Апейрогон

— Ну конечно, как всегда думаешь только о себе, — говорит лицо брата или собственное лицо, отражённое на стекле. — Это не правда, — отвечает он, — я думаю обо всëм человечестве. Это не правда потому, что ты думаешь только обо мне. Ты думаешь обо мне в себе и о том в себе ли ты сам, Стэнфорд Пайнс. Здесь кто-то ещë?/./! — Обо всëм человечестве, но не о родном брате, — ухмылка Стэнли скрипит, натягиваясь. В зеркальной поверхности чужого лица вместо зрачков отражается переплетение лопнувших капилляров. Стэнли сказал, за ним не было хвоста. Он вглядывается в угловатые тени на противоположной стене — под взглядом темные фигуры расползаются в стохастический фрактал или в беспорядочный калейдоскоп. Стэнли мог соврать. Он хватает брата за плечи и дëргает в сторону, чтобы заглянуть тому за спину. Это просто тень (тени не разговаривают). — Я прошу не понять, а помочь... Я могу тебе доверять? Он уже задавал этот вопрос, но не уверен кому. Возможно себе. Зеркало-лицо брата растрескивается морщинами и качается как маятник или крутится как карусель, но в разные стороны. — Прекрати это, — требует Стэнли с кислым сочувствием в голосе. — Послушай, ты не в себе, эта чëртава глушь давит тебе на мозги. Лучше будет если мы оба свалим... Он отступает, отшатывается, его шаги шаркают по полу. — Ну конечно… и ты тоже. Идиот… — разочарование скатывается по сухим губам. Голова-маятник Стенли снова раскачивается и его почти начинает тошнить от этого движения по кругу. — Я хочу помочь! И поэтому не стану поддерживать твои бредни про демонов и апокалипсис. Он замолкает. Тишина скребëт мозг, как скребла бы иголка по стеклу. Он не выдерживает этого звука или чувства, которое этот звук вызывает. — Уходи, Стенли. Неверие рисует на лице брата выпученные глаза и скошенный рот. Он старается не смотреть на Стенли. — Гонишь меня? Мы только встретились. — Это было плохой идеей. — Твоей идеей. Впервые за десять лет решил вспомнить обо мне, только чтобы отправить куда подальше с этой книжкой? — Стэнли с ненавистью затряс дневником перед его лицом и мир трясся тоже и тряслись руки, сжимаемые в кулаки. — Отдай, — он нахмурился. Стэнли не послушал или не слушал, или не слышал. — Она для тебя дороже семьи!? — Отдай. — Да пожалуйста! — с искажённой гримасой на лице Стэнли бросил дневник в стену. Листы разметались по полу как конечности трупа. Он проследил за рассыпавшимися страницами взглядом и медленно поднял глаза на брата. — Ты понятия не имеешь с кем я борюсь здесь. Его голос был похож на шелест или на скрежет, или на рык. Они стояли напротив, отражая злобу и упëртость друг друга не как зеркала, а как карикатуры. — Конечно! Как всегда: Стенфорд у нас гений, гордость семьи, герой, а я тупой довесок не способный понять твой гениальный замысел! — Уходи. — Прекрасно. Я уйду. — перед тем как хлопнуть дверью он обернулся и злость выцвела в его голосе, — Лучше бы ты помирился с тем кто у тебя в башке, Стэнфорд. Он сказал не это. Он сказал: "лучше бы ты помирился со своей башкой, Стэнфорд". Провалы начались в памяти или в реальности? В голове снова прокручивается пластинка со словами, которые Стэнли не говорил. Чем дольше он растягивает это воспоминание в голове, тем более натянутой кажется злость. Фальшивка — память рябит разноцветными словами и облезлыми стенами — бессмыслица. Память, возможно, подводит. Его кожа белеет на фоне ползущей из леса ночи, жëлтый свет лампочки оставляет на ней пятна какие обычно оставляет время на теле стариков. Он переводит взгляд на окно, отвлекаясь от исписанной формулами доски — полгода назад Билл показал ему, как глюоны склеивают кварки в адроны. Метель царапается в стекло. Она похожа на стену и на полог и на любое непреодолимое препятствие, отрезавшее хижину от остального мира. Конечно это не правда. Потому что Стэнли пришëл