Запретный курс

«Интертекстуальность как форма философского диалога: принятие идей Ф. Ницше в прозе А.П. Чехова» Пришлось повторить более двух десятков раз, прежде чем удалось запомнить этот поистине гадкий набор слов. Маша не знала, что значит первая часть темы, а вторую не переносила — ни Ницше, ни Чехова. Все сложилось как нельзя хуже. И ничего удивительного. До вторника время шло мучительно быстро. Стоило Маше переступить порог кабинета, поговорить с Сергеем Николаевичем, как все стало невыносимым. Маша могла думать только о будущем занятии. И даже когда думала, что не думает о нем, случалось на самом деле наоборот. Девушка раздражалась, злилась на саму себя, но снова и снова испытывала неприятную дрожь, ускоренное биение сердца, когда проходила по второму этажу, когда слышала его имя из чужих уст и просто думала. Думала, что уже точно его ненавидит. Сергей Николаевич попал в список мужчин, которых Маша не избегала, но презирала и делала все возможное, чтобы не позволять им получать удовольствие за ее счет. Каждая мысль об их будущем взаимодействии — в рамках образовательного процесса — прерывалась потоком уничижительных прилагательных. Маша считала, что ей придется добровольно проводить время с заносчивым мужланом, у которого извращенное мышление на ее счет. Она могла так не думать, если бы в самом начале все сложилось иначе. Как ни странно, но ни одна студентка не могла точно назвать Сергея Николаевича красивым. Он был импозантным, интригующим, но вряд ли красивым. На первом занятии между всеми повисло это чувство: девушки не могли объяснить почему, но было сложно оторвать от него глаза. Молодой, астетичного телосложения, яркие серые глаза, острые скулы — будто представитель древнего аристократичного рода. Он говорил размеренно, меняя по надобности интонацию, редко смотрел прямо на аудиторию, почти не вставал, но одного его редкого взгляда и полуулыбки хватало, чтобы все девушки в аудитории задержали дыхание. Сергей был из тех преподавателей, которых любили: юмор, легкость, понимание к студентам. Ребята с младших курсов вообще с ума по нему сходили. С виду мрачный, но на деле притягательный — Маша была достаточно положительного настроена сначала. Сначала она, как и все, потерялась в нем. Планировала даже пару-тройку раз допустить легкий флирт в спортивных интересах. И, хоть Маша и говорила о безразличии к философии с первого предмета, дело было не в этом. Просто в философии она не оказалась лучшей. На первом занятии Сережа — а его за глаза звали именно так — попросил всех сформулировать свое мнение о философии как науке, описать его и сдать. Он не комментировал оценки прилюдно, даже не оглашал их — это был принцип его работы. За это Сережа не собирался ставить оценки, но все равно ответил на каждую работу, поддержав или нет мысль студента. Маше тоже ответил. «Ты очень категорична. Надеюсь, тебе понравится мой курс, и ты выберешь подходящий вектор мысли». Подходящий вектор мысли. Маша, когда увидела эту надпись инородной ручкой на своем листке бумаги, сдержанно улыбнулась. Она даже Насте не показала, что их новый преподаватель ей ответил. Маша считала, что она имеет право на свое мнение. Да, она написала, что философия бессмысленна, но это ее мнение. Девушка думала, что не сказала ничего плохого, чтобы ее назвали категоричной. Поэтому она вышла из аудитории и скомкала этот лист к чертовой матери. Маша не могла признать, что переборщила, что приняла слишком близко к сердцу, поэтому назад пути не было. Сережа указал ей на неправоту. С тех пор Маша даже не пыталась исправить свое мнение, лишь с удовольствием выводила Сережу на новые эмоции. Она злилась на него из-за едкого — она думала, что едкого, — комментария, поэтому