Лаэла

Влад Дикиджи лежал на спине, уставившись в потолок. В комнате было темно — только свет от экрана телефона выхватывал его лицо, жёсткие скулы, усталые глаза. Час ночи. Телефон вибрировал. Один раз. Второй. Третий — коротко, потом пауза, потом целая очередь быстрых уведомлений, будто кто-то скидывал всё, что накопилось, не в силах больше сдерживаться. Влад не брал трубку. Он смотрел на имя на экране — «Петя Гуменник» — и чувствовал, как внутри что-то тяжело переворачивается. Это было не раздражение. И даже не усталость, хотя он твердил себе, что устал. Это было что-то другое. Болезненное, тягучее, похожее на то, когда знаешь, что лекарство тебе не поможет, но всё равно тянешься за ним. Сообщения сыпались одно за другим. «Влад, ты не спишь?» «Я знаю, что ты не спишь.» «Ты просто игнорируешь, да?» «Ну и пожалуйста.» Через минуту — новое. «Прости. Я дурак. Я просто… не знаю, куда себя деть.» Следом — фото кота. Какого-то рыжего, который спал, свернувшись клубком, на чужом диване. Потом снова текст. «Он уехал к друзьям. Сказал, что вернётся завтра утром. А я сижу один. У меня нет твоего худи. Точнее, то, что ты оставил в прошлый раз, я… я его держу под подушкой. Но оно не пахнет тобой. Это глупо, да?» Влад закрыл глаза. Он мог представить Петю сейчас: взлохмаченного, в огромной домашней кофте, с телефоном в дрожащих пальцах. Сидит на кухне или на полу в гостиной — потому что Пете всегда было неуютно там, где он жил с тем парнем. Влад ни разу не был у них дома, но знал: Петя чувствует себя там чужим. Следующее сообщение пришло через минуту. Голосовое. Влад заколебался. Потом нажал «прослушать». Голос у Пети был не таким, как днём. Не бойким, не смешливым. Тихий, почти сломанный. «Влад. Прости, что заваливаю. Я просто… я не могу спать. Я всё время думаю о том, как ты вчера смотрел на меня во время волейбола. Ты злился? Нет, ты не злился. Ты смотрел так, будто я тебя предаю. Но я же тебя не предаю. Я просто… я не знаю, что я делаю. Ни черта не знаю.» Короткий вздох. Пауза. И ещё одно, уже совсем шёпотом: «Мне холодно без тебя. Даже в свитере. Даже когда включён обогреватель. Ты не представляешь, какой это холод. И он не проходит.» Влад отложил телефон. Взял его снова. Написал одно слово: «Жди». И начал одеваться. К трём часам ночи Влад уже сидел в метро. Вагон был почти пустой — только пара пьяных парней в конце и женщина с огромной сумкой, которая дремала, уткнувшись в стекло. Влад смотрел на своё отражение в чёрном тоннеле. Бледное, резкое. Под глазами тени — он действительно не спал третьи сутки. Он знал, что творит глупость. Он знал, что возможно сейчас побудет в их квартире, на их кровати, в их месте. Он знал, что, если так произойдет, завтра утром Петя проснётся, увидит его, прижмётся на минуту — а потом телефон снова завибрирует, и на экране появится «Любимый❤️». И Петя вскочит, начнёт суетиться, прятать Влада в шкаф или, что ещё хуже, попросит уйти через чёрный ход. То есть через окно. Влад знал всё это. И всё равно ехал. Потому что когда Петя говорил «мне холодно», Влад чувствовал этот холод на своей собственной коже. Выходя из вагона, он набрал номер. Петя ответил после первого гудка. — Ты где? — голос был хриплым, но в нём уже прорезалась надежда — та самая, которая убивала Влада каждый раз. — В твоём районе. Выходи. — Сейчас. Я… секунду. Петя выскочил из подъезда через пять минут, но Влад не считал. Он стоял под фонарём, засунув руки в карманы чёрного бомбера, и ждал. Когда Петя появился — в том самом сером свитере, который, как Влад знал, Петя купил не для себя, а чтобы потом подарить ему, — у Влада перехватило дыхание. Петя был красивым. Не той постановочной, глянцевой красотой, а какой-то неровной, живой. Взъерошенные волосы, припухшие от бессонницы глаза, бледные губы. Он остановился в трёх шагах и посмотрел на Влада так, будто тот был единственным живым существом во всей вселенной. — Ты пришёл, — выдохнул Петя. — Ты звал, — пожал плечами Влад. — Четырнадцать раз. Не считая голосовых. Петя виновато улыбнулся. Ту самую улыбку — извиняющуюся, тёплую, от которой внутри Влада всё замирало, а потом начинало биться с удвоенной силой. — Я не умею иначе, — сказал Петя, делая шаг вперёд. — Когда страшно, я пишу тебе. Ты единственный, кто… не сбегает. — Может, мне стоило бы сбежать, — ответил Влад, но его голос прозвучал