из места по ту сторону белой стены или потому что на самом деле реальности за пределом хижины не существует. Реальность внутри хижины отражается в окне, расслаивающаяся и тоже не совсем настоящая: его лицо, стол, чашка. Таракан, ползущий по столу к чашке. Ползущий, переваливающийся и перетаскивающийся — движение лишённое природной тараканьей ловкости. Он не может отвести взгляд. У насекомого лишняя пара лап и лишний сегмент туловища. "Близость к межпространственному разрыву подстëгивает мутации" — напоминает себе Стэнфорд — "или это просто двоящееся отражение". Он усмехается, растирая переносицу под очками. Равнодушие собственных мыслей пугает его. Сколько времени пройдёт прежде, чем весь мир превратится в уродов и монстров по его вине? Мир — всего лишь голограмма, Стэнфорд. Он меряет широкими шагами рубку управления порталом, мысли не поспевают за ним, несутся следом взъерошенной тучей. Подвал хижины — тëмное подземелье в котором он — Цербер, охраняющий врата в иной мир. Мир за пределами научных знаний, за пределами разума и понимания. Деактивированный, портал всë ещë манит к себе, траурный и помпезный памятник высшему разуму. Возможно, это звучит безумно. Но он гений, а все гении безумцы. Воздух вибрирует с тихим гудением, жужжат измерительные приборы, мигает лампочками панель управления. Протяжный писк, означающий окончание проверки, останавливает его метания. Взгляд прикован к экрану с бегущими строчками показаний. Зафиксирована активность. Это невозможно. Портал деактивирован. Он запускает диагностику снова, в который раз. Лампочки горят то зелёным, то красным, воздух гудит с мелкой вибрацией. Приборы показывают нестабильные выбросы энергии. Не-воз-мож-но. Чёрный зев портала по ту сторону стекла безжизненный и безмолвный. Он запускает проверку еще раз. В ушах жужжит, перед глазами мигают разноцветные электрические пятна, воздух гудит в лёгких. Не все безумцы гении. Он стучит дверцами полу пустых кухонных ящиков и, достав нужную банку, в очередной раз не может понять почему на ней вместо «профи» написано «кофе». Странная рекламная кампания. Ему уже говорили раньше, что он путает слова. Но это не важно. Тени скрадывают углы комнаты, сужают пространство до плоскости стола и объёма чашки. За окном всё та же непроглядная снежная стена; бледно-серая — сейчас должно быть утро. Или день. Может быть ранний вечер. Время кажется нечётким. Стенфорд, Стенфорд… Оно просто в суперпозиции. Время часто так делает, ты не замечал? Он аккуратно спускается по ступеням, чтобы не пролить из наполненной чашки — лестница теряется в темноте. Показания приборов не ошибка. Портал растащил кварки и глюоны в разные стороны. Но реальность не рвётся и не сшивается как кусок ткани — она пораждает антикварки и искаженные сущности. Он откидывается на спинку стула, виски царапает шипастый обруч боли. Билл обманул его даже больше, чем казалось. Он идиот. Стены расплываются усмешками, толпятся вокруг, сжимая в кольцо. «Ты — Ст3нф07д Пайнс — 4ел08ек, и3ме4и8ши1 ми7! Но 1 к4же7ся з46егаю 8пе7ë9», «О7н11не и 808еки 8ек08, з08и мен4 68оим д7уг0м», «Име11н0 т4к р0жд49тся ген11и». «Ого, кажется мистер тупица наконец поумнел!» Воздух, по-подвальному сырой и холодный, липнет к горлу. Он задыхается, хватает себя за волосы. В темноте за закрытыми веками электрический смех становится громче. — Прекрати, — выплёвывает слова сквозь сжатые зубы. Он хочет уйти. Он встаёт, быстро, но не удержавшись в плывущей волнами комнате хватается за стол, опрокидывая чашку. Случайно. Вдребезги. На пол. Осколки скрежещут по бетону. Сжимая виски ладонями он опускает взгляд на рассыпанное по полу стекло и видит как между осколков ползëт таракан. Медленный и слишком длинный. Забавно, да? Знаешь откуда он здесь взялся? — Заткнись! Заткнись! — он с ненавистью давит таракана ногой. Звук