к его занятиям относилась хуже, чем к другим. Он не мог терпеть подобного неуважения, хотя и отмахивался шутками. На шутки Маша злилась еще больше. Им нужно было потерпеть друг друга всего полгода, но Маша рисовала по ночам… И, когда он согласился помочь ей с курсовой, девушка ступила в свой персональный ад имени Платона. Портрет Платона был дорисован через два дня после начала. Удивительное вдохновение снизошло на девушку, поэтому и «Государство», и лицо его автора считались законченными. Маша убрала престарелого товарища в угол комнаты, к остальным таким же страдальцам, и ушла в абстракцию. После прочтения скучной книги она чувствовала себя победительницей. Казалось, что не труд Платона, а целая нация поддалась ей. Череп был переполнен мыслями, словами, идеями. И без того нежеланный сон потерял в себе всякую надобность. Маша не могла спать и, переворачиваясь с бока на бок, могла лишь репетировать множество высокопарных фраз, которые планировала сказать Сергею, доказывая собственную… Жажду к знаниям? Маша просто хотелось доказать, что она совсем не дура. Она придумала целую уничижительную поэму с бесконечным упоминанием собственной начитанности — основанной исключительно на одном Платоне — и продолжила ее едкими высказываниями о несправедливом отношении от лица преподавателя. Маша гордилась собой, своей силой, остроумием, артистизмом, с которым она планировала будущий разговор. В точности донельзя девушка могла воспроизвести, какая мимика сопровождает каждую фразу, где она стоит, как он сидит и как красиво Маша выйдет за дверь, сказав: «Я думаю, наши занятия излишни. У меня большие способности к самообразованию». Утром она не вспомнила ни одной реплики из своей придуманной постановки. Так прошли выходные. В понедельник о том, что Маша пишет курсовую по философии, знали все преподаватели кафедры — все, которые считали Машу гениальной студенткой. Одна даже прямо заявила, что взять настолько сложное направление при условии, что специальность у Маши совершенно другая, заслуживает уважения. Некоторые были готовы помочь девушке, но тут она начинала играть против самой себя. Никто не знал, что выбора у нее особо не было, поэтому Маша улыбалась, смущалась, уверяла всех, что просто не любит легких путей. Настя смеялась. Волнение от предстоящего занятия усиливалось. Ночью накануне Маша придумывала фразы, чувствовала нечто неприятное и щекочущее, аппетит пропал вообще. Девушка засыпала с философом и просыпалась, провела с ним все выходные и понедельник. Маша ощущала всю глупость собственных эмоций, только все равно при мысли, что придется находиться с ним наедине, вздрагивала. Их конфликт длился чуть больше месяца, но Маша знала наизусть каждую его ухмылку в ее адрес, каждый снисходительный взгляд и была готова провалиться сквозь землю. Ее бесило, что Сережа знал, что она неидеальная и, с учетом всего, мог с удовольствием отыграться. Так Маша думала. Она вообще много о нем думала: когда в субботу по телевизору увидела персонажа в черной водолазке, когда снова и снова смотрела на собственный портрет Платона, когда проводила кистью для макияжа по щекам и совершенно невыделенным скулам, когда соседка ругалась с мужем Сергеем, когда смешивала серую краску, когда читала методические указания для курсовой работы. Ей хотелось ему что-то доказать, получить желаемое и выйти победительницей. Это Настя не могла устоять перед молодым наглым преподавателем, а она сможет, ей хватит терпения и сил. К утру вторника ее терпение закончилось. — Ты решила его шокировать? — Спросила Настя, стоило Маше показаться в аудитории и сесть рядом. На ней было черное платье по фигуре — очень простое и очень шикарное одновременно. Маша идеально уложила