Каллиграфия ран

Глава 1  Мистик-Фоллс встречал его запахом мокрой листвы и пресной воды. Натаниэль Абрам Веснински, древнейший вампир, которому не было дела до людских тревог уже тысячу лет, выключил двигатель внедорожника и на мгновение замер, вглядываясь в фасад дома сквозь тонированное стекло. Дом оказался лучше, чем на фотографиях. Он любил это — момент входа в новое убежище. Тишину, которая еще не знала его шагов, пространство, которое предстояло наполнить собой, воздух, который еще не успел привыкнуть к его присутствию. Современная архитектура, на которую он клюнул, когда риэлтор прислала подборку, на деле оказалась даже более лаконичной: прямые линии, панорамные окна от пола до потолка, серая и белая гамма, разбавленная натуральным деревом. Никаких темных углов. Никаких узких коридоров, где тень могла бы скрывать незваного гостя. Он ненавидел темные углы. Натаниэль вышел из машины, даже не взглянув на то, как хлопнула дверь. Рыжие волосы, яркие как пламя, тотчас встретил ветер — непослушные пряди упали на лицо, и он машинально откинул их назад. Августовский воздух южного штата был густым и влажным, совсем не похожим на сухой холод Скандинавии, где он провел последние полгода, выслеживая ложные следы Кэтрин. Она снова ушла от него. Эта мысль кольнула где-то под ребрами — не боль, нет, тысячелетний вампир не чувствовал боли от таких пустяков — но легкое, почти ностальгическое раздражение. Кэтрин Пирс. Первый двойник, который посмел обратить себя в вампира, лишь бы не стать жертвой в его ритуале. Он должен был убить её сразу, как только нашел. Но она была красива. И умна. И он… возможно, слишком долго наслаждался игрой. Ошибка, которую он не повторит с Кейтлин Маккензи. То же лицо, тот же голос, тот же взгляд. Он жаждал знакомства с новым двойником.  На крыльце его уже ждала риэлтор — женщина лет пятидесяти в бежевом костюме, с натянутой улыбкой, пахнущая дешевыми духами и кофеином. Она протянула руку, назвалась Сьюзен, и он пожал ее ладонь ровно на секунду — достаточно, чтобы не показаться грубым, но не настолько долго, чтобы она успела что-то почувствовать. Температура его тела всегда была ниже человеческой. Быстрое рукопожатие и она списала это на кондиционер в машине. — Мистер Веснински, просто потрясающий дом, вы знаете, таких предложений на рынке почти нет, полностью интегрированная система «умный дом», контроль климата, освещения, безопасности — всё с вашего телефона, а участок — почти два гектара леса за задним двором, полная приватность, как вы и просили. Она открыла дверь электронным ключом и шагнула внутрь, жестом приглашая следовать за собой. Натаниэль переступил порог, и воздух внутри дома коснулся его лица — прохладный, пахнущий лаком, свежей краской и чистящими средствами. Он закрыл глаза на секунду, слушая дом. Тишина. Ни скрипов, ни шагов, ни чужого дыхания. Только далекий гул трансформаторной будки за участком и шум ветра в кронах. — Я могу показать гостиную, кухню, спальни на втором этаже, а также цокольный уровень, который можно использовать как винный погреб или тренажерный зал, там очень хорошая звукоизоляция, заводская, знаете, для домашних кинотеатров, так что соседи не пожалуются, даже если вы любите громкую музыку. Она говорила слишком быстро, слишком много, слишком — по-человечески. Натаниэль уже терял интерес. Он обошел гостиную, касаясь кончиками пальцев столешниц, подоконников, холодных металлических поверхностей. Мебель была новая — он заказывал её через дизайнера, которого нашел в интернете, и теперь видел, что человек понял его: никаких лишних деталей, никакого викторианского барахла, никаких ковров. Только стекло, бетон, сталь и правильное дерево. — Не нужно — сказал он, когда риэлтор открыла рот, чтобы продолжить экскурсию. Его голос был ровным, почти мягким, но в нем было что-то такое, от чего Сьюзен сбилась на полуслове и пару раз моргнула, словно пытаясь вспомнить, что собиралась сказать дальше. Она была хорошим агентом, профессионалом, который знал, что богатые клиенты бывают странными. Но этот рыжеволосый молодой человек с бледной кожей и прозрачными голубыми глазами вызывал у нее смутное беспокойство. — Ключи — он протянул руку. Она отдала их без возражений, и Натаниэль почувствовал, как ее пульс участился когда их пальцы соприкоснулись. Он мог бы внушить ей уйти. Мог бы стереть из её памяти весь сегодняшний день. Но не стал. Не потому, что был добрым. Просто не было нужды. — Вы свободны — сказал он, и Сьюзен, пробормотав что-то про «всегда на связи», почти выбежала из дома, громко цокая каблуками по бетонным плитам дорожки. Дверь закрылась. Замок щелкнул. Тишина стала полной. Натаниэль выдохнул и медленно прошелся по гостиной, касаясь вещей, которые отныне принадлежали ему. Холодильник в кухне был забит: свежее мясо, овощи, фрукты, сыры, вино, минеральная вода. В кладовой — консервы и крупы. В погребе, куда он спустился по винтовой лестнице, встроенные стеллажи ломились от бутылок. Виски, бурбон, текила, коньяк, несколько сортов красного и белого, шампанское — он попросил знакомого сомелье составить базовую коллекцию, и тот не подвел. Но сейчас его взгляд скользнул мимо. В дальнем конце цокольного этажа, за глухой бетонной стеной, которую он велел возвести специально, стояли три гроба. Черные, без опознавательных знаков, из мореного дуба — он заказал их в той же мастерской, что и всю мебель для спальни. Дизайнер, должно быть, решил, что клиент эксцентричен. Дизайнер не знал и десятой доли правды. Натаниэль подошел к ним медленно, и его шаги по бетонному полу казались слишком громкими в этой тишине. Он открыл первый гроб. Николас. Старший из младших. Тот, кто хотел умереть уже девятьсот лет, но не мог. Кинжал с зачарованным лезвием торчал из его груди — острый, серебряный, покрытый рунами, которые наносила мать еще до того, как превратила их в чудовищ. Лицо брата было спокойным, почти умиротворенным. Волосы — рыжие, темнее, чем у Натаниэля, больше похожие на цвет ржавчины — рассыпались по подушке. Ресницы не дрожали. Грудная клетка не поднималась. Николас выглядел мертвым. Потому что, по сути, он и был мертв. Кинжал блокировал магию Первородных, замораживая тело в состоянии между жизнью и смертью. Больше ста лет он пролежал так в подвале особняка в Новом Орлеане, пока Натаниэль не решил, что пора переезжать. Николас не проснется, пока кинжал не вынут. И Натаниэль не собирался этого делать. Не сейчас. Может быть, никогда. — Ты бы меня понял — тихо сказал он брату, хотя знал, что тот не слышит. — Когда-то ты сам говорил, что покой — единственное, чего мы заслуживаем. Пальцы скользнули по дубовой крышке, закрывая гроб. Второй — Себастьян. Натаниэль провёл пальцами по крышке этого гроба почти нежно, но в жесте сквозило напряжение, которого не было минуту назад. Себастьян не просил о покое. Себастьян не знал, что это такое. Он был безумен, но не той тихой, гнилой безумностью, что разъедает разум изнутри, пока человек не превращается в овощ. Нет. Безумие Себастьяна было вихрем. Хаотичным, диким, смертоносным ураганом, которому наплевать, куда дуть и кого срывать с лица земли. Он убивал с поводом — потому что ему не понравился цвет чьих-то глаз. И без повода — просто потому что наступил вторник, а во вторник ему всегда хотелось смотреть, как кровь вытекает из тела красивыми алыми ручейками. Он смеялся, когда пытал. Он танцевал, когда чья-то жизнь обрывалась на полуслове. Его жестокость была не садистской и холодной, как у отца — нет, она была игривой. И от этого — в сто раз страшнее. Человек с ножом страшен. Человек с ножом, который улыбается тебе и спрашивает, не хочешь ли ты послушать новую шутку — это катастрофа, которую невозможно предсказать. — Ты всегда был моей любимой проблемой — тихо сказал Натаниэль гробу, не открывая его, но представляя брата внутри: рыжие кудри раскиданы по подушке, на губах — застывшая улыбка, как будто даже во сне он видит что-то забавное. Он не знал, проснется