по чужой воле, — фыркает недовольно Арсений, отстёгиваясь. — Похерили связь, ну так ты давай хотя бы связь с реальным миром и теми, кто рядом, оставь себе, Антон. Не замыкайся, я вот к чему, — коротко сжимая плечо, заглядывая в глаза, просит Арсений. — Выходим.              Стоит только выйти из машины, как Антону тут же сморщивает лицо, словно от лимона. Что это вообще? Это дождь или снег? Ну и ветер, Господи, куда они полезли вообще?              Ветер встрёпывает волосы, тыкает отдельными волосинками прямо Антону в глаза, заставляя ещё и щуриться. Сзади ему накидывают на плечи тёплую, кажется, зимнюю куртку.              — Возишь в машине куртку? — потерянно хлопает глазами, быстрее забираясь руками в рукава и застёгивая пуховик.              — Остался от моей последней жертвы, которую я здесь утопил, — заявляет Арсений, завязывая на шее края вытащенного из багажника пледа.              Антон смотрит на него, едва сдерживая смех. Боже, что это? Зачем он нацепил на себя плед, как супергеройский плащ? Да, выглядит в какой-то степени эффектно за счёт сильного ветра, заставляющего этот «плащ» развеваться, но это всё ещё плед. Причём махровый, с узором с белыми медвежатами. Сколько вообще Арсению лет?              — На абордаж? — не сдерживает усмешки Антон.              — Так точно. Перехватим судно и в Финляндию, а то пиздец тут, а не погодка, — фырчит Арсений, кутая ладони в края пледа.              — Ты же понимаешь, что там такая же погода? — посмеивается Антон, догоняя уже помчавшего вперёд (на абордаж) Арсения.              — Нет, там однозначно лучше. Так всегда, Антон, лучше там, где нас нет.              С грустной улыбкой Антон разглядывает замершего на вершине холма Арсения. Так себе Наполеон, ветер шквалит в лицо, плюётся дождём-снегом. Голубые глаза бегают по беспокойной морской глади так, будто действительно ищут лодку или корабль для захвата.              — Насколько тупо я выгляжу? — перекрикивая гул ветра, спрашивает Арсений.              Из Антона вырывается уже хохот. Пришпиленные влагой к лицу влажные тёмные волосы закрыли Арсению глаза, обзор на залив; развевающийся махровый плед с белыми мишками рвётся во все стороны, рубашка под пиджаком надувается парусом.              — На десять из десяти по шкале тупости, капитан!              — То, что надо!              Почему-то следующий взрыв хохота кончается для Антона плачевно: из глаз вдруг брызжут слёзы. Сердце охватывает болезненным морозом, изнутри пробивает ледяными шипами, заставляя резко сесть на корточки с всхлипом.              — Ты чего? Что случилось? Болит что-то? — засыпает его вопросами Арсений, обеспокоенно заглядывая в глаза, присев рядом на корточки.              — Душа? — с натянутой улыбкой выдавливает из себя Антон.              — Хорошо, если болит, Антон, значит, живая, — закрывая крылом из руки и пледа от ветра, шепчет Арсений. — Плохо, если она болит, не переставая.              Антон кивает медленно, стирая со своих губ неестественную улыбку. И правда… На физкультуре в школе он частенько слышал что-то похожее от физрука: если болит, значит, живой, но если сильно болит, можно отрубить. Душу отрубать Антон не хочет.              Глубокий вдох дрожащими губами, размеренный выдох. Арсений не торопит, прячет от ветра пледом, дожидаясь в тишине нового кивка Антона с горящим в глазах «можно продолжить путь». Арсений улыбается ему приободряюще, помогает подняться на ногах, выровняться в пространстве. Зачем-то он продолжает Антона поддерживать за руку, но это не вызывает дискомфорта, наоборот, от этого твёрже на ногах стоит. «Хорошо, что в этом бесконечном дожде и грязи у людей есть другие люди».              Они спускаются к берегу, гуляют по обломкам кирпичей и керамическим осколкам, собирают некультурные слова из букв, оттиснутых на обломках. Арсений наверняка знает, откуда все эти обломки, Антон не сомневается, поэтому и спрашивает. Разумеется, знает. Арсений рассказывает о разрушенных портах, незаконных свалках и собранных со всего Питера обломках для осыпи берега для защиты от прилива. Рядом с ним так интересно, что рука не тянется по привычке в карман за сигаретами.              — Я постоянно встречаю здесь каких-то подозрительных личностей, — сообщает по секрету Арсений, корпя над новой фразой из букв на обломках кирпичей. — Иногда аж жутко становится от зрительного контакта.              — Ты часто бываешь тут? — удивляется Антон.              — Ага, это моё, эм, моё место силы? Что-то в этом роде, — закатывая глаза, фырчит смешливо Арсений. — Не знаю, почему. Просто мне здесь спокойно.              — Даже с подозрительными личностями?              — Нет, с ними обычно когда встречаешься, хочешь убежать в машину и уехать сразу же, — честно признаётся Арсений. — Спокойно, когда я тут один. Или с тем, в чьей безопасности уверен, — тянет он с улыбкой, указывая вымазанной ладонью на Антона.              — Спасибо, — благодарит в ответ искренне.              За что? За всё, что сейчас происходит. За это доверие. За лестные слова и поддержку. За то, что поделился своим «местом силы». У Антона сейчас немало поводов сказать Арсению «спасибо».              Выйти на перекур именно в тот момент, выбежать из офиса под дождь, забив на зависший компьютер, и сесть в машину Арсения оказалось лучшим решением этого дня. Только сейчас Антон снова вспоминает, что у него День рождения, но в этом моменте это знание почему-то не оседает горечью на языке.              