волосы. И также идеально покачивала ножкой в сапоге. Настя была уверена, что она репетирует. — Просто надела первое, что попалось под руку. Она соврала. Надеть это платье Маша решила еще вечером в воскресенье. Ее мало волновал свой внешний вид в понедельник — потому что по понедельникам у них не было пар Сергея Николаевича, — зато девушка точно знала, что следует надеть во вторник. Она не знала, почему вообще думает об этом, почему уделяет этому столько внимания, но не могла остановиться, перестать представлять, как этот заносчивый молодой преподаватель теряет всю свою спесь от одного лишь взгляда на нее. Маша предвкушала, ощущала трепет и собственного превосходство от одного только платья. Настя закатила глаза. — Мне кажется, ты немного… драматизируешь. — В каком смысле? — Маша посмотрела на подругу так наивно, что Настя на секунду стушевалась. Хотя на деле была полностью уверена в своей правоте — Маша слишком ровно держала спину. — Я просто не понимаю, зачем все это, — обвела взглядом платье, хотя уже скорее фигуру, — у вас обсуждение курсовой, а не свидание. — Что?! Я уже не могу платье надеть? — Просто мне показалось, что ты слишком взвинчена из-за встречи с Сережей. И много внимания уделяешь этой мелочи. Настя ждала эмоций, неприятных слов, словесной перепалки от подруги. Только на этот раз ничего не произошло. Маша хмыкнула, но промолчала. Настю начинало пугать поведение подруги. Она могла понять, когда Маша выражала свое безразличие, хамила, вступала с ним в перепалку, но чтобы то вылилось в подобные провокации — даже на Машу это было не похоже. Она уже давно намеренно не привлекала внимание мужчин. Неделя началась странно. Это было утро вторника. Осень не относилась к тому времени года, которое Маша любила. Осенью приходилось самостоятельно создавать ощущение красоты вокруг себя. С каждым днем оттенки серого за окном становились лишь глубже, дождь шел чаще, ветер становился холоднее. За окном не было ничего, за что можно было бы зацепить взгляд. Маша всегда садилась у окна, чтобы в случае необходимости занять себя разглядыванием чего-либо. Но осенью приходилось разглядывать лишь круги на лужах, колыхание охристых ветвей и перемещение серых облаков. Ужасное зрелище. Осень в принципе очень похожа на Сергея Николаевича — такая серая, хмурая, скользкая, язвительная… — Миша хочет познакомиться с моей матерью, — голос Насти вырвал ее из транса. Шла вторая пара, за окном шел дождь, в аудитории слышится клацанье клавиатуры, потому что все заняты практикой на компьютере, но ничто из этого не может вдохновить сравнивать погоду и преподавателя по философии. — Что, прости? — Моя мать вернулась от очередного мужика. И, раз уж она снова на горизонте, Миша хочет с ней познакомиться. — Зачем? — Маша решила сделать более заинтересованный вид, поэтому открыла на компьютере файл с заданием, пробежалась взглядом и поняла, что способна сделать это за пятнадцать минут. Часть Настя уже сделала. — Не знаю. Потому что она моя мать, даже если никогда таковой не была, а он мой мужчина, я живу у него уже третий год. — Не вижу в этом смысла, — Маша пожала плечами. С матерью своей подруги она, в отличии от Миши, была знакома, потому что застала ее еще в самом начале дружбы — неприятная женщина. — Но проблемы тоже не вижу. Если хочет, то пусть. Быстро поймет, кто она такая. — А вдруг подумает, что я буду такой же? Все в аудитории повернулись и посмотрела на Машу, потому что девушка громко засмеялась. Моментально прикрыла рот ладонью и постаралась успокоиться, но не могла. Расстроенное, смущенное лицо подруги только подогревало веселость. Маша заставила себя успокоиться, чтобы не смущать ни подругу, ни одногруппниц, ни преподавателя. — Не