мягче, чем он хотел. — Не стоило, — Петя подошёл вплотную. От него пахло сном, тёплым пледом и чем-то сладким — может, печеньем, которое он жевал, чтобы успокоиться. — Пойдём. — Куда? — Туда, где нет вопросов. Они пошли не к нему домой. Петя потянул Влада за рукав бомбера в сторону круглосуточной кофейни, но не зашли внутрь — взяли по стаканчику через окошко и двинулись дальше, к маленькому скверу за торговым центром. Там были старые качели, на которых Влад пару раз видел летом пьяных подростков. Сейчас, в три ночи, сквер был пуст. Они сели на скамейку. Петя прижался к Владу плечом — неловко, но настойчиво. Влад не отодвинулся. — Расскажи, — попросил он, глядя на залитые светом окна дома напротив. — Что на этот раз? Петя долго молчал. Пил свой латте, грел руки о стакан. — Он сказал, что я думаю не о том, — наконец выдавил Петя. — Что я витаю в облаках. Что я… не с ним, даже когда я рядом. Влад усмехнулся горько. — Он прав. Петя резко повернул голову. — Что? — Ты не с ним, когда вы рядом. Ты с кем-то другим. С кем-то, кого нет в комнате. Я прав? Петя открыл рот, чтобы что-то возразить, но не нашёл слов. Его пальцы сжались на стаканчике так сильно, что крышка соскочила. — Это нечестно, — прошептал он. — А я и не обещал честности, — Влад взял у него стакан, поставил на скамейку, освобождая руки Пети. — Я просто говорю, как есть. Ты любишь его. А таешь на моих руках. Так не бывает, Петя. Так нельзя. — Но это бывает, — голос Пети дрогнул. — Это происходит со мной каждую секунду. Я не понимаю, как это работает. Я с ним — и мне спокойно. Надёжно. Он хороший, Влад. Он правда хороший. Он не делает ничего плохого. — Я знаю, — кивнул Влад. — А с тобой… — Петя запнулся. — С тобой я забываю, где нахожусь. Я перестаю бояться, что скажут люди, что будет завтра. Я просто… существую. И мне легко. До ужаса легко. Будто я плыву в облаках и не могу найти землю. — Поэтому мы не ждём хэппи-энда, — сказал Влад тихо. — Потому что твоя земля — это он. А я так, попутный ветер. Петя мотнул головой. Резко, зло. — Не говори так. — Почему? Это правда. — Потому что если ты попутный ветер, то я никогда не хочу, чтобы он стихал. Они замолчали. Тишина в сквере была густой, только где-то далеко шумела ночная трасса да качалась от ветра ржавая цепь на качелях. Влад наконец повернулся к Пете и взял его лицо в ладони. Пальцы у Влада были холодными — он забыл перчатки, — но Петя не отшатнулся. Наоборот, закрыл глаза и прижался щекой. — Когда я рядом с тобой, — прошептал Петя, — у меня внутри всё оттаивает. Как будто я был льдом, а ты просто стоишь рядом — и я теку. Я превращаюсь в лужу. В ничто. Но это хорошее ничто, понимаешь? Влад провёл большим пальцем по скуле Пети. Медленно. Нежно. Так, как не позволял себе делать днём, когда они были на льду или в раздевалке. — Понимаю, — ответил он. — Потому что я таю рядом с тобой тоже. Но я хотя бы пытаюсь это скрыть. — Не надо скрывать, — выдохнул Петя. — Пожалуйста. Хоть здесь, ночью, когда никто не видит… не надо. Они не поцеловались. Влад чувствовал, что если сделает это сейчас, то обратного пути не будет. Он станет тем, кто разрушает чужие отношения. Тем, кто врывается в чужую жизнь. Тем, кем он быть не хотел. Но он придвинулся ближе. Обнял Петю за плечи и прижал к себе. Петя уткнулся носом в его шею и выдохнул — долго, с дрожью, будто всю ночь задерживал дыхание. — Ты пахнешь дождём, — сказал Петя. — Даже когда сухой. Ты всегда пахнешь дождём. — А ты — печеньем и отчаянием, — усмехнулся Влад. — Смешной. — Я серьёзен. Твоё отчаяние имеет вкус. Солёный. Я его чувствую, когда ты рядом. Петя поднял голову. Глаза у него были красные — он так и не заплакал, но был на грани. — Что мне делать? — спросил он. — Скажи. Я сделаю всё, что ты скажешь. — Ты не сделаешь, — покачал головой Влад. — Потому что если я скажу «оставь его», ты испугаешься. Если скажу «забудь меня», ты не сможешь. А если скажу «пусть всё идёт как идёт», ты сойдёшь с ума от чувства вины. Я не буду давать тебе советов, Петя. Я просто буду здесь. Пока ты хочешь. — А если я всегда буду хотеть? — Тогда я всегда буду приходить. Они просидели в сквере до пяти утра. Говорили обо всём и ни о чём. Петя рассказывал про свои страхи перед соревнованиями, про то, как боится подвести тренера, про то, что иногда ненавидит фигурное катание, потому что оно требует слишком много — и