собственного дыхания оглушает на фоне тяжёлой тишины и немых стен и ватных мыслей. Он валится обратно на стул, вытирает покрытый холодной испариной лоб. Возможно, последняя чашка профи была лишней. Нужно наконец поспать. Ему нужно… Он останавливает мысль, замечая, что таракан выползает у него из-под ботинка. Живучий. Стоило бы записать это, но он перестал вести записи, когда в каждой О и в каждом 0 стал открываться глаз с вертикальным зрачком, а каждая А стала превращаться в треугольник. Стэнфорд вглядывается в движения таракана и чувствует тяжесть вины на своих плечах. Теперь тот в дополнение к своему уродству ещë и волочит по земле половину правых конечностей. …ему нужно найти способ уничтожить не только портал, но и трещину между мирами. И новая чашка профи. Сон отменяется. Правильно, умник! Инфаркта не бойся, тебе ещё не девяносто два. Он рыщет глазами по своим старым записям. К телу липнет холодный пот и память о благоговение. Буквы бьют по голове, на каждый удар он записывает своё слово — кварки не разорвать с их близнецами-уродцами (на себя посмотри, шестопал!), можно только заставить их схлопнуться, отдав всю энергию разом. Свет трещит и разрывает лампочку. Взрыв. Тишина нарастает как затихающая рябь на воде — приборы гаснут, жужжание остаётся только в правом ухе. Он выходит на поверхность, проверяет щиток, кабели. Сначала скачок напряжения по всей электросети, потом всему городу отключили энергию. Он вытащил портативную станцию. В Гравити Фолз рассчитывать на быструю починку коммуникаций не стоит. Возможно, скоро он останется совсем без связи, без света, без тепла. Главное — обеспечить питанием лабораторию. Снег налип на окно белёсой плесенью, съевшей вид наружу. Стэнфорд… я не хотел тебе говорить, но ты вообще в курсе что все это время твои глаза вывернуты наизнанку? Ужасно. Ты никогда не думал о том, что на самом деле находится в слепом пятне? По его расчётам, большую часть разрушений примет на себя царство кошмаров — та сторона, где законы физики и так трещат по швам. Город не заденет. Пострадает только близлежащий лес, и вряд ли там будут люди: идти в чащу в такую погоду равносильно самоубийству. Никто не пострадает. Кроме него самого. Этот факт впитывается вместе с ощущением сквозняка в теле — будто между ребер образовались трещины, в которых гуляет ветер. В дом проползает, пролазит, пробирается холод. Метель скребётся под порогом. И еда кончается. Обе эти вещи лежат в сознании рядом, как два камня в кармане пальто. Он съел последнюю банку бобов, не разогревая, и запил водой из-под крана. Привкус был железный. Потом его вырвало — он вытер пот рукавом и вернулся в подвал. Так выворачивается желудок, а не глаза. Но это тоже захватывающе. Как ты засунешь его обратно, если он выпадет? Он просыпается от того, что холод вгрызся в щиколотки даже под двумя одеялами. В хижине стоит тишина — не просто отсутствие звуков: плотная, ватная, давящая. Он лежит и слушает, как стынет воздух. Потом встаёт и спускается в подвал. Портал гудит. Он не слышал этого раньше. Лампочки мигают в прежнем темпе — зелёный, зелёный, зелёный, зелёный, зелёный, зелёный… Какой гадкий цвет! Хочешь я его съем? Он должен думать, что сходит с ума. Но вместо этого думает: «значит, вот как Билл слышит глюоны». Он не замечает, как его губы улыбаются. Воронка портала темнеет, колышется, сворачивается под его взглядом. Ему кажется, что она все ещё ест. Деревья, камни, время, звук, воздух, жесткость структур. Память? Нет, он всё помнит. Красное пятно — он нажимал кнопку активации. Большую красную кнопку. Это было здесь. Он сказал тогда: «Иди, и без тебя справлюсь. Мне никто не нужен». Но не Стэнли — точно не ему. Это был Макгакет. Макгакет был его другом, единственным, кто верил в портал не как в угрозу, а как в чудо. Теперь никто не верит в чудо. На самом