неси чушь. — Можно было считать, что Маша оказала Насте наивысшую поддержку. — Миша не идиот, он никогда не станет судить тебя по женщине, которая не приложила даже пальца к твоему воспитанию. — Да, но… — Ты же не судишь меня по моему родному отцу? — У тебя нет отца. — Вот именно. — Маша быстро следовала по пунктам задания, даже не поворачиваясь к Насте. — А вдруг у него была шизофрения, ты перестанешь со мной общаться? — Нет, конечно. — Маша уже сохраняла файл. На секунду Насте показалось, что рука подруги дрогнула. Маша как-то резко нахмурилась, но уже через секунду морщины разгладились. Маша снова стала непробиваемой. Но спокойнее Насте не стало. Она резко почувствовала, будто что-то не сделала, что-то не сказала и нужно срочно это исправить, иначе случится непоправимое. Маша выглядела как обычно, но Настя видела, что это не так. — Ты в порядке? — А ты? — Маша еще раз пробежалась взглядом по заданию, что-то отметила карандашом. Потом резко подняла голову и пронзила подруги глубоким взглядом. — Что с тобой, Насть? Дело явно не в твоей матери. Я вижу, что ты слишком задумчива. — Я вовсе не… — Что происходит? С навыком переводить фокус на кого-то или что-то более угодное для Маши никто не мог сравниться. Еще минуту назад Настя была уверена, что у Маши проблемы, а теперь была вынуждена признаваться в своих. Маша умела докопаться до истины как минимум своим этим глубоким взглядом, который практически пронизывал насквозь. Но Настя не могла не признать, что у нее на душе на самом деле лежит груз, о котором она сомневалась говорить. Проиграв подруге эту битву, Настя опустила голову. — Мне кажется, у нас с Мишей портятся отношения. — Маша выжидающе смотрела, заставляя продолжить: — Мы почти ничего не делам вместе. Часто по вечерам сидим в телефонах, разговариваем только по делу. Я боюсь, — голос дрогнул, на глазах заблестели слезы, — что он меня разлюбил. — Это было до или после предложения познакомиться с твоей матерью? — Что? — Ты подумала, что он разлюбил тебя, до или после этого? — Настя нахмурилась. — Я люблю тебя, Насть, но даже я не уверена, что еще бы раз пережила знакомство с твоей матерью, а Миша собирается сделать это добровольно. — Но мы не разговариваем. — Мы тоже иногда не разговариваем, — Маша пожала плечами, — а я даже не живу с тобой. Ты не думала, что иногда нормально молчать? — Но… — А если тебя действительно это беспокоит, то можно просто поговорить, с ним, не со мной. — Маша закрыла файл с практической работой, зачеркнув последний пункт задания. — Я не хочу, чтобы ты грустила. — Я знаю. — Я не лучший советчик в вопросе отношений, но даже мне понятно, что ты преувеличиваешь проблему. Проблему преувеличивала Маша, когда выбрасывала уже вторую докуренную сигарету в мусорку. До занятия с Сергеем Николаевичем осталось еще три часа, но через полтора она останется одна. Настя немного успокоилась после того, как озвучила свои переживания. Маша умела подбирать нужные слова, хотя еще пару лет назад отличалась косноязычием и обижала, не подумав. Только вместо будущего разговора с Мишей Настя беспокоилась о другом. Настя уже несколько лет состоит в надежных отношений, в которых большую часть времени чувствует себя счастливой. Может ли она вообще жаловаться Маше..? Чувство вины царапало нутро. Было страшно замечать, что при каждом подобном разговоре что-то в подруге ломается, но она продолжает делать вид, будто все прекрасно. Маша не лучший советчик в вопросе отношений, это правда. Только смотреть на нее все равно больно. Как дым окутывает ее лицо, как взгляд теряется в пространстве, как на губах застывает слишком вымученная, болезненная улыбка. Если бы Настя могла что-то изменить, она бы отдала эту возможность Маше.