ли Себастьян когда-нибудь снова. Но если этот день настанет, Мистик-Фоллс покажется аду уютным местечком. Третий гроб пустовал. Нейтон не одобрял метод кинжалов — он предпочитал разговоры и убеждения, а когда это не помогало — изоляцию. Лея тоже путешествовала без гроба. Натаниэль оставил её в Новом Орлеане под присмотром Нейтона, сказав, что уезжает на год. Возможно, она поверила. Возможно, нет. Натаниэль надеется, что она не станет проблемой. Ей не стоит знать, куда он поехал. Он отошел от гробов и направился к винному шкафу. Стеклянная дверца, подсветка, идеальный порядок. Натаниэль взял бутылку бурбона — двенадцатилетнего, из Кентукки, с характерным янтарным отливом — и налил себе щедрую порцию в стакан, который стоял в шкафу. Лед он игнорировал. Лед только портит вкус, разбавляя горечь, которую он так ценил. Он сделал глоток и прикрыл глаза, давая алкоголю обжечь горло. Вампиры не пьянели также быстро, как люди — однако Натаниэль научился напиваться. Но не сегодня, сегодня он просто хотел почувствовать горечь на языке. А вкус бурбона напоминал ему о чем-то далеком, почти забытом. О зимах в Шотландии. О старых друзьях, которые давно превратились в прах. О временах, когда он был не древнейшим вампиром, а просто Натаниэлем — рыжим мальчишкой, который боялся темноты. Он открыл глаза. В отражении стеклянной дверцы холодильника он увидел себя: бледная кожа, веснушки, шрам на правом плече, выглядывающий из-под ворота черной кофты. Ожог. Когда отец прижигал металлом его плоть, чтобы запечатать скверну — или просто потому, что мог. Натаниэль не помнил точно. Те воспоминания были слишком старыми и слишком кровавыми, чтобы в них копаться. Он был голоден. Не так, как люди понимают голод — тупое сосущее чувство в животе. Его голод был другим. Острым. Тянущим. Он чувствовал его в каждом сантиметре своего векового тела: в суставах, в костях, в том месте между лопатками, где отец вырезал руны, а мать залечивала раны магией. Голод обострял чувства, заставлял вены петь, а когти — да, когти начинали зудеть под ногтями, желая вырваться наружу. Надо было не отпускать риэлтора так быстро — подумал он с легкой досадой. Женщина была бы легкой добычей. Один укус, пара минут, внушение, и она ушла бы, думая, что просто потеряла сознание от духоты. Но он не мог — не потому, что это было неправильно, а потому, что кусать первого же человека в новом городе — опрометчиво. Укус будет виден как минимум пару дней. Натаниэль поставил стакан на столешницу и прислушался. Слух вампира, особенно Первородного, был оружием. Он мог услышать биение сердца за километр, если приложить усилие, но сейчас он не искал — он просто раскрыл чувства, позволив звукам дальнего леса влиться в его сознание. Лай собаки в квартале отсюда. Шины автомобиля на шоссе. Разговор… Да. Два голоса. Мужской и женский. Молодые. Возбужденные. — ...давай, там такая поляна, я еще в прошлый раз заметил, никто не ходит... — Ты обещал, что мы просто погуляем, Джесси! А ты опять со своим... Он улыбнулся. Улыбка вышла кривой — не доброй, нет, скорее хищной, той, что обещала боль и путала карты, потому что никто никогда не знал, шутит Натаниэль Веснински или уже выбрал, с кого содрать кожу сегодня. Пара отправилась в поход. В лес. В двух километрах от его нового дома. Чудно. Он быстро поднялся на второй этаж, переоделся в черные джинсы, высокие ботинки на грубой подошве, черная толстовка с капюшоном — и на минуту замер перед зеркалом в ванной. Веснушки на лице казались слишком яркими при свете ламп. Глаза — слишком голубыми. Слишком живыми для мертвого. Он провел пальцами по собственному отражению, коснулся стекла, и зеркало на секунду запотело от разницы температур — его кожа всегда была холоднее воздуха в помещении. Натаниэль вышел через заднюю дверь, даже не взяв ключей. Замок был биометрическим — дом узнавал его по походке и отпечатку ладони, потому что он нанял лучшего специалиста по безопасности, которого можно было купить за деньги. А деньги у него были. Тысяча лет и правильные инвестиции творят чудеса с банковским счетом. Лес встретил его полумраком. Солнце уже клонилось к закату, но не село еще — это был тот золотой час, когда тени становятся длинными, а воздух — медовым. Натаниэль двигался быстро, но без спешки. Его шаги не производили шума. Трава не хрустела под ботинками, ветки не ломались — он был тенью, скользящей между стволами, легче ветра и быстрее любого человека, который мог бы за ним наблюдать. Голоса становились громче. Он слышал не только слова, но и то, что было между ними: ускоренное сердцебиение девушки, когда парень касался её плеча; ее смущенный смех; его легкая агрессия, почти не заметная, но Натаниэль чуял её, как запах пота после тренировки. Он нашел их на поляне, окруженной старыми дубами. Парень расстилал плед на траве. Девушка стояла в стороне, кусая губу и теребя лямку рюкзака. — Джесси, мне кажется, или тут кто-то есть? — спросила она, оглядываясь. Натаниэль стоял в двадцати метрах, прислонившись к стволу дуба, скрестив руки на груди. Он не прятался. Просто люди редко смотрят в нужные места, слишком рассеяны. — Ты вечно всего боишься — отмахнулся Джесси. — Садись, я вина налил. Девушка еще раз огляделась и пожала плечами, опускаясь на плед. Натаниэль решил, что достаточно ждал. Он бесшумно вышел из-за дерева и его появление, тем не менее, заставило обоих вздрогнуть. Джесси вскочил, схватившись за что-то в рюкзаке — перочинный нож, как позже разглядел Натаниэль, бесполезная железка против тысячелетней твари. — Стой, ты кто? — голос парня сорвался на фальцет. — Прогуливаюсь — ответил Натаниэль, и его голос был мягким. — Вы не против компании? Девушка смотрела на него с расширенными глазами. Красивая. Молодая. Лет девятнадцать. Он видел биение её пульса на шее — яремная вена пульсировала голубоватым светом под тонкой кожей, и голод в нем зашевелился, потягиваясь, как кошка после долгого сна. — Слушай, парень, мы тут отдыхаем, иди своей дорогой — Джесси выпрямился, пытаясь казаться выше. Он был выше Натаниэля сантиметров на десять, но в глазах его читался страх, который он пытался заглушить агрессией. Натаниэль сделал шаг вперед. Другой. — Красивое место — сказал он, не обращая внимания на нож в руке парня. — Уединенное. Никто не услышит, если кто-то закричит. Он сказал это с той же интонацией, с какой мог бы сказать «хорошая погода сегодня». И этого оказалось достаточно. Девушка вскрикнула и попыталась вскочить, но Натаниэль был быстрее. Он не пил человеческую кровь уже три дня — не из моральных соображений, а потому что забыл, погруженный в бумаги по дому и переезду. И теперь голод брал свое, делая его движения чуть более резкими, чем нужно. Он схватил её за запястье — не сильно, недостаточно, чтобы сломать кости, но достаточно, чтобы она замерла, парализованная не столько болью, сколько ужасом. В её глазах отражалось нечто, что Натаниэль видел тысячи раз: осознание собственной смертности. Момент, когда человеческий мозг понимает, что сейчас, прямо сейчас, может наступить конец. — Не надо — прошептала она. — Пожалуйста. Слово, которое он ненавидел. «Пожалуйста». Сколько раз он слышал его за тысячу лет? От жертв, от врагов, от братьев, которых заточал кинжалами, от себя самого — когда отец прижигал его плечо раскаленным металлом и он шептал «пожалуйста, папа, хватит». Это слово ничего не значило. Его, как правило, не слышат. Он отпустил её. Не потому, что она сказала «пожалуйста». А потому что Джесси выбрал этот момент, чтобы наброситься на него с ножом. Удар — быстрый, неуклюжий, полный отчаяния — пришелся в плечо. Лезвие пропороло ткань толстовки, скользнуло по коже, оставляя тонкую царапину. Натаниэль даже не шелохнулся. Он посмотрел на порез, потом на парня, потом на нож, зажатый в трясущейся руке. — Ты поцарапал мою любимую толстовку — сказал он спокойно. — Это была ограниченная коллекция. Джесси замер, глядя на лезвие, на котором не было крови. Вообще не было. Натаниэль взял его за запястье, второй рукой выхватил нож и, не глядя, отбросил в кусты. Сила его хватки заставила парня вскрикнуть и опуститься на колени — кости жалобно хрустнули, но не сломались. — Ты... ты кто? — выдохнул Джесси, глядя снизу вверх в его глаза, которые уже начинали темнеть от голода, из прозрачно-голубых превращаясь в штормово-серые. — Я? — Натаниэль наклонил голову, улыбнулся той самой кривой улыбкой, от которой у умных людей бегут мурашки по спине, а у глупых — останавливается сердце. — Всего лишь заблудившийся турист. Он сделал движение — и оказался позади девушки, прижимая её к себе, одна рука на талии, вторая — на шее, пальцы гладят пульсирующую вену. Она дрожала, мелко и часто, как осиновый лист, и пахла страхом — резко, горько, с привкусом адреналина. — Что ты делаешь? — прошептала она. — Я голоден — ответил он, как будто это всё объясняло. Потом заглянул ей в глаза — Ты забудешь это.  