даёт слишком мало взамен. Влад слушал. Кивал. Иногда вставлял резкие замечания, от которых Петя сначала обижался, а потом начинал смеяться. Когда небо на востоке начало сереть, Петя вдруг сказал: — Давай сыграем в волейбол. — Сейчас? — Влад поднял бровь. — Пять утра. Все площадки закрыты. — А мы найдём. И они нашли. Маленькую заброшенную площадку во дворе старой школы. Сетка там была дырявая, разметка стёрлась, но мяч у Влада всегда лежал в рюкзаке — привычка, от которой он не мог избавиться. Они встали по разные стороны. Влад подал — сильно, резко, как всегда. Петя едва принял, мяч отскочил в сторону. — Ты не стараешься, — сказал Влад. — Я всегда стараюсь, — отозвался Петя, запыхавшись. — Просто ты слишком мощный. Ты бы ещё ракету запустил. — А ты слишком слабый. — А ты слишком жестокий. — А ты слишком… — Влад запнулся. — Слишком мой. Петя замер с мячом в руках. Сжал его так, что пальцы побелели. — Не говори так, — попросил он. — Почему? — Потому что если я твой, то я не могу быть его. А я не могу не быть его. У нас договорённости. Обязательства. Он… он доверяет мне. Влад перестал улыбаться. Подошёл к сетке, просунул руку через дыру и коснулся пальцев Пети. — Я не прошу тебя выбирать, — сказал он. — Я просто называю вещи своими именами. Когда ты на этой стороне сетки — ты мой. Когда уходишь — ты его. Так работает эта игра. И я в ней всегда буду не прав. Потому что я знаю правила, но продолжаю играть. Петя отпустил мяч. Тот упал на землю и покатился в лужу. — Я не хочу, чтобы ты был не прав, — прошептал Петя. — А это не зависит от твоего хотения. Они смотрели друг на друга сквозь дырявую сетку. Ветер трепал волосы Пети, и Влад подумал, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного и более болезненного. Влад усмехнулся. Он мог бы сказать сейчас что-то вроде: «Ты такой красивый», «У тебя такие прекрасные волосы». — Ты странный. — Я знаю. Ты тоже. Они сыграли ещё три партии. Влад почти не бил в полную силу, хотя Петя злился и требовал честной игры, но и ругался на Влада за слишком мощный удар. Под конец Петя всё же выиграл один розыгрыш — чисто случайно, когда Влад поскользнулся на мокром асфальте. — Видишь? — закричал Петя, подпрыгивая. — Я могу! — Ты можешь всё, — ответил Влад, отряхивая штаны. — Кроме одного. — Чего? — Выбрать. Петя тут же сдулся. Подошёл, взял Влада за руку, молча. — Когда будет рассвет, я уйду, — сказал он. — Знаю. — И он приедет. Будет пить кофе и спрашивать, где я был. И я совру. — Знаю. — И ты будешь делать вид, что ничего не было. — Всегда. — Это неправильно. — Всё это неправильно, Петя. Но мы же здесь не за правильностью. Петя посмотрел на горизонт, где разгоралась оранжевая полоса. — Дай мне свое худи, — попросил он. — Замёрз? — Нет. Хочу, чтобы оно пахло тобой, когда тебя не будет рядом. Влад стянул через голову толстовку — ту самую, чёрную, с потёртыми манжетами. Петя надел её поверх своего свитера. Получилось смешно и нелепо — два слоя, огромные рукава, съехавший капюшон. Но Петя улыбнулся так, будто получил самый дорогой подарок в мире. — Теперь я смогу продержаться до вечера, — сказал он. — А вечером? — А вечером я снова тебе напишу. И ты снова придёшь. Потому что ты всегда приходишь. Влад не ответил. Он просто взял Петю за плечи, притянул к себе и поцеловал в макушку — туда, где волосы пахли шампунем и ночным холодом. — Иди, — сказал он. — Пока он не начал искать. Петя отстранился, сделал шаг назад, потом второй. Посмотрел на Влада так, будто хотел запомнить каждую чёрточку. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что не сбегаешь. — Беги уже, — усмехнулся Влад. Петя развернулся и пошёл к выходу из двора. В его огромной толстовке поверх свитера, с мячом под мышкой — потому что он забрал волейбольный мяч себе, «на память». Влад остался стоять у рваной сетки. В одной футболке, на холодном ветру. С пустыми руками и телефоном, на котором через час снова зажжется уведомление: «Я дома. Спасибо. Ты мне приснишься этим утром». И он улыбнётся. И поймёт, что улыбается. И возненавидит себя за эту улыбку. А вечером они снова сыграют в волейбол. И снова он будет не прав. И снова оно — это странное, неправильное, но такое нужное осознание: глупые мальчики, глупая игра, глупая любовь, у которой нет имени, но есть запах проливного летнего дождя. Но они будут играть. Потому что не умеют иначе.