***

Жизнь девятнадцатилетней Насти казалась непривычно размеренной. Некогда ее встреча и отношения с собственным преподавателем казались целым приключением, драмой мирового масштаба, способной взрывной волной уничтожить целую планету. Сейчас же она видела Мишу каждый день, жила с ним, засыпала и просыпалась, говорила или не говорила, знала его почти наизусть и уже точно не испытывала того трепетного волнения перед ним, перед их чувствами и всем прочим. Они больше не нарушали закон, профессиональную этику и что-то там еще, что сильно беспокоило девушку. Они любили друг друга. Что ж, в этом она точно не сомневалась какое-то время. Первые два года их совместная жизнь была наполнена чувственностью. Миша едва ли не носил Настю на руках, сдувая с нее пылинки. Он исполнял ее желания, оберегал и заботился. Настя стала лучшей версией себя. Настя расцвела. Она превращалась в идеальную хозяйку, во взрослую девушку с умением брать ответственность, принимать решения и жить с мужчиной. Они дополняли друг друга. Миша был силой, энергией, а Настя тихой гаванью. Потом что-то все-таки случилось. Точнее, Настя думала, что что-то случилось. И хотя внешне и по большей части внутренне нельзя было отметить какие-либо изменения в их отношениях, но она была уверена, что что-то происходит. Миша будто бы чаще стал проводить время с друзьями в общем и в частности без нее, он больше молчал, пожелал познакомиться с матерью Насти, лишний раз демонстрировал раздражение, когда Настя делилась своими переживаниями. Особенно, когда дело касалось Маши, потому что за последние два с половиной года Миша точно устал от проблем подруги своей девушки. — Она сегодня сказала, что ничего не понимает в отношениях, — сказала Настя вечером, когда они сели ужинать и Миша спросил, как прошел день. — А я даже и не знала, как на это реагировать. — Справедливости ради, Маша действительно мало что понимает в отношениях, потому что… — Ты говоришь так, будто это она виновата. — Я не так сказал. Повисло молчание. Настя начала гневно хрустеть огурцом, исподлобья сверля взглядом Мишу. Вот, он снова казался ей слишком вспыльчивым, слишком не таким, к какому она привыкла. Почему он говорит такие ужасные вещи, вроде «Жертвы сами виноваты», почему так реагирует? Вряд ли мужчина понимал уровень своей вины, но по итогу лишь вздохнул. — Тебе не кажется, что ты слишком много времени посвящаешь взрослой самостоятельной девушке? — Настя опешила. — Я не помню, когда последний раз ужинал без Маши. Согласно всем законам драмы, он должен был встать и уйти, но Миша не шевельнулся. Он продолжил зачерпывать гречку с соусом, пока Настя не знала, что и думать. В голове был целый ураган: неужели она так невыносимо в своей постоянно болтовне, неужели и правда уделяет ему слишком мало внимания, но при этом почему она не может беспокоиться о близком человеке? Миша же беспокоится о Никите, о сыне Кирилла и Жени, которого они периодически оставляют у них. О ком угодно Миша может беспокоиться, а Настя — нет? Почему-то мысли оказались такими яркими и громкими, что их услышал Миша. — Я же не сказал, что ты не можешь о ней переживать, — теперь он точно помрачнел. Настя уже жалела о собственных словах, воздуха резко стало не хватать. Она испуганно смотрела на Мишу и ждала чего-то плохого. — Ты сказал, что я надоела тебе разговорами о ней! — Я не так сказал! — Вилка громко ударилась о тарелку. — Настюш, она уже взрослая девушка, она может о себе позаботиться. И, я уверен, ей твои переживания вообще не нужны. — Да как ты можешь?! — Настя вскочила с места и взглянула на Мишу так, словно он предал, растоптал, обманул, убил. — Когда ты выкинул меня на улицу, она заботилась обо мне в два раза больше! И Настя ушла в комнату, заперлась там и осталась один на один с собственным гневом. Правда, не была уверена, что гнев ее обоснован. Где-то на задворках здравый смысл пытался что-то донести до Насти, но безуспешно. Ведь она всего лишь планировала дальше перевести тему на них, поговорить, обсудить… Вот, теперь она точно уверена, что их отношения испортились.