Рядом есть человек, неравнодушный, интересный, заботливый и выводящий к свету. Они проводят время в интересном месте, Антон получает внимание — чем это не подарок? Если судить по последним годам, это лучший День рождения, что был у Антона.              Страшно испортить что-то внезапным откровением, страшно, что после него что-то вдруг может измениться в этой атмосфере, но Антон рискует. Рискует ли? Разве может случиться что-то плохое, если он скажет Арсению, что сегодня за день? Разве такой человек может отреагировать плохо?              — Смотри, — усмехается довольно Арсений, глядя на проделанную работу.              Антон становится рядом с ним, до последнего цепляясь взглядом за довольное лицо, только спустя несколько мгновений переводит глаза к фразе, которую Арсений так усердно собирал из обломков последние минут двадцать. А фраза…              «В наши души нараспашку       Уёбки кинули какашку».              Антон переводит взгляд к смотрящему на него Арсению. Выглядит так, будто ждёт оваций, светится, вон, весь от переполняющей радости…              — Вау… Это… Глубоко, — выжимает из себя Антон, деловито кивая.              — Да, я тоже так думаю, — дурачась, повторяет Арсений важные кивки. — Довольно по-философски, правда? Отражает главную проблему времени, открывает глаза на… Да на всё.              — Да-да, с языка снял. А подскажи, пожалуйста, по какому принципу принимают в отдел администрации? — как бы невзначай интересуется Антон.              Арсений принимается ерошить ему мстительно волосы, фырчит там что-то якобы злобное, хотя на деле сам давится смехом. Нет, ну правда, Антон думал, что он там собирает какую-то очень эстетичную цитату, может, строчку стиха знаменитого поэта, может, что-то от себя на переживальческом. С другой стороны, наверное, это и было от себя…              — И сколько на этом побережье таких глубоких мыслей? — отсмеявшись, спрашивает Антон, когда от его волос отстают.              — Было бы очень много, весь берег был бы в них, но их постоянно кто-то разбирает, — недовольно буркает Арсений.              — Жа-а-аль.              — Ты кофе-чай хочешь, чтобы отогреться потом? — неожиданно спрашивает Арсений.              — Очень.              — Ну вот тогда не выделывайся, потому что денюжки у меня, — играя бровями, напоминает ему злорадно Арсений.              — Так вот, к чему это было, — бормочет Антон, закатывая глаза.              Снова забыл о своём Дне рождения. Разве что рядом с Арсением забывает об этом в самом хорошем смысле. Не так, когда всё настолько обычно и всем вокруг на тебя настолько плевать, что и мысли о том, что сегодня — особенный день, не возникает. Время с Арсением превращается в праздник, важнее собственного Дня рождения. И всё же Антону хочется сказать, хочется особенного внимания, видимо.              — У тебя есть любимое животное? — снова отвлекает от мыслительного процесса вопрос Арсения.              — Я всех животных люблю, — расплывается в улыбке Антон. — Котов, собак, птиц, козликов, лошадок… Медведей, — указывая на плед, фыркает со смешком Антон. — А у тебя?              — Мне нравятся животные, но иногда мне кажется, что я больше заинтригован, нежели… Как бы это объяснить, — задирая голову к небу, вздыхает Арсений. — Глядя, допустим, на ёжика, я не думаю: «Боже, какая прелесть, какой миленький, ути-пути» и всё такое. Я скорее буду думать: «Как интересно, а как у них колючки к коже прикреплены? Это по факту те же волосы, шерстинки, только в разы более жёсткие? А колются ли они сами о свои колючки? А как они умываются?». Понимаешь, о чём я?              — Похоже на научный интерес, — кивает, улыбаясь, Антон. — Восхищение и любопытство.              — Да, что-то в этом роде. Вот те же белые медведи, — спохватывается Арсений, дёргая краем пледа-плаща. — Ты знаешь, что под белым мехом у них на самом деле чёрная кожа? А ещё их научное название с латыни дословно переводится не «белый» медведь, а «морской», потому что в воде они проводят в разы больше времени, чем на суше. Да и шерстинки у них на самом деле прозрачные, только кажется, что белые, в них нет пигмента.              — Стой-стой-стой. Хочешь сказать, что белый медведь вообще не белый? Что он чёрно-прозрачный, морской медведь???              — Ага, — прыскает со смеху Арсений. — Меня умиляет, когда я вижу, как кто-то сюсюкается с животными, но меня самого больше тянет к их изучению.              — Это… Охереть как круто, — выдыхает Антон. — А ты не думал связать жизнь с этим? Ну типа… Стать там зоологом или ветеринаром?              — Честно сказать, я хочу узнавать что-то вот такое, ну, прикольное, а вникать во все биологические процессы… Не очень хочется, — качает головой Арсений, уводя взгляд к волнам. — Когда-то это было причиной загнаться.              — Что именно? — не понимает Антон.              — Нежелание по-настоящему углубляться в изучение чего-либо до той степени, чтобы считать себя в этом профи, — открыто и честно отвечает Арсений. — Я знаю много всякого, но недостаточно, чтобы считаться достаточно разбирающимся в чём-то одном. Я смогу сказать, что эта картина принадлежит авангарду, но вряд ли уточню: кубизм это или абстракционизм. Я знаю забавные, интересные теории из квантовой физики, но могу пересказать это лишь словами, в формулах я ничего не смыслю. Я знаю интересные факты о животных, но уже не вспомню даже классификацию позвоночных. Вроде как, и много знаю, но при этом ничего не знаю.              — И как ты разобрался с этим загоном? — нерешительно спрашивает Антон.              — Решил, что это был мой собственный выбор, — пожимает плечами Арсений. — Не вникать, не разбираться. Не в том смысле, что я виню себя за это. Я просто спросил себя: «А я хочу сесть и прям разобраться в этом? Мне нужна эта информация?». Выяснилось, что нет, не хочу, да и не нужна, вроде. Чем больше задаёшь вопросов себе, чем чаще включаешь голову и анализируешь самого себя, тем больше себя понимаешь. А если бегать от этого, то конечно себя никогда не поймёшь.              — Хм… А если поток вопросов к себе превращается в самобичевание?              — Ко всему надо подходить разумно, Антон, — буркает Арсений. — Конечно, если позволять себе разгонять все мысли в сторону самоунижения, то любая мысль приведёт к тому, что ты ничтожество. Вот так спросишь себя, хочешь ли позавтракать клубничным йогуртом, а потом пойдёшь в ванную вены резать.              — Это я могу, да, — кривит нос Антон. — Ну, в смысле, довести себя простым вопросом.              — Не надо себя доводить, — качает головой Арсений.              — А как же это я отказываюсь от клубничного йогурта, кто-то же ради этого клубнику выращивал…              — Антон, — тянет Арсений, негодующе качая головой, только вот улыбка в уголках губ успокаивающая у него. — Перестань. М, ответь на другой вопрос, себе и мне.              — Давай? — неуверенно выжимает из себя. Кажется, что сейчас будет какая-то ловушка.              — Ты сейчас кого-нибудь любишь? — спрашивает Арсений.              Точно ловушка. Однозначно.              Антон всматривается в чужое лицо, пытается найти подсказку на правильный ответ, но в глазах Арсения лишь спокойное ожидание. Кажется, он готов ждать тут до темноты, пока Антон сообразит что-то, потому что не торопит ни словами, ни выражением лица, ни жестами.              — Скорее нет, чем да, — сдаваясь, шепчет Антон.              — Неправильный ответ, — приставляя ребро ладони ко лбу Антона, якобы обозначая удар, фыркает Арсений. В ответ на него смотрят потерянно, ломая брови.              — Я должен был встать на колено и признаться тебе в чувствах?..              — Себе ты должен был признаться в чувствах, — буркает Арсений, едва заметно краснея кончиками ушей и щеками. — Себе, Антон. Ты всегда должен любить себя в первую очередь. Как по мне, ошибка многих в том, что они ищут любовь в других людях, делают их смыслом своей жизни, смыслом чего бы то ни было.              — Разве ты не такой же в таком случае? Ты помогаешь себе, помогая другим.              — Но ключевое здесь то, что я всё-таки помогаю себе, я делаю это, потому что мне это нравится, Антон, — качает головой Арсений. — Ты должен быть для себя на первом месте. Ты должен относиться к себе так, как относишься к тем, кого выбираешь любить по жизни. Нет, ну, случаи тоже разные бывают, некоторые так «любят», что страшно оказаться любимым, но ты, я думаю, не такой. Ты наверняка из тех, кто осыпает заботой, вниманием, отдаёт всего себя, чтобы порадовать. Относись к себе так же, будь с собой таким же. Будто ты сам — любовь всей своей жизни. Потому что так и есть, так и должно быть.              — Как-то это нарциссично…              — Что я уже говорил? Всё должно быть разумно. Как ты любишь, Антон?              — Я уже и не помню, — с грустной улыбкой признаётся, уводя взгляд в сторону. — Но, думаю, да, в пределах разумного. Не делаю никого смыслом своей жизни, не превращаю человека в наркотик, но стараюсь заботиться по максимуму. Нахожу красоту даже в самых обычных чертах, восхищаюсь всяким.              — Отлично. В твоих чертах красоту будет найти несложно, и восхищаться есть чем, я уверен, — улыбается хитро Арсений.              — Например?..              — Я не заставлял тебя признаваться мне в чувствах, и ты меня не заставляй, — тыча пальцем в грудь Антона, смешливо заявляет Арсений. Через пару секунд отходит на шаг назад, становясь серьёзным. — Твоя эмпатия и проницательность заслуживают восхищения. Ты неравнодушный и умный, у тебя есть своё мнение, а это… В наше время это многого стоит, Антон. Не заставляй меня говорить тебе очевидные вещи. Это не имеет смысла, если ты не видишь этого сам. Поэтому всё, о чём я могу просить, — заметь эти вещи, Антон. Заметь то, что заслуживает восхищения. Ты весь создан из этого. Всё, хватит комплиментов.              Арсений разворачивается резво на пятках, машет ладонью, чтобы Антон шёл за ним обратно к машине. Говорит, мол, надо ехать куда-то за горячим и сладким, отогреваться, а то простынут после этой прогулки.              Антон не двигается с места, так и стоит на берегу, глядя в спину пошедшему в гору холма Арсения, у которого однозначно точно ярче загорелись уши. Кажется, у Антона тоже горит лицо… И откуда это в нём взялась энергия на такие реакции и ускорившийся ход сердца? Свежий воздух влияет, видимо.              — Я хотел сказать кое-что, — нагоняя Арсения у машины, заставляя его замереть, говорит Антон.              — Ради бога, для признаний в любви ещё слишком рано, ты меня спугнёшь, — всё не унимаясь, шутит Арсений, расплываясь в улыбке.              Антон топчется рядом, пока он прячет плед и пуховик, стянутый с Антона, обратно в багажник. Сказать про День рождения или резко сменить курс, сказать про что-то другое? А, чёрт бы с ним.              — Сегодня — День рождения.              — Чей? — непонимающе хмурится Арсений, закрыв багажник, смотрит на Антона.              — Мой.              Арсений чуть выдвигает голову вперёд, растерянно бегая глазами перед собой, всё ещё хмурясь. Потом откланяется резко назад, изгибая бровь при взгляде на Антона. Смешной, вот правда, до жути смешной.              — Чего, блять? — жмурясь, встряхивает головой Арсений. — У тебя сегодня День рождения??? — вылупливается он на Антона.              — Да, — расплывается в неловкой улыбке, чуть пожимая плечами.              — Ты дурак говорить только сейчас??? — возмущённо всплёскивает руками Арсений. — Ну пиздец, Антон, боже, поздравляю! Сейчас поедем в кафе, выберешь себе тортик, договорились? Да ну… Почему раньше не сказал??? — снова возмущается, глядя растерянно.              Антон лишь пожимает плечами, чувствуя внутри странную дрожь, переходящую на ладони и коленки. Почему-то сейчас он находится в более остром стрессе, чем в начале дня, когда переживал, что его не поздравляют. С утра это была тоска, а сейчас почему-то начинается паника.              — Скажи, что хочешь в подарок, — требует Арсений. — Ну или я могу придумать что-то сам. А ты про телевизор всерьёз говорил?              — Что? Нет, Арсений, боже, нет, не нужен мне телевизор, — спохватывается испуганно Антон, ловя чужие плечи. — Не думаю, что мне вообще что-то надо, ну, из материального. Для меня само поздравление уже… Какое-то внимание уже…              От того, как резко Антон смыкает челюсть, у него скрипят зубы. Косится вбок слезящимися глазами — отвернуться, чтобы спрятаться, он же не может. Только видит боковым зрением, как Арсений рассматривает его взволнованно.              Вокруг груди замыкаются объятия Арсения — переломный момент. Ощущение такое, будто бы бесконечный шум, который Антон не слышал ушами, но чувствовал как-то сердцем, вдруг затих.              — Желаю тебе любви к себе, — похлопывая мягко по спине, шепчет Арсений. — И чтобы душа пореже болела, — улыбается с тёплой грустью, отодвигаясь от Антона, чтобы заглянуть в глаза.              — Спасибо, — с удивлением прислушиваясь к себе, ощущая, как стихла не успевшая подняться буря, благодарит Антон.              — Не делай себя одиноким. Стоило сказать сразу, — уходя к двери со своей стороны машины, тыча при этом до последнего в Антона пальцем, заявляет Арсений. — Поедем пить чай с тортом.              — Я больше люблю чизкейки.              — Замётано, — усмехается уголком губ Арсений, тут же усаживаясь в машину.              Антон какое-то время топчется ещё на улице, ворочается из стороны в сторону, подставляя горящее лицо холодному ветру.              Они правда сейчас будут… праздновать? Прямо с тортом (чизкейком) и чаем? Арсений его прямо поздравил, да?              — Антон, — буркает Арсений, опуская стекло и пригибаясь к соседнему месту. — Если ты не прибавишь скорости, день закончится, а завтра чизкейка может и не быть.              — Козёл, — смешливо фыркает Антон, быстро забираясь в машину.              Всё так же нет музыки, а за окном дождь и мелькающие знакомые по виду, но не по названиям здания. Всё так же Арсений включает подогрев сидений, чтобы они с Антоном прогрелись. Только вот на обратной дороге не возвращаются ранящие воспоминания о красочном, ставшем бесцветным детстве. Мысли заняты лишь радостным, мурчащим, сладким «Поздр-р-равил меня».              От разлившегося в груди тепла и морального удовлетворения, будучи окутанным теплом салона и растёкшись по горячему креслу, Антон закономерно проваливается в сон.              По пробуждении не понимает, где он и который час. Арсений на соседнем кресле, отвлекаясь от телефона, улыбается, называя соней. Протирая со сна глаза, пытаясь собрать себя в кучу, Антон старается сфокусировать взгляд на сенсорной панели с высвечивающимся временем. Семь вечера — они не могли ехать так долго…              Арсений объясняется, говоря, что не хотел будить. Антон целый день выглядел уставшим, явно не доспавшим. Наверное, не стоило Арсению решать за него, сколько и где ему спать, но рука разбудить не поднялась. Ну посидел он со спящим Антоном в машине целый час, ему не сложно. Антону почти не стыдно…              — У меня был соблазн сбегать в кафе, пока ты спишь, и подговорить сделать тебе тортик со свечками, чтобы его вынесли с поздравлением, — тянет Арсений. У Антона краска от лица отходит. — Но я от этой идеи отказался. По моим наблюдениям ты всё-таки интроверт, а интровертов такое неприятно шокирует.              — Неприятно шокирует, — со смешком, в котором прячется облегчённый выдох, повторяет Антон.              — Нет? Мне стоило договориться? — дёргает бровью Арсений.              — У меня бы сердце там остановилось, — тараторит взволнованно Антон, хватаясь умоляющим взглядом за лицо Арсения.              — О чём и речь, — улыбаясь, качает головой Арсений. — Я ещё думал, чтоб тебе торт аниматор в костюме белого медведя вынес…              — О Господи, — бормочет Антон, активно потирая брови, пряча лицо в ладони. — Спасибо, что отказался от этой идеи и… Спасибо, что вообще думал об этом, — с грустной улыбкой добавляет Антон.              — Поставь-ка дату своего Дня рождения в какой-нибудь соцсети, вот прямо сейчас, при мне, — неожиданно требует Арсений. Антон смотрит в ответ растерянно. — Поздравлений мы хотим, а напомнить никому не можем, да-а-а?              — Не хочу напрашиваться…              — Как ты дожил-то до своих… Сколько тебе исполнилось?              — Двадцать пять, — робко улыбается Антон.              — Господи, да ты же ещё зелень зелёная, — тянет Арсений, наигранно охая, пока у Антона закатываются глаза. — Тогда всё понятно, пожалуй. Что ж, ладно, буду твоим более взрослым взрослым. Давай. Ставь дату рождения в профиль где-нибудь.              — Не буду я…              — Антон. Поставь, — настойчиво требует Арсений. — Поверь, это никого не обязует тебя поздравлять. Это лишь даст возможность, напомнит тем, кто хочет тебя поздравить. Люди, которые не захотят поздравлять, не поздравят даже с напоминанием, сделают вид, что не видели никакой подсказки.              Что ж, тут Арсений, пожалуй, прав. Антон сам, видя напоминалки о Днях рождения людей, с которыми больше не общается, не поздравляет их. Правда, он себя от этого чувствует тварью, испытывает вину, но это Антон — он по умолчанию чувствует вину за всё на свете.              Под настойчиво угрюмым взглядом Арсения всё-таки сдаётся: разблокирует телефон, быстро смахивая уведомление о сообщении от мамы, устанавливает дату рождения в телеграме. Может, дело не только в том, что Антон не хочет «навязываться», может, дело в том, что он так себя же обезопасил: что, если его и с напоминанием никто не поздравит? Он же вообще в щепки разобьётся…              — Почему маме не отвечаешь? — любопытствует Арсений, не отрывая взгляда от Антона. — Она уж точно поздравление написала.              Нет… Вот это поздравление точно неискреннее, это поздравление вынужденное, из вины и чувства ответственности перед Антоном. С такими праздниками должны поздравлять, радуясь тому, что человек появился на свет, а мама этому не рада. Если бы Антон не родился, её жизнь была бы в разы лучше. Ошибка.              — Антон? — тихо окликает Арсений, осторожно касаясь запястья.              — Моё рождение сломало ей жизнь, — тихо произносит Антон. Всё снова выцветает вокруг него, всё вновь становится серым. — Не могу не видеть в её поздравлениях какого-то подтекста типа «лучше бы тебя не было».              — Я не знаю твою маму, Антон, но что-то мне подсказывает, что этот подтекст ты сам придумал, — с острым сожалением во взгляде шепчет Арсений. — Это сложная тема, да и я знаю слишком мало, чтобы судить, но… Знаешь, это тоже то, о чём я уже говорил. Тебе, конечно, не должно быть плевать на маму и её жизнь, но у тебя есть и своя, у тебя есть ты. И это твой день, твой праздник, Антон. Может, у каждого из нас есть целая группа людей, которые искренне или по глупости считают, что лучше бы мы не рождались, но это не должно влиять на нас. Родиться лучше, чем никогда не существовать.              — Как посмотреть, — мрачно хмыкает Антон, пожимая плечами.              — Посмотри получше, — щуря глаза, подбадривающе улыбается Арсений. — Ты сказал, что тебе нравятся животные — разве не стоило родиться, чтобы посмотреть на котиков и собачек? Хотя бы ради этого.              — Философия из разряда «надо радоваться мелочам»? — тяжело вздыхает Антон.              — Всё состоит из мелочей, Антон. Моря из капель, пустыни из песчинок, живые организмы из разного типа клеток, дома из кирпичиков. В том-то и смысл, что ты берёшь мелочи, копишь-копишь их, а потом их становится достаточно, чтобы собраться во что-то большое. Капля воды — звучит несерьёзно, то ли дело океан, да? Но, как я и сказал, океан состоит из капель воды, без них его бы не было. Хочешь, чтобы вся твоя жизнь пропиталась счастьем больше, чем горем, копи маленькие счастливые моменты, а потом они соберутся в ком большого счастья. Что-то типа того.              — Всё-таки понятно, почему администрация, — тихо усмехается Антон. Арсений смотрит на него с открытым ожиданием и наконец получает в ответ тёплую улыбку и кивок. — Спасибо, я запомню это.              — Надеюсь… Ты коллекционируешь что-то?              — Что? — теряется Антон. — Нет…              — Теперь коллекционируешь, — твёрдо кивает Арсений. — Коллекционируешь приятные моменты. Понятно, да?              Это однозначно лучший День рождения. Не за последние годы, потому что в них даже сравнивать нечего с сегодняшним днём. Это лучший День рождения за жизнь, потому что всё ощущается только на контрастах. Первые двенадцать лет Антон был счастливым и праздники ощущались счастьем посреди счастья — тускло. Потом стало серо и праздники стали такими же — опять же, никакой разницы. Сейчас по-другому.              Арсений покупает Антону чай и чизкейк, себе — кофе с тарталеткой. Он предлагал поужинать нормально, но Антон экономный (скряга), поэтому решил, что наедятся они на вечеринке в честь повышения Платонова.              Так и случается. После кафе, немного прогулявшись в сквере рядом с офисом, возвращаются на работу. Что Антон был на работе, что его не было — итог один: нулевой. Как и у всего отдела сегодня. Связи в офисе, на рабочих компьютерах не было всю вторую половину дня…              — Хорошо, что я тебя похитил, — заключает Арсений, с неприязнью глядя на зависший компьютер, пока Антон собирает свои вещи. — Отвратительно…              — Надо сервера менять. Или компы, — отвечает Арсению Антонов сосед по рабочему месту.              — Тут всё менять надо, и я даже не про офис, — морща нос, кривясь, буркает недовольно Арсений.              — А про что? — не подумав, спрашивает мужчина, хмурясь.              У Арсения вместе с тяжёлым, раздражённым вздохом глаза закатываются так, что Антон не знает, плакать или смеяться. Мужчине он, конечно же, не отвечает, только смотрит резко на Антона, распахивая глаза широко. В раздражённом взгляде читается: «Въебать ему или скинуть на слабоумие?».              — Пошли, — бережно подталкивая ладонью Арсения в поясницу, успокаивающе улыбается Антон. — Не надо никому чистить рожи, — добавляет шёпотом, склоняясь к чужому уху.              — Может, на пользу пошло бы, может, мозги бы на место встали, — бурчит Арсений. — А про что. Про что же. Мгх, Антон, не могу я!              — Можешь, Арсений, можешь, — на вздохе бормочет Антон, держа Арсения за плечи, ведя его перед собой к лифту, не давая развернуться. — Там глухая стена, не достучишься. Поверь, я пытался.              — О, так он ещё и!..              — Не надо, — просит Антон. — Ни ор, ни аргументы, ни даже удар в рожу не помогут. Это как пытаться донести человеку с диагнозом, что он болен.              — Но у ему подобных нет диагноза, — фыркает раздражённо Арсений, нажимая на кнопку вызова лифта.              — Может, это не диагноз, но какое-то название в психиатрии, я думаю, у этого есть, — тяжело вздыхает Антон.              — Да, это называется нарциссическое совращение, — буркает Арсений. — Только вот обычно это существует в контексте ребёнка, которого мать заставляет любить себя и слушать только-только её. А они ведь не дети, Антон, и пропаганда им не мать.              — Если судить по уму и уровню критического мышления, то дети те ещё, — качает головой Антон. — Умные люди в целом вымирающий вид, Арсений.              — В смысле?..              — М? Ты не слышал? Не видел? Я где-то натыкался на статью о том, что «популяция» людей с высоким ай-кью медленно, но верно редеет. Потому что люди с высоким показателем интеллекта часто имеют либо пониженное либидо, либо не находят надобности в продолжении рода, особенно в конкретной среде, ну, либо являются представителями нетрадиционной ориентации. Так что да, умные люди вымирают.              Арсений что-то осмысливает, ломая брови. Кусает губу в задумчивости, пока нога отбивает ритм в ожидании, когда уже приедет лифт.              — Можно ли в таком случае сказать, что Дуров не извращенец, а спасает интеллектуальную популяцию? — выдаёт наконец Арсений.              — Боже… А я-то думал, о чём ты с таким серьёзным видом думаешь, — посмеивается Антон, проталкивая легонько Арсения в лифт перед собой.              — А что насчёт тебя тогда? К какому виду интеллектуалов ты себя относишь?              — В смысле? — непонимающе хмурится Антон, нажимая на кнопку второго этажа.              — Ну, ты же у нас явно умный, так что… Либо у тебя пониженное либидо, либо ты не видишь смысла в размножении, либо…              — Я не считаю себя настолько умным, чтобы применить на себе, — выдавливает из себя Антон, заливаясь краской. Лифт не может ехать быстрее?              — Твоё покраснение — реакция на неловкий вопрос или ответ, Антон? — расплываясь в хитрой улыбке, тянет Арсений.              — Приехали, — буркает смущённо Антон, выскальзывая из лифта ещё до того, как двери успевают полностью раздвинуться.              — Понятненько, — пакостно мурлыкает сзади Арсений.              — Будешь издеваться теперь? Шутить на эту тему? — краснея сильнее с каждой секундой, спрашивает Антон.              — Нет, не одобряю огонь по своим.              Антон чуть спотыкается о собственную ногу. Оглядываясь на Арсения, видит лишь немой вопрос типа «Какие-то проблемы?», только не с претензией, а опять же, с озорством.              — Понятненько, — выдавливает из себя то же слово Антон, поспешно продолжая путь в сторону зала, из которого уже гремит музыка.                     На вечеринке долго не задерживаются, важно было обозначиться, отметиться, что были, а сидеть тут со всеми до конца, напиваться до беспамятства никто не наставлял.              Антон неожиданно получает пару-тройку поздравлений от коллег, с которыми общался в офисе. Он не может судить наверняка, дошло ли до них уведомление с поставленной датой рождения, или всё дело в том, что им одна голубоглазая птичка напела, чтобы поздравили… Связь была плохой целый день, так что Антон в большей степени ставит на второй вариант.              Связь в сети накрылась, связь с Арсением установилась слишком крепко на этот день. Антон преждевременно начинает скучать по всему, что сегодня произошло. Что, если завтра область их взаимодействия снова будет обведена узкой зоной у курилки? Что, если слова Арсения о том, что он что-то подарит, были лишь вежливой формальностью, а уже завтра он сделает вид, что настал другой день и нет смысла к этому возвращаться?              — Всё-всё-всё, бежим отсюда, умоляю тебя, — шёпотом тараторит на ухо Арсений, ловя Антона за талию и толкая перед собой в сторону выхода из зала. — Клянусь, если я ещё от кого-то услышу, что во всём есть свои плюсы и даже отключение интернета к лучшему, я начну здесь поножовщину, Антон.              Кажется, дело не столько в том, что сегодня его День рождения. Дело в этом дне и, как он был проведён, в целом.              — Ты со мной целый день, потому что тебе нужно мне помогать? — тихо спрашивает Антон, едва они оказываются на улице.              Арсений смотрит на него удивлённо, но довольно быстро его вскинутые высоко брови недовольно хмурятся.              — Мне нравится факт того, что я смог вытянуть тебя из хреновых чувств, Антон, — отвечает он почему-то, как кажется со стороны, обиженно. — Мне нравится факт того, что я сделал твой День рождения хоть сколько-то похожим на праздник и сделал так, что в следующем году ты получишь больше поздравлений. Если, конечно, не уберёшь дату из профиля, едва мы разойдёмся по домам. Мне многое нравится в нашем сегодняшнем дне, но давай всё не сводить к одному, ладно? Ты не всегда ходячее олицетворении грусти, Антон, но я постоянно пытался тебя куда-то вытянуть. Так что, может, это мне стоит задать этот вопрос? Ты со мной целый день, потому что тебе нужно было, чтобы тебе помогли?              — Нет, я…              — Вот именно.              — Прости, не хотел обидеть, — примиряюще улыбается Антон, выставляя перед собой мизинец. — Мир?              — Зелень, — сцепливая мизинцы, фыркает с улыбкой Арсений.              — Мир и зелень — отличное сочетание.              Арсений качает головой нарочито негодующе, щурит на Антона глаза, но всё же не сдерживается и улыбается.              Они стоят у курилки ещё около десяти минут, курят и разговаривают. В этот раз Антон не отказывается, когда ему предлагают подбросить на машине до дома.              — Поздравь себя хорошенько, — наставляет Арсений, паркуясь у Антонового подъезда.              — Это очень плохо звучит, Арс. Ладно-ладно, я понял, что ты имел в виду, — спешит сказать, поднимая ладони в примирительном жесте. — Спасибо за сегодня. За всё спасибо, за все слова.              — И тебе тоже, — искренне говорит Арсений. — Начни делать свою жизнь лучше. Для себя лучше, Антон. Договорились?              — У меня есть парочка отложенных желаний, — улыбается грустно Антон. — Хочу немного декорировать стены, накупить комнатных цветов…              — Отличный план, — довольно кивает Арсений. — Обращайся, если понадобится помощь, хорошо? Опережая твои мысли: ты не навязываешься. Я умею говорить нет, так что, если позовёшь меня помогать с ремонтом в семь утра воскресенья, я пошлю тебя куда подальше, даже не сомневайся.              С этого примера, с этого заявления и крайне серьёзно-возмущённой физиономии Арсения Антона снова прорывает на смех. Кивает — позовёт Арсения на помощь, если будет нужно, обещает даже, что не в семь утра воскресенья.              — А не на помощь с чем-то тебя можно будет позвать? — отбивая пальцами нервную дробь по бедру, интересуется как бы невзначай Антон.              — Ты имеешь в виду позвать меня на ужин? — хитро щуря глаза, мурлычет Арсений.              — Кхм, вероятно. Что-то в этом роде.              — Я подумаю, — с крайне важным и при этом довольным лицом медленно кивает Арсений. Ответ на лице написан. — Думаю, я был бы не против, чтобы что-то со мной стало частью твоей коллекции хороших моментов.              — Уже стало, — честно признаётся Антон. Арсению идёт смущённая улыбка. — Спасибо ещё раз…              — Иди уже, а то целоваться к тебе полезу.              Антон демонстративно закрывает обратно дверь машины, которую успел открыть. Сидит ровно, глядя на Арсения с ожиданием, пряча игривую усмешку в уголках губ. Арсений с него начинает в голос смеяться, чуть ли не выталкивает из своей машины, говоря, что Антон уже слишком много хочет на свой День рождения.              Прощаются. Арсений уезжает, Антон поднимается к себе в квартиру слишком быстро, непривычно резво. Батарейка зарядилась…              На следующий день сметается в мусорное ведро гора окурков, вымывается потрёпанное блюдце. Антон его расписывает акрилом, рисуя волны. Чего-то не хватает… Антон берёт тонкой кистью чёрную краску и выводит поверх узора волн текст. Как же там было? Ах да, «В наши души нараспашку уёбки кинули какашку». Да, так лучше. Это блюдце Антон оставляет в качестве некоего трофея.              Другие блюдца, расписанные разными узорами, становятся подставками для купленных первых в квартире цветов. Парочка кактусов, какая-то листовая фигня, но красивая фигня (Антон и в ботанике, как оказалось, не силён в запоминании названий, ну и чёрт с ним). Вот три такие листовые, красивые фигни, два кактуса и два других суккулента.              На следующих выходных Арсений помогает ему содрать выцветшие, пыльные обои со стен спальни. Где-то в моменте Антон проклинает всю эту затею, уводит расчихавшегося Арсения на кухню пить чай, а сам уже доделывает работу позже. Ремонт как что-то весёлое и счастливое, видимо, бывает только в кино. Они там вечно семьёй сдирают обои, хихикают, чихая, мажутся в краске, улыбаясь, а Антон хочет проломить эту стену головой, пока Арсений с кухни сипит, что у него, походу, аллергия на пыль.              Антон приводит в порядок свою квартиру. Он сам наполняет её цветами: зеленью комнатных растений в разукрашенных ярко горшках, расписывает некоторые стены, заполняя их рисунками того, что дарит чувство внутреннего довольства и ублажает глаз эстетикой, другие стены обклеиваются обоями с изображением животных, оплетённых растительным орнаментом. Над кухонным окном и кроватью висит теперь жёлтая гирлянда. Оказывается, чтобы хотелось возвращаться домой, чтобы чувствовать себя дома в покое, нужно этот дом создать своими руками. Антон создаёт.              На ремонт и заполнение пустого пространства уходит по меньшей мере два месяца. Всё-таки время для оформления и отделки у Антона было только на выходных, так что он ещё быстро справился. Его дом наполнился красками, приятными глазу цветами. В куче зелени появляется аквариум с разноцветными рыбками — подарок Арсения на прошедший День рождения. Аквариум и набор керамической посуды: тарелки в виде листов лопуха, кружки-мухоморчики, сахарница-тыковка.              Этот подарок вдохновляет на собственные попытки делать что-то из керамики и глины — Антон находит греющее сердце хобби. Арсений получает в подарок керамическую жабку-шкатулку, очень похожая на неё, но жёлтого, а не зелёного цвета, становится новым вместилищем Антоновых колец. Постепенно окружает себя красотой под свой вкус. Создаёт свой дом, создаёт себя.              