И укусил. Это не было похоже на поцелуй. Это было вторжение. Его клыки вошли в её плоть легко, почти без сопротивления, и горячая кровь хлынула ему в рот. Живая. Сладкая. Пульсирующая в такт её сердцу, которое колотилось где-то под его левой рукой, и он чувствовал каждый удар, каждый сбой, каждый панический всплеск. Она закричала. Тихий, сдавленный звук, потому что одна из его рук скользнула на её горло, не давая воздуху пройти. Джесси на коленях смотрел на это, открыв рот, и его лицо было белым как мел. Натаниэль пил. Медленно, наслаждаясь. Кровь горячила его изнутри, разгоняла древнюю магию по венам, заставляла когти под ногтями пульсировать и глаза — он знал это — наливаться чернотой. Его волчья сущность, запертая в клетке проклятия, на секунду шевельнулась, облизнулась во сне, но не проснулась. Он оторвался от её шеи, когда девушка начала терять сознание — пульс стал слабее, дыхание — поверхностным. Не смертельно. Голод утих, но не исчез. Он не любил убивать без нужды. Слишком много шума. Слишком много вопросов. Тем более в новом городе, где его уже ждали — Кейтлин в её маленьком доме, Миньярды в старом особняке, Лисы на стадионе. Натаниэль перевел взгляд на Джесси. Парень не двигался. Его глаза были распахнуты слишком широко, зрачки — расширены, дыхание — рваное. Шок. — С ней все будет хорошо— сказал Натаниэль, опуская девушку на плед. — Несколько дней слабости, круги под глазами, возможно, анемия. Скажешь врачу, что она вегетарианка с недостатком железа. Запишешь на прием. Понял? Джесси кивнул, не в силах произнести ни слова. — Хорошо. — Натаниэль наклонился, заглянул ему в глаза — прямо, в упор, используя ту силу, что позволяла ему стирать воспоминания и переписывать реальность. — А теперь слушай меня внимательно. Вы пришли в лес, выпили вина, она упала и ударилась головой о корень. Ты испугался, оттащил её на поляну, хотел вызвать скорую, но телефон разрядился. Поэтому ты сидел и ждал, пока она придет в себя. Никакого рыжего парня. Никакого укуса. Просто неудачный поход. Понял? — Понял — эхом отозвался Джесси, и его глаза остекленели. Натаниэль выпрямился. Вытер рот тыльной стороной ладони — кровь на коже, такая яркая, такая живая. Он слизнул её машинально, чувствуя, как сила растекается по телу, успокаивая голод, заполняя тысячелетнюю пустоту хоть чем-то, что напоминало жизнь. Пара осталась на поляне. Девушка — без сознания, парень — с внушенными воспоминаниями. К утру они проснутся, соберут вещи и уйдут, уверенные, что пережили несчастный случай. Никто не узнает. Никто не вспомнит. Натаниэль повернулся и пошел обратно к дому, такой же бесшумный, как тень. Вкус чужой крови еще оставался на языке — сладковатый, с металлическим привкусом страха. Не самый лучший ужин за его долгую жизнь, но и не худший. Дома он снова налил себе бурбона, встал у панорамного окна и долго смотрел в темнеющий лес, где заканчивался горизонт и начиналась ночь. В отражении стекла он видел свое лицо — веснушки, шрамы, глаза, которые снова стали голубыми и прозрачными, как лед. — Добро пожаловать в Мистик-Фоллс — сказал он пустоте. Он сделал глоток, позволяя алкоголю сжечь горло, и улыбнулся. Улыбка была кривой. Она обещала беду. *** Утро наступило раньше, чем он планировал, — но Натаниэль не спал в человеческом смысле уже тысячу лет, так что рассвет был для него не пробуждением, а просто сменой освещения. Он сидел в том же кресле у панорамного окна, где провел ночь, и наблюдал, как серый предрассветный туман сползает с верхушек дубов, обнажая мокрую зелень. Бурбон в стакане давно кончился. Голод после вчерашней охоты утих до терпимого фонового гула — как приглушенный мотор дорогой машины, который напоминает о себе, только когда прислушиваешься. Он принял душ, переоделся в чистое — темно-синий свитер, черные джинсы, те же ботинки — и на мгновение задержался перед зеркалом. Веснушки на переносице казались бледнее обычного. Глаза — прозрачные, холодные, как лед в стакане. Он провел пальцами по шраму на плече, скрытому тканью, и усмехнулся своему отражению. Внедорожник завелся с тихим урчанием. Он выехал с подъездной дорожки и направился в сторону университета, петляя по узким улочкам Мистик-Фоллс, которые еще хранили остатки утренней тишины. Городок выглядел именно так, как он ожидал: открытка, раскрашенная в зелень и кирпич, с белыми заборчиками и фонарями под старину. Слишком чистый. Слишком спокойный. Натаниэль знал, что за такими фасадами всегда прячется что-то гнилое — просто потому, что тысяча лет научила его не доверять тишине. Кампус встретил его запахом свежескошенной травы и молодого асфальта. Главное здание — административный корпус из красного кирпича с белыми колоннами — возвышалось над парковкой, как памятник чьему-то архитектурному тщеславию. Натаниэль припарковался на гостевом месте, заглушил двигатель и на мгновение замер, глядя на здание сквозь лобовое стекло. Он чувствовал сердцебиения. Десятки. Сотни. Они звучали как размытый ритм — басовая партия, наложенная на тишину кампуса. Студенты, преподаватели, кто-то из техперсонала, кто-то в библиотеке, кто-то в столовой. Вся эта живая, теплая, пульсирующая масса, не подозревающая, что среди них только что припарковался древнейший хищник на планете. Ректора звали Маргарет Кроуфорд — он выяснил это еще неделю назад, когда заказывал поддельные, но безупречные рекомендательные письма из Принстона, где якобы изучал спортивный менеджмент. Бумаги были готовы. Остальное — вопрос нескольких минут и небольшой демонстрации силы, которую никто не заметит. Кабинет ректора находился на третьем этаже. Натаниэль поднялся по лестнице, игнорируя лифт — ему нравилось движение, ритм шагов, ощущение собственного тела в пространстве. Секретарша за столом в приемной подняла на него глаза, и ее профессиональная улыбка на секунду дрогнула. — Чем могу помочь? — спросила она, и ее голос был на полтона выше обычного. Она не понимала почему, но этот молодой человек с рыжими волосами и бледной кожей заставлял ее нервничать. — Натаниэль Веснински — сказал он с легким поклоном, от которого веяло старомодной галантностью. — У меня встреча с миссис Кроуфорд. По поводу поступления. — Да, конечно — она застучала по клавиатуре, сверяясь с расписанием. — Но я не вижу... Простите, вы записаны? — Я не записан — он улыбнулся, и улыбка была идеально отрепетированной: открытая, почти мальчишеская, с легким намеком на смущение. — Но миссис Кроуфорд ждет меня. Она просто забыла внести в календарь. Позвоните ей, пожалуйста. Секретарша замешкалась, потом кивнула, схватилась за трубку и через несколько секунд уже докладывала ректору о посетителе. Натаниэль слышал голос на том конце провода — удивленный, но не враждебный. — Она примет вас через пять минут — сказала секретарша, кладя трубку. — Благодарю. Он сел в кожаное кресло у стены и принялся ждать, закинув ногу на ногу. Его поза была расслабленной, но внутри он считал секунды, отслеживал каждый звук в здании и чувствовал, как медленно ползет время. Пять минут — ничто для