Бензиновые разводы

Из больницы их выписали через пять дней. Точнее, не выписали — Тэхён сам ушёл. Подписал бумаги дрожащей рукой, едва удерживая ручку, потому что пальцы всё ещё слушались плохо, а в голове гудело, как после хорошего удара ключом по затылку. В приёмном его шмотки выбросили ещё в первый день — вся одежда была в крови, блевотине, грязи и каком-то дерьме, которое он даже вспоминать не хотел. Вышел на крыльцо в больничной пижаме, босиком по холодному бетону. Ноги сразу онемели от сырости, но он не почувствовал. Просто стоял, щурясь от серого дневного света, и думал: «Вот и всё. Опять выжил. Зачем?» Чонгук ждал у пикапа, прислонившись к капоту, курил. Увидел его — хмыкнул, не улыбаясь, просто констатируя факт. Снял свою кожанку, накинул на плечи Тэхёну. Ткань была тяжёлой, тёплой, пахла бензином, металлом и тем самым запахом Чонгука — тем, от которого внутри что-то неприятно сжималось и одновременно отпускало. — Поехали. — У меня вещей нет, — сказал Тэхён тихо, почти шёпотом. Голос сел после трубки. — Купим. — У меня денег нет. — Я куплю. — Я не хочу, чтобы ты... — Заткнись и садись в машину, Тэхён. Тэхён сел. В салоне воняло бензином, старым кофе и металлической стружкой — знакомо, до боли. Чонгук завёл двигатель, и они поехали. За окнами полз серый, обоссаный город — ржавые гаражи, граффити «Fuck CPD» на каждом втором заборе, лужи с масляными разводами, которые отражали небо, как разбитое зеркало. Тэхён смотрел в стекло и думал: «Я сдох бы там. На том сраном диване у Чимина. В собственной блевотине. Если бы не он. Если бы не этот урод с руками в масле и взглядом, от которого хочется одновременно бежать и остаться». Вслух не сказал. Просто запомнил. Запомнил, как Чонгук держал его за руку в палате, когда монитор пищал, а врачи говорили «следующего раза может не быть». Первые дни в гараже были тихими. Слишком тихими, аж в ушах звенело. Тэхён спал на старом продавленном диване в подсобке, где раньше Чонгук держал запчасти. Матрас просел, пружины впивались в рёбра, но он не жаловался. Просыпался поздно, когда солнце уже било через грязное окно под потолком, жрал то, что Чонгук приносил — рис с яйцом, хлеб, дешёвую колбасу, иногда банку тушёнки. Молчал. Чонгук не лез. Работал с мотоциклами: руки по локоть в масле, спина в поту, мат через каждое слово, когда что-то не поддавалось. Иногда только бросал короткий взгляд из-под нахмуренных бровей — проверял, дышит ли ещё. Живой. Тэхён лежал и смотрел в потолок. Трещины здесь были другие — не те, домашние, родные, а чужие, случайные. Он считал их, как когда-то в детстве. Пытался вспомнить, как это — чувствовать что-то, кроме этой вязкой, тяжёлой пустоты. Иногда приходил запах бензина из бокса, и внутри что-то дёргалось — не боль, не желание, а просто воспоминание. Озеро. Ямаха. Подкова, которая до сих пор лежала в кармане больничных штанов. Он сжимал её в кулаке ночами, когда ломка ещё иногда накатывала волной — холодный пот, дрожь в руках, мысли, которые хотелось выжечь. На третий день Тэхён вышел в основной бокс. Ноги были ватными, но он дошёл. Взял тряпку, начал протирать детали на верстаке — медленно, механически, как на мойке когда-то. Чонгук ничего не сказал — просто подвинулся, освободил место. Они работали молча, плечом к плечу. Пахло бензином и горелой резиной. Тэхён был другим: тише, прозрачнее, пальцы дрожали, под глазами — чёрные ямы, кожа на скулах натянута. Но он был здесь. И Чонгук цеплялся за это, как за последнюю живую нитку в этом прогнившем мире. — Не напрягайся, — буркнул Чонгук однажды, когда Тэхён слишком резко потянулся за ключом. — Рёбра ещё болят? Тэхён пожал плечами. — Нормально. — Врёшь. — А ты всегда правду говоришь? Чонгук хмыкнул, вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив чёрный след. — Не всегда. Но с тобой пытаюсь. Это было больше, чем слова. Тэхён почувствовал, как внутри что-то шевельнулось — не тепло ещё, но хотя бы не холод. На пятый день приехали пацаны Мартинеса. Тэхён услышал рёв моторов ещё из подсобки — низкий, утробный, от которого дрожал воздух и ныли зубы. Он замер, сжал тряпку в кулаке так, что костяшки побелели. В голове мгновенно всплыл тот склад: взгляды, руки, унижение, которое