Спустя полгода, оглядываясь назад, Антон чувствует себя совсем другим человеком. Странно, что он пытался найти цвета в мире, где сам себя окружал сплошной серостью. В гардеробе появляются вещи не только чёрного и серого цвета, на кухне — десять видов травяного чая, огоньки гирлянд вносят яркие краски даже в самую мрачную дождливую ночь. Арсений говорит, что надо научиться эстетизировать собственную жизнь под свой вкус. Кажется, Антон научился.              — Понятия не имею, как ты это делаешь, — бурчит недовольно Арсений, когда глина, становящаяся в руках Антона чем-то форменным, разваливается комьями в собственных пальцах.              — Думаю, это ещё одна вещь, заслуживающая восхищения во мне, — улыбается Антон, протягивая на ладонях к Арсению вылепленное из глины солнышко в форме сердечка.              — А то, — усмехается уголком губ Арсений, брезгливо обтирая пальцы от остатков не пожелавшей слушаться глины.              У Антона с Арсением всё ещё обведённые на карте мелком зоны для встреч и взаимодействия. Но, если раньше этот мелок был белым и обводил лишь два квадратных метра курилки, сейчас таких мест в разы больше и обведены они разными цветами в воображении Антона.              Финский залив обведён сиреневым, потому что именно на этом месте почему-то у них начинаются задушевные разговоры, разборы полётов и откровения, ведущие к выводам, сулящим новые перемены в жизни.              Кафе, в которое они едут обычно после посещения побережья отогреваться, обведено мелком цвета охры, потому что именно этот цвет получится, если смешать коричневый Арсового кофе и жёлтый Антонового чизкейка.              Зелёным обведены парки, скверы, водоёмы, у которых они с Арсением кормят птиц. Оранжевым — художественные музеи и выставочные комплексы. Розовым — лавочки, на которых они оставались в конце прогулки бок о бок, не желая расходиться по домам. Антон не успевает оглянуться, как вся карта Питера в его воображении оказывается разрисованной разноцветными мелками.              Они стали оставаться у Антона чуть ли не после каждой прогулки, он не против, гораздо больше, чем просто не против. Кажется, Антон превратил свой дом в настолько уютное место, что не только он сам хочет здесь находиться всё свободное время.              — Мы привязываем к детству слишком много образов, — с зевком бормочет Арсений после очередной прогулки по дождливому Петербургу. Сидит с приятной усталостью, разморенный, сонный у Антона на кухне с чашкой травяного чая. — Всё это типа «раньше было лучше»…              — Но раньше правда было лучше, — усмехается тихо Антон.              — Нет, ну как бы да, но… Что, если раньше было лучше, потому что кто-то создавал для нас это «лучше»? А потом, когда мы остались сами на себя… Никто не сказал нам, что надо создавать своё «лучше» самому.              — Ты мне сказал, — шепчет с тёплой улыбкой Антон. — Спасибо.              Арсений кивает, едва разлепливая от сонливости глаза. Разве что смущается едва заметно, чуть-чуть краснеет, наполняя квартиру Антона ещё одним цветом.              — Знаешь, сегодня с утра я словил себя на одной интересной мысли, — грея ладони о чашку-мухоморчик, не избавляясь от улыбки, шёпотом говорит Антон. — Кажется, я в себя влюбился.              Арсений мгновенно просыпается, раскрывает глаза резво и широко.              — Отличная новость, — расплывается в широкой улыбке. — Я рад за тебя, Антон, — улыбка меняется с широкой на мягкую, немного смущённую.              — Спасибо, Арс, — радостно отвечает Антон, чувствуя, как изнутри заполняет теплом до краёв. — Есть ещё одна интересная мысль.              — Интереснее предыдущей? — выразительно изгибает бровь Арсений.              — Нет, в одинаковой мере, — посмеиваясь, качает головой Антон.              Он оборачивается поудобнее в свой плед с узором из бурых мишек (ну не устоял, купил, как только увидел), пересаживается на подоконник с кружкой чая. За окном всё ещё льёт, стёкла в окнах дребезжат из-за ветра, но Антону тепло. Красок и света теперь хватает.              — И что же это за мысль? — любопытствует Арсений, пересаживаясь на подоконник, поближе к Антону.              — Что думаешь о романтическом ужине? — мягко усмехается Антон.              И снова на кухне, кроме зелени комнатных цветов и жёлтых огоньков гирлянды, появляется ещё и красный — полный комплект светофора. Арсений не так уж редко смущается, потому что Антон научился его смущать, но всё равно, всё никак не привыкнет, подвисает на картинке опускающего взгляд, рдеющего Арсения колоссально.              — Уже думал, что не спросишь, — недовольно и ворчливо, но на деле пряча смущение, говорит едва слышно Арсений, прижимаясь виском к плечу.              У сердца хватает энергии, чтобы не просто биться, а колотить в рёбра изнутри, будто ему жизненно необходимо наружу — к Арсению поближе, видимо. Глаза видят достаточно красоты рядом, чай греет. Антон уже не начинающий коллекционер, но забрасывать свою коллекцию не собирается. Ему нужно чуть-чуть больше вот таких моментов, ещё жменьку солнечных фотонов, ещё горсть травяного чая, ещё пару горшочков зелени и слепленных из глины забавных зверей.              Обнимая крылом из руки и пледа тулящегося к боку Арсения, Антон прижимается лицом к тёмной макушке. Запах Арсового шампуня — ещё один кусочек, из которого сплетаются коллекционные моменты Антона.              И всё-таки Арсений прав: хорошо, что у людей среди этого бесконечного дождя и грязи есть другие люди.