того, кто прожил тысячу лет. Ректор оказалась женщиной лет шестидесяти с седыми волосами, уложенными в аккуратное каре, и взглядом, который пытался быть строгим, но выдавал усталость. Она сидела за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, и когда Натаниэль вошел, подняла голову с выражением вежливого недоумения. — Мистер Веснински — сказала она — признаться, я не помню, чтобы мы назначали встречу. И я не вижу вашего имени в списках абитуриентов. Чем обязана? Он закрыл за собой дверь. Медленно, без щелчка, просто прижав створку до легкого касания косяка. Затем повернулся и встретил ее взгляд своим — прозрачным, холодным, но пока еще человеческим. — Миссис Кроуфорд, — начал он, приближаясь к столу, — я приношу извинения за внезапность. Мое имя — Натаниэль Веснински, и я бы хотел учиться в вашем университете. В этом семестре. Команда по экси — «Лисы» — нуждается в нападающем, и я бы хотел присоединиться к ним. Она открыла рот, чтобы возразить — он видел, как слова уже формируются на ее языке — но он не дал им прозвучать. — Я понимаю ваши сомнения — продолжил он, и его голос стал чуть ниже, чуть медленнее, обволакивая воздух, как дым. — Процедуры, правила, сроки. Но вы ведь знаете, что лучшие решения часто принимаются не по правилам. Они принимаются потому, что это правильно. Потому что это выгодно университету. Потому что это то, чего вы хотите. Ее глаза на мгновение расфокусировались. Зрачки расширились — совсем чуть-чуть, но Натаниэль заметил. Он не давил сильно. Зачем? Она была обычным человеком, уставшим, перегруженным работой, и ее разум был податлив, как глина. Внушение легло мягко — он не приказывал, он предлагал. Идею. Образ. Ощущение правильности. — У меня есть рекомендации — сказал он, кладя на стол папку с бумагами, которые она не стала читать — просто скользнула взглядом и отложила в сторону. — Да, да, конечно. — пробормотала она. — У вас впечатляющее резюме. И команде действительно нужен нападающий... у нас нехватка... — Вот именно — Натаниэль улыбнулся. — Я могу помочь. Без просмотра. Просто зачислите меня, и я докажу свою полезность на первой же тренировке. Ректор кивнула, уже не колеблясь. Ее пальцы забегали по клавиатуре, и через минуту она объявила: — Вы зачислены. Спортивная стипендия, факультет физической культуры. Учеба начинается через два дня. Команда собирается на стадионе в понедельник. — Превосходно — сказал Натаниэль, и в его голосе прозвучало искреннее удовлетворение. Затем он сделал шаг ближе, слегка наклонив голову. — И еще одна просьба, миссис Кроуфорд. Я новичок в Мистик-Фоллс. Мне нужна экскурсия по кампусу. Кто-то, кто знает университет изнутри. Кто-то из студентов. Он сделал паузу, давая внушению сформировать в ее голове нужную картинку. — Кейтлин Маккензи — сказал он, и имя само сорвалось с его губ — мягко, почти нежно, как звук скрипки в тишине. — Мне говорили, она прекрасно знает кампус. Она ведь капитан группы поддержки «Лисов», не так ли? Она могла бы показать мне всё. Ректор моргнула, и на секунду в ее глазах промелькнуло что-то похожее на вопрос — но внушение уже работало, и вопрос растаял, не успев оформиться. — Да, да, отличная идея — сказала она, хватаясь за телефон. — Я сейчас ей позвоню. Она как раз должна быть где-то на кампусе. Подождите минутку, мистер Веснински. Она набрала номер и заговорила в трубку — быстро, деловито, с той же интонацией, с какой отдавала бы распоряжения подчиненным. Натаниэль отошел к окну и стал смотреть на кампус, залитый утренним солнцем, но его слух был настроен на голос в трубке. — Кейтлин? Маргарет Кроуфорд. У меня к тебе небольшая просьба. У нас новый студент, Натаниэль Веснински. Да, прямо сейчас. Ему нужна экскурсия по кампусу и стадиону. Ты не могла бы подойти ко мне в кабинет?.. Отлично, жду. Десять минут. Десять минут — это шестьсот секунд. Шестьсот ударов сердца для обычного человека. Натаниэль считал каждую из них, пока ректор что-то говорила ему о расписании и правилах общежития — он кивал, поддерживая разговор, но его внимание было приковано к коридору за дверью. Он слушал шаги. Отфильтровывал их из общего шума здания — легкие, женские, с ритмом человека, который привык двигаться быстро. Спортивная походка. Кроссовки, не каблуки. Она приближалась, и вместе с ней приближался звук, которого он ждал больше всего. Сердце. Ее сердце. Он узнал его еще до того, как она постучала в дверь. Не потому, что слышал раньше — нет, он никогда не встречал Кейтлин Маккензи. Но он знал это сердцебиение. Оно было точной копией того, что он слышал пятьсот лет назад, в пыльной таверне где-то в Болгарии, когда впервые встретил Кэтрин Пирс. Тот же ритм. Тот же тембр. Та же кровь. Двойник. Стук в дверь прозвучал вызывая у Натаниэля легкий трепет. — Войдите — сказала ректор. И она вошла. Натаниэль повернулся от окна и позволил себе посмотреть. Кейтлин Маккензи была невысокой — примерно 161 сантиметр, как он и ожидал. Рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, мягкие черты лица, веснушки на носу и щеках — более бледные, чем у него, но того же оттенка, что заставляло их казаться почти родственниками. Зеленые глаза — распахнутые, любопытные, доверчивые. Она была одета в легкую футболку с логотипом «Лисов» и шорты, открывавшие загорелые ноги. На плече висела спортивная сумка. Пахла она шампунем с ароматом кокоса и кофе — вероятно, только что из спортзала. И ее сердце билось так громко, что на секунду Натаниэль забыл, где находится. — Миссис Кроуфорд — сказала она, переводя взгляд с ректора на незнакомца у окна — вы меня звали? — Да, Кейтлин, проходи — ректор встала из-за стола и жестом указала на Натаниэля. — Это Натаниэль Веснински, наш новый студент. Он присоединяется к «Лисам» в этом семестре. Я подумала, ты могла бы показать ему кампус и стадион. Познакомить с командой, когда они соберутся. Кейтлин перевела взгляд на него, и в ее глазах — он видел это отчетливо — промелькнуло что-то среднее между любопытством и смущением. — О, хорошо — сказала она, делая шаг вперед и протягивая руку. — Приятно познакомиться. Я Кейтлин. Натаниэль пожал ее ладонь. Мягкая. Теплая. Живая. Ее кожа была горячей — как у всех людей, — и он почувствовал пульс в ее запястье, бьющийся прямо под его большим пальцем. Быстрее, чем минуту назад. Она нервничала. — Натаниэль — сказал он, слегка наклоняя голову. — Взаимно. Она улыбнулась — открыто, искренне, без тени подозрения.  Дурнушка совсем доверчива — пронеслось у него в голове, и эта мысль была одновременно и разочарованием, и облегчением.  Кэтрин была хитрой. Кэтрин была опасной. Кэтрин знала, кто он, и играла против него с первого дня. А эта девочка, ее точная копия, смотрела на него как на обычного студента и не видела ни тысячелетней тьмы в его глазах, ни когтей, спящих под ногтями, ни голода, который только что проснулся и теперь потягивался где-то глубоко в груди. Не торопись — приказал он себе. — Ну что ж, — сказала ректор, — тогда я вас оставлю. Кейтлин, покажи ему всё. И, мистер Веснински, добро пожаловать в университет Мистик-Фоллс. — Благодарю — ответил он с легким поклоном, и они вышли из кабинета. Коридор был пуст. Кейтлин шагала рядом с ним, ее кроссовки мягко стучали по линолеуму, и она сразу начала говорить — быстро, энергично, как человек, который привык заполнять тишину словами. — Так ты из какого штата? Или из-за границы? У тебя акцент... не могу понять, откуда. Немного британский, но не совсем. Ты учился в Англии? Натаниэль усмехнулся — она болтала без остановки, даже не дожидаясь ответов. Это было... очаровательно. В том же смысле, в каком очарователен котенок, который не понимает, что играет с волком. — Я много путешествовал — сказал он уклончиво. — О, это круто! Я сама почти нигде не была, только в соседних штатах. Мистик-Фоллс — это, знаешь, такая дыра, но я ее люблю. Тут как-то... уютно? И команда отличная, правда, мы не самые сильные, но тренер Ваймак верит в нас. Ты уже знаком с ним? — Еще нет. Только слышал. — Он крикливый, но добрый. Игроки его обожают. У нас в этом году вообще много новичков. Ты — раз. Еще приедет брат Аарона Миньярда. Аарон — это наш защитник, а новенький его близнец — Эндрю. Эндрю никогда не играл, хотя Аарон в команде уже второй год. А в этом году вдруг решил присоединиться. Все удивлены, потому что он, ну... как бы это сказать... не самый общительный человек на свете. Вообще не общительный. Она рассмеялась — легким, серебристым смехом, который отозвался у Натаниэля где-то под ребрами. Не болью. Просто ощущением. Давно забытым, почти чужим. — И что о нем говорят? — спросил он, поддерживая разговор. — Что он жуткий — Кейтлин пожала плечами. — Но я стараюсь не судить по слухам. Может, он просто стеснительный. — Может быть — эхом отозвался Натаниэль, хотя внутренне уже сделал пометку. Эндрю Миньярд. Брат Аарона. Вампир. Обращен Кэтрин в 1864-м. Старше полутора веков, но по сравнению с Натаниэлем — младенец. И все же: еще один вампир в команде, в которой ему предстоит играть. И в итоге их будет трое. Это могло быть проблемой. Или возможностью. Он еще не решил.  