въелось глубже, чем грязь под ногтями. Чонгук вытер руки о штаны и пошёл к воротам. Тэхён остался внутри. Сердце колотилось где-то в горле. — Чонгук! Открывай, сука! Чонгук поднял ворота. На улице стояли трое — Минхо и ещё двое из команды. Без стволов, без явных угроз. Просто приехали. Минхо потёр затылок, сплюнул на асфальт. — Чего надо? — спросил Чонгук ровно, но кулаки уже сжались. — Поговорить. Они вошли. Увидели Тэхёна у верстака. Тишина повисла тяжёлая, как мокрый бетон. Минхо оглядел его — синяки, которые ещё не сошли, худобу, пустой взгляд. — Слышь… на складе тогда. Это было хуёво. Мы не должны были так. Тэхён молчал. Руки сами сжались в кулаки. — Мартинес приказал, — добавил второй, коренастый с татуировкой на шее. — Но это не оправдание. Мы знаем. — Короче, — Минхо шагнул ближе, но не агрессивно. — Хотели извиниться по-нормальному. Ты теперь с Чонгуком. А Чонгук — свой. Значит, прощай нас. Тэхён смотрел на них долго. Не верил. В этом городе извинения обычно приходили с ножом или пулей. Но они стояли — трое здоровых уёбков с гонок — и ждали. Не врали. Глаза были усталые, честные по-своему. — Ладно, — сказал он наконец тихо, почти выдохнул. — Ладно? — Ладно. Минхо выдохнул с видимым облегчением. Кто-то хлопнул Тэхёна по плечу — не сильно, по-братски. — Тогда бухаем, сука. Притащили ящик пива и бутылку дешёвого виски. Расселись прямо в гараже — на ящиках, на старых покрышках, на верстаке. Чонгук сел вплотную к Тэхёну, плечом прижимаясь, словно ограждая. Никто не косился, никто не шутил грязно. Просто приняли. Как своего. Тэхён пил жадно, залпом, не закусывая. Алкоголь после больницы ударил резко — сначала тепло в груди, потом лёгкость в голове, потом пустота, но уже не такая чёрная, не такая бездонная. Он даже засмеялся над чьей-то тупой шуткой про копов и мотоциклы. Чонгук смотрел на него сбоку и впервые за долгое время видел не обломок человека, а живого парня. Молодого. Своего. С растрёпанными волосами, с разбитой губой, которая ещё не зажила, но уже улыбалась криво. Они говорили о гонках, о старых тачках, о том, как Мартинес в прошлый раз чуть не словил пулю от южан. Тэхён слушал, иногда вставлял слово. Руки перестали дрожать. В груди — не пустота, а что-то тяжёлое, но живое. — Ты смотри, — хмыкнул Минхо, кивая на них двоих. — Вы педики, хороши...а... Не договорил. Чонгук поднял бровь, взгляд стал тяжёлым. Минхо заткнулся, усмехнулся в бутылку. А потом приехал Намджун. Рёв нескольких моторов разорвал тишину, как ржавый нож по коже. Хлопанье дверей, тяжёлые шаги по бетону. Чонгук мгновенно подобрался — скулы заострились, глаза стали ледяными. Рука легла Тэхёну на колено — жёстко, защищая, пальцы впились в ткань. Намджун вошёл первым. За ним четверо: двое знакомых по гонкам — бык с шеей и коренастый с золотым зубом, плюс два отморозка с кастетом и цепью. Воздух в гараже сразу стал густым, тяжёлым. Намджун обвёл взглядом компанию, бутылки, Чонгука и остановился на Тэхёне. Глаза сузились. — Значит, правда, — процедил он. Голос низкий, как рычание загнанного зверя. — Ты с ним. С этим предателем. Тэхён встал. Покачнулся от алкоголя и слабости, но выпрямился. Сердце колотилось. — Да. — Я Чимина твоего допросил, — Намджун шагнул ближе, сплюнул на пол. — Он мне всё выложил. Про наркоту, про панель, про то, как ты стонал под мужиками за бабки. Про то, что теперь сосёшь этому. Мой брат — шлюха и наркоман. Ебаный позор семьи. Челюсть Тэхёна сжалась так, что зубы скрипнули. Внутри вспыхнуло — не стыд, а ярость, чистая, как бензин. Чонгук встал между ними. — Уезжай, — сказал он спокойно. Слишком спокойно. Голос был как перед стартом на трассе. — Что?! — Намджун взорвался. Лицо покраснело, вены на шее вздулись. — Ты всегда забираешь моё! Тогда её, теперь его! Ты всегда… — Он не твоя вещь, — перебил Чонгук. — И она не была. И поцеловал Тэхёна. Жёстко. Грубо. При всех. Губы врезались, зубы стукнулись, вкус крови смешался с виски. Тэхён ответил — рука вцепилась в куртку Чонгука, пальцы сжали ткань до боли. Тепло. Настоящее. Не за деньги. Не по привычке. Не из пустоты. Чонгук целовал его посреди гаража, и ему было похуй на всех. На брата, на банду, на весь этот прогнивший мир. Намджун взревел, как раненый