***

Было 15:50, когда Маша, натянув дежурную улыбку, сделав глубокий вдох сквозь зубы, перешла порог его кабинета. Она планировала быть победителем, но не чувствовала себя таковой несмотря на все ночные репетиции. Сергей Николаевич сидел на своем месте, заполнял журнал какой-то группы, параллельно сверяясь с экраном компьютера. Маша, не признаваясь самой себе, считала его привлекательным. Он всегда придерживался достаточно делового стиля в одежде, хотя она неоднократно видела, как он идет в расстегнутой куртке, которую развивает ветер, и закуривает прямо на ходу. В эти моменты он похож на старшекурсника-оборванца, не более. В этот раз на нем была черная водолазка, которая делала его еще длиннее, вытянутее, мрачнее. Сотни вариантов приветствия, десятки репетиций перед сном, но все разбилось: — Здравствуй, — он улыбнулся и указал ей кивком голову на первую парту, которая стояла впритык к его столу. Черт. С гордым видом Маша прошла, положила сумку и села. Оба в черном, оба пытаются смотреть куда угодно, но только не друг на друга. Молчали. Маша посмотрела в окно и поняла, что из всех кабинетов больше всего ей нравился вид из окна Сережи. Проходная, впереди дорога, люди ходят туда-сюда. Можно наблюдать за этим вечно, не отрывая взгляд, как меняется жизнь, пока ты сидишь на месте. Смотреть на это, потому что на Сергея Николаевича она смотреть совсем не могла. Между ними было меньше вытянутой руки, и Маша боялась, что ее образ рухнет при первой возможности. — Итак. — Еле заметно вздрогнула. Повернулась. Сережа скрестил руки в замок и положил на них подбородок. Маша вытянула шею. —Принятие идей Ницше в прозе Чехова, — на одном дыхание, приподняла бровь. Он не должен был заметить, что она забыла первую часть темы. Какое слово там в начале? Идиотское какое-то, длинное и непонятное. Маша держала уверенность, пока Сережа не засмеялся. — Это вся тема? — Он прищурился, не сдерживая улыбку. Маша мысленно несколько раз ударила его по щекам, чтобы не видеть эту улыбку. Он снова сделал из нее дуру. — Кажется, там еще в начале что-то было. — Я забыла. — Не знала, еще и забыла. — Усмешка. Маша вспыхнула. — Я смотрю, что вы лучше меня уже знаете. — Кто-то же должен. — Сергей Николаевич пожал плечам и разорвал зрительный контакт. Заглянул куда-то под столешницу, выдвинул ящик и принялся в нем что-то искать. Маша закусила губу, внутри все бурлило. Ей не нравилось чувствовать себя дурой, но он делал это слишком уверенно. Она наблюдала, как длинные руки напрягаются, перебирая бумажки. — Тем более, — бросил невзначай, — ваш куратор была достаточно убедительна, чтобы я подготовил тебя. Ольга Александровна, да вы издеваетесь! Куда унизительнее-то?! — Вы так говорите, будто я единственная пишу курсовую по вашему предмету. Сережа улыбнулся, наконец-то достал что-то из ящика — это оказалась обычная папка с какими-то бумагами — и покачал головой. — Нет, но еще двое студентов не нуждаются в моей помощи, — пожал плечами, открыл папку и стал перелистывать файлы, — в их подготовке я уверен, просто проконсультирую в конце. — В моей подготовке вы, получается, не уверены? — Сергей Николаевич засмеялся. — Если только во сне ты не ведешь конспекты. — Это было один раз! — Маша вспыхнула. Почувствовала, как лицо наливается краской, а он все улыбается, скрещивания руки на груди. — Может быть пару. Это не имеет значения. Давайте я тоже покажу вам итоговую работу? — Я ее не подпишу. — Что? Маше показалось, что с этим человеком говорить бесполезно. Они словно из разных миров, и в его мире она нечто настолько маленькое, что даже не стоит обращать внимания. Под настолько насмешливым взглядом девушке стало тесно в платье, захотеть прикрыться, закрыться, спрятаться, но