Они вышли на улицу, и солнце ударило в глаза — яркое, августовское, безжалостное к бледной коже. Натаниэль прищурился, но не замедлил шага. Кейтлин вела его по аллее, обсаженной кленами, мимо кирпичных корпусов, мимо фонтана, у которого сидели студенты, мимо библиотеки с витражными окнами. — Это корпус гуманитарных наук — она махнула рукой влево. — Там столовая. Тут спортивный комплекс, раздевалки, бассейн. А вот это — она сделала драматическую паузу и широким жестом указала на массивное белое здание, возвышавшееся в конце аллеи — наш стадион. Гордость и боль «Лисов». Стадион был впечатляющим. Огромный купол из прозрачных панелей, стальные конструкции, красные флаги с эмблемой команды — оскаленная лисья морда. Трибуны пустовали, но даже сейчас, в тишине, место дышало энергией сотен прошедших здесь матчей. — Можно зайти? — спросил Натаниэль. — Конечно — Кейтлин достала из сумки пропуск и приложила к турникету. — Я же твой гид. Они вошли внутрь, и воздух стадиона встретил их прохладой кондиционеров и запахом резинового покрытия. Поле окруженное стенами из плексигласа лежало перед ними, размеченное белыми линиями. Ворота были погашены, но Натаниэль знал, как они загорятся красным, когда мяч коснется сетки. Он знал эту игру. Он помнил, как впервые взял ракетку в руки — это было в девяностых и он притворяясь человеком, впервые за сто лет почувствовал что-то похожее на азарт. — Красиво — сказал он, и это было искренне. — Правда? — Кейтлин просияла. — Я тоже так думаю. Мы тут столько времени проводим... Я в группе поддержки, так что я на всех играх. А ты на какой позиции играешь? — Нападающий. — О, как Кевин! — она хлопнула в ладоши. — Только Кевин сейчас переучивается на правую руку, потому что... ну, это долгая история. Но он гений, правда. Ты, наверное, знаешь его? Он же легенда. — Слышал — уклончиво ответил Натаниэль. Он знал о Кевине Дэе больше, чем она могла предположить — включая то, что Кевин, возможно, знает о существовании вампиров благодаря клану Морияма. Но это был разговор для другого раза. Они обошли стадион, спустились к скамейкам запасных, прошли мимо раздевалок. Кейтлин продолжала болтать — она рассказывала о каждом игроке, о тренере, о медике Эбби, которая «просто ангел», о психиатре Бетси, которая «странная, но клевая». Натаниэль слушал вполуха, фиксируя ключевую информацию, но большую часть его внимания занимал ритм ее сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Он звучал как музыка, которую он не слышал много лет. Та же мелодия. Тот же темп. И каждый удар приближал его к ритуалу, к пробуждению волчьей сущности, к силе, которая была ему обещана при рождении и украдена ведьмовским проклятием. Но ритуал требовал ее смерти. Эта мысль пришла неожиданно ровно — без драмы, без эмоций, просто как констатация факта. Он должен будет убить ее. Выпить ее кровь под полной луной на старом дубе. И она умрет — эта болтливая, доверчивая девушка, которая сейчас с таким энтузиазмом показывала ему шкафчики в раздевалке. — А это шкафчик Кевина — говорила она, указывая на металлическую дверцу с номером «2». — А это Аарона. А это — новый, кажется, для тебя. Или для Эндрю. Я не знаю точно.  Натаниэль провел пальцами по холодному металлу. Шкафчик еще пах краской. — Значит, Эндрю Миньярд — сказал он, возвращаясь к теме. — Ты говорила, он брат Аарона.  Кейтлин замялась. Впервые за время экскурсии ее болтовня споткнулась. — Да, он только недавно приехал в город, но они, кажется, не ладят. Я не уверена. В общем, сам увидишь когда будете знакомиться с командой.  — Очень жду этого — кивнул Натаниэль, хотя с Аароном он уже был знаком. Но этого тоже не стоит озвучивать.  — Ладно — Кейтлин хлопнула в ладоши, возвращая себе деловитый тон. — Я показала тебе почти всё. Есть еще библиотека, но туда ты и сам можешь сходить. И еще бар — это за кампусом, там команда часто собирается. Тренер разрешает, если мы ничего не разносим. Хочешь, покажу? — В другой раз — сказал Натаниэль, хотя мысль о баре, где собираются Лисы  отложилась где-то на периферии сознания. — Ты и так была очень... щедра на информацию. Он посмотрел ей в глаза — прямо, спокойно, без внушения, но с тем же внимательным прищуром, с которым смотрел на всех. — Спасибо, Кейтлин. Ты отличный гид. Она улыбнулась — открыто, искренне, и ее сердце снова забилось чуть быстрее. — Не за что. Добро пожаловать в «Лисы», Натаниэль. Думаю, тебе у нас понравится. — Я тоже так думаю — сказал он, и улыбка, которую он ей подарил, была теплой — почти человеческой. Если бы она знала, что стоит за этой улыбкой, она бы бежала без оглядки. Но она не знала. И в этом была вся прелесть игры. Они попрощались у выхода со стадиона. Кейтлин побежала на тренировку группы поддержки, а Натаниэль остался стоять на аллее, глядя ей вслед. Ее рыжий хвост раскачивался в такт шагам. Ее сердцебиение удалялось — тук-тук, тук-тук, — но он все еще слышал его, как призрачный ритм, наложенный на шум кампуса. Она доверчива. Она болтлива. Она — ходячий ключ к его освобождению. И она даже не подозревает об этом. Он повернулся и пошел к парковке, чувствуя, как летнее солнце припекает плечи сквозь ткань свитера. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Нейтона, наверняка очередной вопрос о том, «не натворил ли ты глупостей, брат». Он проигнорировал его. Впереди был целый семестр. Целая команда. Целый город, полный секретов. Он завел двигатель и тронулся с места, увозя с собой запах кокосового шампуня и ритм чужого сердца, застрявший в голове, как прилипчивая мелодия. ***** Кладбище в Мистик-Фоллс оказалось именно таким, как он любил: старым, запущенным ровно настолько, чтобы чувствовалась история, но не настолько, чтобы казаться заброшенным. Натаниэль оставил внедорожник на гравийной дорожке у входа и дальше пошел пешком, вдыхая влажный ночной воздух, пропитанный запахом мха, сырой земли и увядающих цветов — кто-то оставил свежие букеты на могилах, и их сладковатый аромат мешался с прелостью. Он любил кладбища. Это не было идиотским — во всяком случае, не более идиотским, чем всё остальное в его жизни. Кладбища были тихими. На кладбищах никто не задавал вопросов. Мертвые не пялились на его бледную кожу, не вздрагивали от его улыбки, не пытались с ним флиртовать или, наоборот, убежать. Мертвые были идеальной компанией — и он говорил это без тени сарказма, хотя любой, кто его знал, решил бы, что он шутит. Луна висела над верхушками дубов — круглая, желтоватая, та, которая через несколько месяцев должна была стать ключом к его освобождению. Сейчас она была просто источником света: мягкого, серебрящего мрамор памятников и делающего тени глубокими, почти черными. Натаниэль шел по центральной аллее, засунув руки в карманы черной толстовки, и рассматривал надгробия с рассеянным интересом коллекционера. Вот семейство Уайт — пять могил, самая