зверь. — Бей их, суки! Драка вспыхнула мгновенно. Четверо намджуновских ринулись вперёд. Минхо и его пацаны вскочили. Чонгук с Намджуном сцепились в центре — упали на ящики, круша всё вокруг. Намджун был тяжелее, бил в рёбра, в печень, локтем в челюсть. Чонгук рычал, отвечал жёстко — коленом, кулаком, головой. Кровь брызнула на бетон. Бутылки полетели, виски разлился, смешавшись с кровью и маслом. Кто-то схватил железный прут, кто-то цепь. Воздух наполнился матом, хрустом костей, тяжёлым дыханием. Тэхён видел, как Чонгук пропустил тяжёлый удар в челюсть. Голова дёрнулась, кровь полетела из разбитой губы. И в Тэхёне взорвалась ярость — та самая, что копилась годами. За отца, за мать, за молчание, за Намджуна, который ушёл и оставил его гнить, за Чимина, за всех, кто брал и не отдавал. Он шагнул вперёд, схватил Намджуна за шкирку, оторвал от Чонгука с неожиданной силой. Развернул к себе. — Ты меня бросил, мразь! Что ты несёшь, сука! Кулак в лицо. Хруст носа. Кровь хлынула. Намджун отшатнулся. Тэхён ударил снова — в скулу, в глаз, в челюсть. Костяшки разлетелись в мясо. Каждый удар — за трещины на потолке, за пустые бутылки, за молчание матери, за ночи на Ривер-роуд, за амфетамин, за то, что остался один в этом дерьме. Намджун упал на колени. Лицо — сплошное мясо: нос сломан, бровь рассечена, губа висит лохмотьями. Но глаза горели ненавистью. Но руки не поднимались на брата. — Добей, если не ссышь. Тэхён замахнулся. Рука дрожала. Кровь капала с пальцев — своя и чужая. В голове мелькнуло: «Можно. Закончить всё здесь». Но остановился. Опустил кулак. — Нет. Живи, сука. И помни каждый день, что твой младший брат не добил тебя. Хотя мог. Намджун сплюнул кровавый сгусток. Поднялся тяжело, держась за ящик. Его люди уже отступали — Минхо с пацанами вынесли их к воротам. Коренастый лежал у стены, держась за рёбра. Отморозок с цепью не встал после удара ключом по затылку. Чонгук поднялся, прижимая ладонь к рёбрам. Губа разбита, скула опухла. Подошёл к Тэхёну, встал рядом. Плечом к плечу. Двое против всего мира. Намджун посмотрел на них последний раз. На двоих избитых, в крови, но вместе. В глазах — ненависть, боль, поражение. — Пошли, — бросил он своим. Они ушли. Хромая, матерясь, сплёвывая кровь. Моторы взревели и затихли вдали. Тишина. В гараже остались свои. Минхо сидел на ящике, прижимал лёд к скуле. — Ну и мясорубка. Давно так не было. Тэхён стоял посреди бокса. Руки в крови. Дыхание рваное. Чонгук подошёл, взял его лицо в ладони — грубо, но пальцы чуть дрожали. Большим пальцем стёр кровь с разбитой щеки. — Ты как? — Живой. Это не моя кровь. — Знаю. — Я мог его добить. — Мог. Но не стал. — Он бы меня добил. — Он не ты. Их взгляды встретились. Без слов. Без обещаний. Просто правда. Просто свои. Чонгук притянул его ближе, прижался лбом. Губы коснулись разбитой брови Тэхёна — почти нежно, сквозь кровь и боль. — Не смей больше так рисковать, идиот. — Сам идиот, — прошептал Тэхён, но обнял его за талию, пальцы впились в спину, как будто боялся, что отпустит. Что опять упадет. Минхо усмехнулся, но ничего не сказал. Просто отвернулся, давая пространство. Они стояли посреди разгромленного гаража — в крови, в бензине, в грязи, среди разбитых бутылок и перевернутых ящиков — и впервые за долгое время чувствовали: они не одни. Свои. Не семья по крови. Свои по выбору. По боли. По тому, что прошли через дно и всё ещё стояли. Позже, когда пацаны ушли, а гараж кое-как привели в порядок, они сели на старый верстак. Чонгук достал сигареты. Закурили. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с запахом крови и бензина. — Ты правда мог его добить, — сказал Чонгук тихо. — Мог. — Почему не стал? Тэхён посмотрел на свои разбитые костяшки. — Потому что тогда я стал бы им. Тем, кого он всегда видел во мне. Нелюдем. Чонгук кивнул. Не стал говорить красивых слов. Просто положил руку на его плечо — тяжёлую, тёплую, настоящую. — Останешься? — Останусь. В эту ночь они не спали. Лежали на диване в подсобке, прижавшись друг к другу. Синяки ныли, рёбра болели, но внутри было тихо. Не пусто. А по-другому. Как будто трещины в потолке наконец перестали расти. Тэхён сжал подкову в кармане. Серебро было тёплым. Сердце приятно колотилось.