только не чувствовать подобного унижения. «Ты же готовилась, ты представляла эту встречу, почему сейчас практически дрожишь?» — Ты ясно дала понять, что философия тебя не интересует, — это были ее слова, — сотрясение воздуха, кажется? — Маша поджала губы. В следующий раз, когда он попросит ее ответить честно, она солжет. — Именно поэтому я думаю, что у тебя нет даже основных знаний для написания работы. — Я читала Платона. — Ого. Это было не «ого», а «ого, ты думаешь, меня это впечатлит?» На мысленных репетициях Маше казалась, что это прозвучит чуть более внушительно, но оказалось криком о помощи. Или о пощаде. Они уставились друг на друга. У Сергея Николаевича всегда был болезненный вид. Он был бледен, серые глаза делали его еще бледнее, темные круги под глазами прыгали по цветовой палитре от просто синих до темно-фиолетовых периодически — или так казалось Маше. Об его скулы впору было порезаться, но все это не имело значения, потому что, по словам большинства девушек, за одну его улыбку можно было отдаться. Отдаться? Маша почувствовала жар от волнения и на всякий случай вжалась в спинку стула — будто это могло увеличить дистанцию между ними. Сережа не отрывал от нее взгляда. Маша вся сложилась, положила ногу на ногу, скрестила руки, стала непробиваемой стеной. Из-за чего? «Потому что я дура». — Ты читала «Государство»? — Маша кивнула. — И что думаешь? — Отличное снотворное, — пришлось улыбнуться, — и бессмысленное. — Почему ты считаешь его бессмысленным? — Это утопия, — ей вдруг показалось, что что-то поменялось в выражении его лица на секунду, появился какой-то странный блеск в глазах, интерес, — какой смысл об этом говорить, если подобного никогда не будет. Обществом никогда не будут править мудрецы, люди не будут жить в мире, занимаясь своим делом, деньги не пропадут, как и частная собственность. Это просто невозможно. — Но существует же коммунизм. — Ага, — усмешка, — вы знаете хоть один пример, как в коммунистическом государстве не было коррупции, превышения полномочий, обманов и насилия? — Сергей Николаевич подал плечами. — Вот и я нет. Слишком большая погрешность на человеческие пороки. — А ты не думаешь, что это можно воспринимать как идеал, к которому необходимо стремиться? — Думаю, но как в этом смысл? — Так мы можем стать лучше. — Благими намерениями… Даже если все население планеты прочтет «Государство» и захочет устроить мир во всем мире, начнется война. Люди не умеют жить нормально. Даже в идеальном обществе рано или поздно найдется бунтарь или ущемленный, который захочет все перекроить. Маша выдохнула. Она словно увидела себя со стороны: разгоряченную отстаиванием собственного мнения, превосходством, знанием — такой она сама себе нравилась. Сергей Николаевич улыбался, а в его глазах отражалось удовольствие. Он заманил ее в обсуждение, он втянул в спор, достал ее мнение и выиграл эту битву без единого довода. Маша хотела провалиться сквозь землю. Даже если она больше не выглядела дурой, но ее уверенность в неприязни к философии точно пошатнулось. Маша злилась на Сережу, вдруг захотелось встать и уйти, но только не видеть этого довольного взгляда серых глазах. Таких серых, что выглядит даже ненатурально. Платье стало сдавливать тело, колготки закололи кожу. Девушка поежилась. — Но все же ты прочла «Государство». И ты категорична. — Потратила время. Если все ваши книжки такие, то это точно сотрясение воздуха. — Философия позволяет взглянуть на нашу жизнь и окружающий мир по-другому. — Сергей Николаевич наконец-то перестал смотреть на Машу, начал снова перебирать какие-то листы, пока не достал один. — Хочешь написать хорошую курсовую, прочти этот список. И Маша ужаснулась. — Тут целая библиотека нудных книг, — ей