старая датирована 1821 годом. Вот обелиск с выцветшим именем какого-то судьи. Вот ангел с отбитым крылом — кто-то снес его, возможно, ударом молнии, возможно, пьяным подростком, и теперь статуя выглядела так, будто пыталась взлететь, но упала лицом в землю. Натаниэль замедлил шаг. Ангел был хорош. Мраморный, покрытый лишайником, с лицом, полустертым дождями, но все еще сохранившим выражение — не скорби, а скорее усталости. За его спиной, в двадцати метрах, возвышался старый склеп — массивное каменное строение с кованой дверью, колоннами и фронтоном, на котором сидел второй ангел, поменьше. Вокруг склепа росли старые дубы, их корни проступали сквозь землю как вены на руках старика, а лунный свет падал на всю композицию так идеально, что на секунду Натаниэль почувствовал себя не вампиром, а фотографом, упустившим штатив. — Черт возьми — пробормотал он себе под нос, и это прозвучало почти благоговейно. Он сел на каменную скамью напротив склепа, вытащил из рюкзака альбом и карандаш. Альбом был дорогим — плотная бумага, твердая обложка, тканевый переплет — потому что если уж делать что-то на тысячу лет вперед, то с качеством. Натаниэль не рисовал часто. Только когда накатывало настроение — редкое, похожее на прилив теплой волны где-то под диафрагмой. Творческий позыв, который он не стыдился, но и не афишировал. Рисование было его личным, почти интимным делом — как бурбон в одиночестве или охота в лесу. Он открыл чистую страницу, провел по ней кончиками пальцев и на мгновение замер, глядя на склеп. Линии сами начали складываться в голове: вот вертикаль колонны, вот угол фронтона, вот тень от ангела, которая падает на замшелый камень. Он начал рисовать быстро, почти не глядя на бумагу — это был навык, отточенный столетиями практики. Его пальцы знали, что делать. Его глаза скользили по объекту, выхватывая детали, которые обычный человек пропустил бы: трещину в третьей колонне, плющ, забравшийся на карниз, то, как лунный свет разбивается о кованую дверь, создавая узор из теней, похожий на паутину. Карандаш скользил по бумаге с тихим шуршанием. Натаниэль рисовал склеп, ангела, дубы, корни — всю эту красивую, мертвую композицию, достойную обложки готического романа. Он добавил детали: пучок травы у основания статуи, отблеск луны на мраморном плече ангела, текстуру старого камня. Его пальцы испачкались графитом, но он не замечал. Время перестало существовать. Так всегда случалось, когда он рисовал: мир сужался до кончика карандаша и изображения на бумаге. Он больше не слышал ни сверчков, ни далекого лая собак, ни шума машин на шоссе. Только шорох графита и собственное дыхание — медленное, спокойное. Прошло сорок минут. Или, может быть, час. Луна сдвинулась на пару градусов, и тени на рисунке перестали соответствовать реальным, но Натаниэлю было плевать. А потом за его спиной кто-то появился. Он не услышал шагов — их не было. Вообще не было. Только движение воздуха: легкое, быстрое, нечеловечески точное. Так двигаются только вампиры — или хищные птицы, но птицы не стоят за спиной у Первородных. Его первая мысль была рефлекторной, древней, как инстинкт: опасность. Но он не пошевелился. Его карандаш даже не дрогнул. Потому что Натаниэль Веснински не вздрагивал. Он продолжал рисовать — линия за линией, штрих за штрихом — хотя теперь каждая клетка его тела была в боевой готовности. Он не оборачивался. Не подавал виду, что заметил. Он слушал. Существо за его спиной стояло неподвижно. Не дышало , не говорило. Просто смотрело. Натаниэль чувствовал взгляд затылком — то самое ощущение, которое люди описывают как «мурашки по спине», но у вампиров оно было тоньше, острее, почти осязаемым. И еще — запах. Пряный. Немного древесный. Сандал? Может быть. И что-то под ним: более темное, металлическое, знакомое. Кровь. Старая, вампирская, но не Первородная. Обычный вампир. Прошло несколько секунд. Или минут — время снова потеряло значение. Потом шаги. На этот раз — спокойные, размеренные, человеческие. Тот, кто стоял за его спиной, обошел скамью и сел слева от Натаниэля, на расстоянии вытянутой руки. Натаниэль не поворачивал головы, но боковым зрением видел его: черные джинсы, черные ботинки, черная футболка, несмотря на прохладную ночь. Никакого теплого слоя. Никакой куртки. Вампиры не мерзнут. Запах стал отчетливее: теперь это был не только сандал и кровь, но и что-то еще. Сигаретный дым — старый, въевшийся в ткань. И легкий, едва уловимый оттенок виски. Хорошего виски. Бурбона, который Натаниэль держал в своем погребе в Новом Орлеане, пока не переехал. Парень сидел молча и, кажется, смотрел на его рисунок. Натаниэль закончил последний штрих и медленно, почти лениво, повернул голову. И тут же понял две вещи. Первая: это был Аарон Миньярд. Вторая: это был не Аарон Миньярд. Та же внешность — пепельный блонд, те же черты лица, тот же рост и телосложение. Но Аарона Натаниэль знал. Он видел его в Новом Орлеане, пусть и мельком, когда Лея таскала своего возлюбленного в их особняк. Аарон был... другим. Более напряженным. Более виноватым. В его взгляде всегда сквозила вечная борьба — с собой, с голодом, с миром. У этого парня не было такой борьбы. У этого парня во взгляде был исключительно цинизм — глубокий, выдержанный, как дорогой коньяк, цинизм, который не прячется, а сидит на лице, как хозяин в собственном кресле. Значит, близнец. Эндрю Миньярд. Кейтлин говорила о нем. «Не самый общительный человек» — так она выразилась, и теперь Натаниэль понимал, насколько это было мягко сказано. Парень смотрел на него в упор, рассматривая без тени смущения, и в его карих глазах читалось что-то среднее между любопытством и оценкой — как будто он решал, стоит ли тратить на незнакомца время или проще сразу уйти. Натаниэль позволил себе рассмотреть его в ответ. И это было... проблематично. Потому что Эндрю Миньярд был именно таким, каких Натаниэль любил. Острые скулы, четкая линия челюсти, бледная кожа, взлохмаченные светлые волосы, падающие на лоб. И тело — жилистое, поджарое, но с рельефом, который угадывался даже под свободной черной футболкой. Предплечья обмотаны черными тканевыми повязками — интересная деталь — и Натаниэль сразу подумал о оружии. Он сам носил оружие, когда был моложе, и узнавал эту привычку в других. В общем, Эндрю Миньярд был красив. Не смазливо, не по-человечески красив — а именно так, как бывают красивы вампиры: хищно, резко, с той особой симметрией черт, которая заставляет людей оборачиваться на улице и тут же отводить взгляд, потому что смотреть слишком долго страшно. Натаниэль такие вещи чуял за километр. — Заблудился? — спросил он, растягивая губы в кривой ухмылке. Его голос был легким, почти игривым. Эндрю не ответил сразу. Он чуть наклонил голову — жест, который мог быть знаком раздражения, а мог — знаком интереса — и его взгляд скользнул по лицу Натаниэля: веснушки, глаза, шрам на плече, выглядывающий из-под ворота толстовки. — А ты? — спросил он наконец, и в его голосе не было ни тепла, ни холода. — Не заблудился? Натаниэль пожал плечами, возвращаясь взглядом к рисунку. Сделал еще пару штрихов — просто чтобы показать, что он не напряжен, что ему всё равно. Хотя внутри него уже зашевелился интерес — не хищный, не охотничий, а совсем другой. Тот самый, который он не испытывал уже... сколько? Лет сто? Больше? Он не ответил на вопрос. Вместо этого они замолчали — и молчание это было странно комфортным. Два вампира на ночном кладбище. Один рисует. Второй смотрит. Звучит как начало анекдота, но на деле было просто... тихо. Эндрю нарушил тишину первым. — Вообще-то опасно ходить по таким местам ночами — сказал он, и его голос был по-прежнему ровным, но в интонации проскользнуло что-то, что Натаниэль не сразу распознал. Сарказм? Или, может быть, проверка? — Ты что, не видел новости? Нападения животных. Натаниэль прикусил губу изнутри. Нападения животных. Старое, как сам Маскарад, объяснение. Сколько веков вампиры прикрываются животными? Пять? Семь? Кто-то