деле проблема не в его памяти. Проблема в сюрреалистичности мира вокруг. Но он не должен так думать. Он собирается отдать жизнь ради спасения этого неправдоподобного мира. Ты до сих пор не развалился? Такие как ты обычно уже распадаются на крик и мозгообразное желе. Что ж… Держись дальше. Когда развалишься, я пересоберу тебя в говорящий диван! Можешь не переживать, я не позволю сидеть на тебе каким-то проходимцам. Мёртвого таракана он находит на кухонном столе не сразу, когда возвращается на поверхность за кружкой воды. Тот лежит на боку, с поджатыми конечностями, лишний сегмент туловища кажется неестественно вздутым, как будто внутри что-то растёт. Он не знает, что чувствует по этому поводу. Отодвигает труп в сторону, чтобы не мешал. Позже, проходя мимо, он замечает, что таракан лежит на полсантиметра левее. Или ему кажется. АААААА!!! СТЭНФОРД!!! ОН ШЕВЕЛИТСЯ! Или не шевелится?.. Или шевелится? Он накрывает таракана чашкой — теперь не шевелится. Ого. Умно. Знаешь, очкарик, иногда я думаю о том, чтобы назвать тебе своё настоящее имя. Но твои уши не выдержат этого звука! Расчёты занимают остаток времени в котором он находится. Кварк-антикварковая аннигиляция в глюонном поле: если запустить каскад, энергии хватит, чтобы стянуть края трещины в точку. Схлопнуть. Останется только активировать. Он записывает последовательность, проверяет трижды. Цифры на бумаге дрожат от злости, припечатанные тяжёлой точкой. Стэнфорд. Стэнфорд! Не!мед!лен!но убери эти цифры, ты хоть знаешь как они переводятся?! Любой другой кожаный мешок я бы уже вывернул наизнанку за такие оскорбления! Когда-то он потратил все свои гранты на постройку портала. По крайней мере, теперь это даёт ему достаточно материала. Металл визжит и лязгает как будто с ним делают что-то отвратительное: может быть ломают кости, выворачивают и сцепляют клёпками внутренности. Он почти верит, что делает что-то неправильное, похожее на пытку живого существа — приходится проверять чтобы убедиться, что на руках нет крови. Переход к наблюдению он воспринимает с облегчением. В один день в стекле между рубкой управления и порталом появляется трещина. Она похожа на рот и он не удивится, если оттуда начнёт капать слюна. Но оттуда тянет холодом. Не тем что снаружи — термометры не колеблются. Он тоже — заклеивает трещину изолентой. Тщательно, в несколько слоёв. На следующий день трещина становится длиннее, а изолента лопается посередине. Трещина не шумит. Только смотрит. Голод, кажется, сохраняется последним ярким пятном — всё остальное ступилось об острые углы. Он доел последнее — крикеты, размокшие от сырости и теперь работает на остатке энергии тела и генератора. С трещины начинает капать конденсат. Да покорми ты ее наконец! Эгоист. Посмотри, она уже вся облизывается! Перед глазами плывёт. Он игнорирует. Потом игнорирует вкус бумаги. Потом — то, что у вкуса бумаги появляется привкус чернил. Пока вместо лабораторного журнала под карандашом не оказывается обглоданный картон. Клетчатка. Она не ест клетчатку, гений... Ты вообще слушаешь? Я всё ещё здесь. И я не уйду. Ты тоже. Голод начинает мешать работе. Он решает, что пора сходить до убежища. Там, в схроне под корнями старой сосны, лежат оставленные ещё летом консервы и сухое молоко. Он одевается, выходит на крыльцо. Ветер осыпает лицо колючей крупой. Он делает шаг, другой, отрываясь от хижины, и осознаёт что не знает, в какой стороне убежище. Снег изменил всё: очертания деревьев, изгибы тропы, даже запах леса. 4ха-5а-ха-х4! Такая большая голова, а ты даже не помнишь где твоя еда! А я помню. Если положишь на наш старый алтарь те треугольные чипсы, я расскажу где она. Ну что, идёт? Он стоит, вдыхая ледяной воздух. Ветер гуляет в трещинах между рёбрами. Ему становится страшно Он потратил часть, малую, он продолжал оправдываться, малую, часть