хотелось смять чертову бумажку, на которой он ласково напечатал названия более десяти книг по философии. — Я не успею это прочесть. Я как минимум не захочу это прочесть. — Придется. — А если я не буду это читать? — Маша отодвинула от себя лист и уставилась на Сережу. Она заметила, как сильно он сжал руки в замок, как вздулись вены на тыльной стороне ладони. — Место твоей курсовой будет в помойке. — Я могу просто найти ее в интернете, скопировать, переписать — мне вовсе необязательно углубляться в это. — Девушка начинала злиться. Ей не нравилось, что Сережа пытается навязать ей какую-то чушь под видом помощи. Она уже сомневалась, что поступила правильно, когда попросила его о помощи. Не могла поверить, что решила посвятить свое время этому человеку. Боже, да вся их эта посиделка просто чушь. — Хорошо, но я не подпишусь под этим. Даже если ваша Ольга Александровна будет умолять меня. Ауч. — Сергей Николаевич, а вам не плевать, правда? — Одной рукой Маша сжала ремешок своей сумки. Разговор ей изрядно надоедал. Преподаватель засучил рукава, откинулся на спинку стула — Маше сразу стало легче дышать — и перестал на нее смотреть. Щеки пытали. — Ты либо читаешь первые две к следующему занятию, либо вини себя. Ты прочла одно «Государство», — столкновение с серым омутом было болезненным. Маша была девчонкой, сидящей перед преподавателем, заведомо в слабой позиции, она ничего из себя не представляла — он это знал. Девушка вся сжалась, почувствовав, как, ничего не делая, он стал давить на нее, ставить на место. — Но мне не о чем с тобой говорить. Ты хоть понимаешь, какая пропасть между тобой и Ницше? Я не знаю, как тебе распределили именно этот предмет, но без этого, — кивок в сторону листа, — и консультаций ты накатаешь такой бред, что одного вопроса будет достаточно, чтобы тебя разоблачить. Мне четыре раза сказали, какая ты хорошая и умная девочка и я обязан тебе помочь. Но вашим тетушкам с кафедры сложно посмотреть на тебя трезвым взглядом. Маша вся пылала, глаза щипало, но она терпела. — И я не хочу тебе помогать. Ты либо работаешь на хороший результат, либо получишь заслуженное. Она встала, взяла сумку. Кровь от злости и гнева бурлила, казалось, что вот-вот выльется из пор. — Я получу хорошую оценку, — она это практически прошипела, было обидно, но приходилось держаться, чтобы не дать ему повода подумать, что он прав, — потому что я могу. Это мне не нужна ваша помощь. — Неужели? — улыбнулся так, словно не наговорил ей всякой дряни минуту назад. — Напиши мне введение и первый пункт так, как ты видишь. Если мне понравится, то занятий не будет. — Я напишу. — Ладно, — он пожал плечами. Маша сделала шаг в сторону, собираясь уйти. — Но больше со мной так не разговаривай, хорошая девочка. Именно в этот момент она его возненавидела. Он умудрился с улыбкой на лице, не напрягаясь, унизить ее. Он, ничего не говоря плохого, убедил в ее в неправоте. Он, не вставая, поставил ее на место. Словно ведро ледяной воды на ее вылилось, Маша стояла напротив и не могла ничего сказать. Горло жгло, глаза щипало. Нет, это она точно не репетировала. А Сергей Николаевич так и сидел, смотрел и ждал. Водолазка была небрежно заправлена в джинсы, он еще выше натянул рукава. Когда смотрел на нее, немного склонил голову, и Маша увидела, как горловина облепила кадык. Как-то слишком притягательно. Она потерялась в этом участке кожи и ткани, почему-то зависла в пространстве и не могла пошевелиться. Вдруг все содрогнулось, когда он проглотил слюну. — Ты уходишь? О да, она буквально хочет убежать отсюда к чертовой матери. Маша оторвалась от нелепого созерцания, промямлила что-то вроде «До свидания» и скрылась за дверью. Даже дверью не хлопнула. «Хорошая девочка».