из Совета Основателей еще в девятнадцатом веке использовал «диких волков» как оправдание, и с тех пор ничего не изменилось. Это было настолько смешно, что он едва сдержал смешок. Он поднял глаза на Эндрю и состроил лицо — то, которое использовал, когда хотел казаться невинным. Невинное лицо Первородного вампира, который за тысячу лет убил столько людей, что их кровью можно было бы наполнить бассейн. Широко распахнутые голубые глаза, легкое удивление в изгибе бровей. — Что? — переспросил он, вкладывая в голос максимум неведения. — Нет, не видел. Пауза. Он позволил себе улыбку — чуть шире, чуть более открытую. — Но я же теперь не один, верно? — продолжил он, скользнув взглядом по лицу Эндрю — медленно, почти нахально. — С таким мужчиной я теперь в безопасности. Эндрю прищурился. Это было почти незаметно — легкое движение век, но Натаниэль заметил. Парень понял. Возможно, не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы понять, что перед ним не испуганный студент, который случайно забрел на кладбище, а кто-то другой. Кто-то, кто не боится. Кто-то, кто играет. Кто-то, кто вампир. Натаниэль смотрел на него в упор. Он рассматривал Эндрю без зазора совести — так, как рассматривают картину в музее: с интересом, с эстетическим удовольствием, с легким уколом желания, которое начинало просыпаться где-то внизу живота. Эти руки с черными повязками. Эта шея, на которой он мог видеть голубоватые линии вен под бледной кожей. Этот рот — сжатый, но не враждебный, скорее выжидающий. Ох, блять — подумал Натаниэль с той смесью досады и предвкушения, которую испытывал всегда, когда его тело решало, что пора. В конце концов, он был тысячелетним вампиром. У него были потребности. А этот парень был именно во вкусе Натаниэля. И он был вампиром — что значило, что с ним не нужно притворяться. Эндрю усмехнулся. Усмешка была легкой, почти ленивой, но в ней читался вызов. — Уверен? — спросил он, и в этом слове было всё: и предупреждение, и согласие на игру, и вопрос «ты вообще понимаешь, с кем связался?». Натаниэль усмехнулся в ответ и наклонился чуть ближе — ровно настолько, чтобы их плечи почти соприкоснулись, но еще нет. Он чувствовал запах его кожи: сандал, виски, сигаретный дым. Это был запах хищника. И он Натаниэлю чертовски нравился. — Давай упростим — сказал он, и его голос стал ниже, спокойнее, тем тоном, который он использовал для сделок. — Я вампир. Ты тоже — он сделал паузу, давая словам улечься. — Ты симпатичный. И привлекаешь меня — еще одна пауза. Эндрю не отводил взгляда. — Как смотришь на секс без обязательств? Тишина. Не та тишина, что была раньше — спокойная, комфортная. Новая тишина. Заряженная. Она вибрировала в воздухе между ними, как натянутая струна, и Натаниэль чувствовал ее всей кожей. Он не знал, что ответит Эндрю. Он вообще ничего о нем не знал — кроме имени, кроме того, что он брат Аарона, кроме того, что он красив и опасен и сидит сейчас на расстоянии вытянутой руки, глядя на него с выражением, которое невозможно прочесть. Эндрю не ответил сразу. Он смотрел на Натаниэля — долго, спокойно, без тени смущения — и в его взгляде читалось что-то среднее между оценкой и развлечением. Как будто он только что услышал шутку, которую не ожидал услышать, и теперь решал, заслуживает ли она смеха. — Прямолинейность я ценю — сказал он наконец, и его голос был ровным, но в уголке губ дернулось что-то похожее на усмешку. — Но я не сплю с незнакомцами. Натаниэль выдержал его взгляд. Потом вздохнул — театрально, почти комично — как вздыхают люди, которым только что отказали в чем-то, что они считали делом решенным. На самом деле он не был разочарован. Отказ был... ожидаем. Эндрю не выглядел как человек который бросается в постель по первому предложению. В его глазах было слишком много контроля для этого. Слишком много границ, которые он не позволял пересекать никому. — Что ж — сказал Натаниэль, откладывая альбом и карандаш на скамью рядом с собой. — Тогда давай исправим это. Я Натаниэль Веснински. Он протянул руку — открытой ладонью вверх, без агрессии, без вызова. Просто жест знакомства. Просто вежливость, которая была старше, чем любой из ныне живущих вампиров. И вот тут что-то изменилось. Эндрю моргнул. Не так, как моргают от ветра — медленно, сбито, словно его мозг споткнулся о слово и теперь пытался переварить его. Зрачки сузились. Взгляд стал острее, холоднее — но не враждебным. Скорее изучающим. Собирающим. Натаниэль заметил это мгновенно. Заметил, потому что сам был хищником, который тысячу лет читал чужие реакции по движениям лицевых мышц. Эндрю Миньярд только что услышал имя — и узнал его. Не просто слышал раньше. Узнал. Это было... интересно. Натаниэль слегка наклонил голову, не опуская руки. Его собственная улыбка стала чуть более кривой, чуть более осведомленной. — Ты слышал обо мне — сказал он. Это был не вопрос. Эндрю хмыкнул. Звук был коротким, резким — не смех, а скорее выдох, в котором смешалось сразу несколько эмоций: удивление, скепсис, возможно даже толика уважения. Он не пожал протянутую руку — по крайней мере, пока. — Либо это не твое имя — сказал он медленно, и его голос стал на градус холоднее, — либо слухи о великом и ужасном Натаниэле Веснински — полная чушь. Потому что ты не выглядишь таким ужасающим, каким тебя описывают. Натаниэль позволил себе улыбнуться — по-настоящему, не маской и не оружием. Просто улыбкой человека, который только что получил подтверждение своим догадкам. Значит, Эндрю слышал о нем. И слышал, судя по формулировке, не просто имя — а истории. «Великий и ужасный». Это было забавно. Он не слышал как его так называют уже лет двести, но прозвища имели свойство прилипать. Особенно те, которые он заслужил. — Любопытно — сказал он, опуская руку на колено. — И что именно ты слышал? Эндрю не ответил сразу. Он откинулся на спинку скамьи, закинул ногу на ногу, и в его позе появилось что-то показно-ленивое — как у кота, который решил, что мышь может подождать. Но глаза оставались острыми. Сканирующими. — Разное. — сказал он наконец. — Что ты самый древний вампир в мире. Что ты убивал сотнями. Что твоя семья бессмертна. Сказки для молодых кровососов, которым нечем заняться, кроме как пугать друг друга у костра. — Но ты не молодой — заметил Натаниэль. — Я старый ровно настолько, чтобы не верить слухам. — И тем не менее мое имя ты узнал. Эндрю замолчал. Его взгляд скользнул по лицу Натаниэля — веснушки, шрамы, глаза, которые сейчас, в лунном свете, казались почти прозрачными. Он как будто сравнивал то, что видел, с тем, что слышал. Пытался совместить образ сидящего перед ним рыжего парня с тем чудовищем, о котором рассказывали легенды. Натаниэль знал этот взгляд. Он видел его сотни раз. Люди — и вампиры — всегда ожидали увидеть кого-то... большего. Выше. Страшнее. Они ожидали увидеть монстра, который выглядит как монстр, а не парня с веснушками и альбомом для рисования. И в этом было его преимущество: никто никогда не ждал, что древнейший вампир будет выглядеть так. Что он будет сидеть на кладбище с карандашом в руке и рисовать ангела при лунном свете. — Ну — сказал он, прерывая молчание и снова беря в руки карандаш. Он не стал возвращаться к рисунку — просто вертел его в пальцах, наблюдая за реакцией Эндрю. — Если это поможет: всё, что ты слышал — вероятно, правда. Он сделал паузу, добавляя веса словам. — Я прожил тысячу лет. Я убил больше людей, чем ты видел за свою жизнь. Моя семья бессмертна — в основном потому, что я не позволяю им умереть. И да, я полная сволочь. Он сказал это без гордости, но и без стыда. Просто как факт. Как если бы кто-то спросил его, умеет ли он играть на пианино, и он ответил «да, умею». Его глаза встретились с глазами Эндрю, и на секунду в них мелькнуло что-то древнее, темное — не угроза, но напоминание. Как если бы айсберг на мгновение показал свою подводную часть. — Но, — добавил он, и его тон снова стал легким, почти светским, — я также рисую. Пью бурбон. Играю в экси. И нахожу тебя чертовски привлекательным. Так что я многогранен. Эндрю смотрел на него. Долго. Пауза растягивалась между ними, как резиновая лента, и Натаниэль чувствовал, что она может лопнуть в любую секунду — либо смехом, либо агрессией, либо чем-то третьим. Наконец, уголок губ Эндрю дернулся. Не улыбка. Почти. — Многогранная сволочь — медленно произнес он, как бы пробуя формулировку на вкус. — Звучит как название для плохого романа. — Или для хорошего — парировал Натаниэль. — Смотря кто пишет. Натаниэль позволил тишине задержаться еще на несколько секунд — ровно столько, чтобы дать Эндрю время переварить его слова. А затем, с той же легкой, почти ленивой интонацией, продолжил: — В любом случае, я заинтересован. Он сказал это без нажима, просто констатация. Эндрю не шелохнулся, но Натаниэль заметил, как чуть заметно дернулся мускул на его челюсти — признак того, что его слушают внимательно, даже если делают вид, что нет. — Так что я приглашаю тебя на ужин — продолжил Натаниэль, откладывая карандаш на раскрытую страницу альбома. — У меня дома. Человеческая еда или... — он сделал паузу, позволяя губам растянуться в понимающей ухмылке — ...