энергии генератора чтобы разогреть воду из под крана. Чая нет. Но от кружки в его руках поднимается пар и он может... представить? что пьет не ржавый кипяток. Какая разница? Внутри от него становится тепло. Он смотрит на кружку и никуда больше. Больше некуда. Хижину поглотила тьма, сгустившаяся и оплотневшая. Если попытаться провести по ней взглядом, она тянется следом пока глаза не увязнут. Если бы это был слух он мог бы отдать его. Но глаза ещё будут нужны. В хижине темно и холодно. Но он не спускается в подвал. Ты всегда выбираешь самый скучный вариант, верно, шестопал? Может быть в конце концов ты хотя бы начнёшь глотать гвозди? По крайней мере, это добавит нам немного острых ощущений. Он не слышит смех, видит — маленькие электрические искорки там, где должна работать лампочка. Можно ли этим смехом нагреть ещё чашку воды? Ты ведь знаешь что я знаю что ты знаешь что всё это бессмысленно, Стэнфорд. Ты не уничтожишь меня. Ты просто отсрочишь неизбежное. Он поднимает взгляд к месту, где соседний стул заглотила тьма. На стуле пустота. Кто бы назвал это подвигом? Но! Раз уж мы здесь. Вот что тебе стоит знать перед тем как мы здесь перестанем быть. Его пальцы скользят по кружке и он понимает, что не ощущает плотности предметов. Будто его тело не имеет конкретной границы. Диффузия. Как... давно он сидит здесь? Ты бы все равно никогда не создал то, что уничтожит меня. Как думаешь, почему? — Почему? — он выдыхает вопрос в пустоту прежде чем осознает это. Если он отвечает, значит у него есть собеседник. Двери под требовательным рваным ударом открывают проход к порталу. Он рвётся будто изобличить портал в чём-то. Но в чём можно изобличить мёртвый металл? Кнопка активации портала маячит перед глазами, красная как мишень или как сигнал стоп, или как запретный плод. Она отражается в красном переплетении его лопнувших капилляров. Ты просил показать, как глюоны склеивают кварки в адроны. Ты сказал, что кварки электризуются потому что пушистые а глюоны гудят между ними — и так получаются мурчащие кошки. Он смотрит на нее и всё пульсирует. Всё. Всё. Всё! Всё вопит и звенит и плывёт и вибрирует. Он закрывает лицо руками. Его начинает тошнить от головокружения. Смех бурлит в горле и выхаркивается усталым карканьем. Он не говорит с Биллом. Он запрокидывает голову и выплёвывает смех в пустоту, ползя вдоль стены к треснутому стеклу. Он сам вставил себе пластину в череп чтобы не говорить с Биллом. Возможно сейчас, глядя красными глазами на зелёную кнопку аннигиляции в глюонном поле, он начинает об этом жалеть. Он снова поднимает взгляд к порталу. Он должен покончить с этим. О, Стэнфорд… Стэнфорд Пайнс. Надеюсь, скоро мы сможем обсудить это за партией в межгалактические шахматы. Он оставляет записи на столе — те, что ещё смог разобрать, без глаз в нулях и треугольниках в буквах и покидает хижину — белый снежный череп, из провалов которого вываливаются чёрные внутренности. Сероватые стволы сосен сменяют друг друга как родные лица в запыленных воспоминаниях. Он узнаёт их все. Холод облизывает пальцы, кусает, колет. Метель заметает за ним следы — неровная дорожка уходящая в никуда. Тишина поглощает скрип снега под ногами. Лес — клетка, замкнувшаяся вокруг него, заперев в вакууме из своих мыслей и заснеженных сосен. Ствол за стволом. Ствол за стволом. Их лица сливаются в одно, устало смотрящее из зеркала. Будто осознав что-то, он оборачивается, фонарь выпадает из его рук. Слабеющий свет растворяется в бесконечном мареве кружащихся перед глазами снежинок. Затянутые снежной плесенью окна хижины разрывает голубое свечение. Значит, он все же нажал на кнопку. — Я раскусил тебя, Билл! Ты врал мне с самого начала! — Что?! С чего ты взял, Стэнфорд? Ты когда-нибудь видел кварки и глюоны в живую, а? — Нет, но я знаю, что ты никогда не видел мурчащую кошку.