или кровь. Решай сам. Эндрю усмехнулся — на этот раз более явно, с оттенком сарказма, который был почти дружелюбным. — Приглашение на ужин — медленно произнес он, пробуя слова на вкус, — уже не звучит как секс без обязательств. — О, это обычная прелюдия — отмахнулся Натаниэль, пожимая плечами. Жест вышел небрежным, но в голосе проскользнула теплота, которая появлялась у него только тогда, когда он вел переговоры, обещавшие быть интересными. — Раз ты не спишь с незнакомыми вампирами, я могу рассказать что-то о себе. Чтобы стать знакомым. Он снова взял карандаш — просто чтобы занять пальцы — и покрутил его между указательным и большим. Графит поблескивал в лунном свете. — Спрашивай что хочешь. Я отвечу честно. Это тоже часть моей многогранной натуры. Эндрю не ответил сразу. Он отвернулся и его взгляд уперся в склеп, который Натаниэль рисовал последние полчаса. Луна сместилась еще немного, и теперь ангел на фронтоне отбрасывал тень, которая падала на кованую дверь, разрезая ее пополам. Эндрю смотрел на это с непроницаемым лицом, и в тишине было слышно только далекое уханье совы и шорох листьев под ветром. Натаниэль не торопил его. Он использовал эти секунды, чтобы рассмотреть его профиль: прямую линию носа, острый подбородок, то, как тени от ресниц касались скул при каждом редком моргании. На шее, чуть ниже уха, виднелся тонкий шрам — старый, побелевший, но не исчезнувший после обращения. Вампирская регенерация залечивала почти всё, но шрамы, полученные до обращения, оставались навсегда. Натаниэль знал это по себе. Этот конкретный шрам был похож на след от пореза — неглубокого, но намеренного. Кто-то резал его, когда он был человеком. Эндрю повернул голову обратно. Его взгляд снова встретился с взглядом Натаниэля, и в нем теперь читалось что-то новое — возможно, принятие условий игры. Или, по крайней мере, готовность посмотреть, куда она приведет. — Завтра в восемь. — сказал он. Голос был ровным, деловым, но не враждебным. — Это не значит, что мы переспим. Только ужин. Натаниэль кивнул — медленно, с легким наклоном головы, в котором сквозило уважение к чужим границам. — Только ужин — повторил он, и это прозвучало как обещание. Эндрю поднялся со скамьи — движение было плавным, текучим, лишенным той скованности, которую вампиры иногда демонстрируют при людях, чтобы не выдать себя. Здесь, на пустом кладбище, он не притворялся человеком. И Натаниэль оценил это. — Адрес? — спросил Эндрю, уже стоя. Натаниэль вырвал из альбома чистый лист, написал адрес своим размашистым, слегка старомодным почерком и протянул его. Их пальцы не соприкоснулись — Эндрю взял бумагу за самый край, и это было настолько характерно, что Натаниэль едва не улыбнулся снова. Контроль. Этот парень носил свои границы как броню и не снимал ее ни для кого. — Буду ждать — сказал Натаниэль, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую он использовал, когда заключал сделки: спокойная, уверенная, с легким намеком на то, что он знает больше, чем говорит. Эндрю бросил на него последний взгляд — короткий, колкий, но, кажется, не лишенный искры любопытства, — и исчез с той же нечеловеческой скоростью, с какой появился. Вампирское ускорение. Воздух едва колыхнулся на том месте, где он только что стоял. Натаниэль остался на скамье один. Снова. Он выдохнул и посмотрел на рисунок. Склеп, ангел, дубы. За спиной ангела теперь была тень, которую он не успел дорисовать, но это было неважно. Он закрыл альбом и сунул его в рюкзак, чувствуя, как внутри разливается теплое, почти забытое чувство. Предвкушение. Не такое острое, как голод, и не такое яростное, как жажда крови. Другое. Легкое. Почти человеческое. Значит, Эндрю Миньярд слышал о нем. Знал его имя. И все равно согласился прийти. Это было забавно. И многообещающе. Натаниэль поднялся со скамьи, закинул рюкзак на плечо и направился обратно к воротам кладбища. Его шаги были бесшумными, но мысли — громкими, яркими, живыми. Он прокручивал в голове их разговор, отмечая каждую деталь: как Эндрю сузил глаза, услышав его имя; как не пожал руку; как сказал «это не значит, что мы переспим» — твердо, но без отвращения, словно оставляя дверь приоткрытой. «Только ужин». Что ж. Натаниэль прожил тысячу лет. Он умел ждать. И он умел играть. Эта игра — медленная, с правилами, с отступлениями и кружениями — была ему знакома. Она напоминала охоту, но не на жертву. На партнера. На равного. На того, кто мог ответить ударом на удар и словом на слово. Натаниэль не собирался форсировать события. Он мог бы, конечно. Мог бы внушить Эндрю желание прямо сейчас — и, вероятно, закончил бы эту ночь в чужой постели, с чужим телом под собой, с короткой разрядкой, за которой последовала бы пустота. Но мысль об этом вызвала у него почти физическое отвращение. Внушение. Старый добрый инструмент, который он использовал тысячи раз — для еды, для информации, для безопасности. Но для секса? С тем, кто действительно его интересовал? Это было бы... скучно. Нет, хуже чем скучно. Это было бы признанием поражения. Как если бы он расписался в том, что не может заинтересовать сам — только через магию. Как если бы он согласился, что Натаниэль Веснински без своих сил — ничто. А он был не ничем. Он был древнейшим вампиром в мире. Он сверг отца, который был тираном и садистом. Он держал семью в узде тысячу лет, даже когда она разваливалась на куски. Он играл в игры, которые длились десятилетиями, и выигрывал их — не потому что был сильнее, а потому что был умнее. Терпеливее. Лучше. И он не собирался портить эту конкретную игру дешевым трюком. Эндрю Миньярд придет завтра в восемь. Будет ужин. Будет разговор. Может быть, будет что-то еще, а может — нет. Это не имело значения. Важно было то, что в Мистик-Фоллс, где он планировал только ждать и охотиться, внезапно появилось еще одно развлечение. Еще одна цель. Еще одна интрига, которая обещала быть интереснее, чем бесконечное выслеживание двойника. Натаниэль сел в машину, завел двигатель и бросил последний взгляд на кладбище. В зеркале заднего вида оно выглядело как черно-белая фотография — серебряная луна, темные деревья, мрамор статуй. Красиво. Он обязательно вернется сюда. Может быть, снова с альбомом. Может быть, с кем-то. Он включил радио — какую-то старую джазовую станцию, которую нашел вчера, — и тронулся с места. Дорога домой была пустой и темной, и он вел медленно, наслаждаясь одиночеством, которое теперь не казалось таким уж полным. Завтра в восемь. Он улыбнулся своему отражению в лобовом стекле. Улыбка была кривой, но на этот раз — не хищной. Скорее, мальчишеской. Той, которую он почти никогда не показывал другим, потому что она выдавала в нем что-то, что он предпочитал скрывать: остатки человечности. Способность ждать. Способность хотеть. Способность играть честно — хотя бы иногда.