Где гармошка плачет, а кулаки чешутся

На улицу они вывалились, как два черта из табакерки — один огромный, в жёлтой кофте, второй — золотоволосый, с гармошкой под мышкой и с таким видом, будто он только что выиграл войну, но забыл, за что она была. Москва 1920-го встретила их злобным снегопадом. Снег валил не просто хлопьями, а целыми простынями, словно кто-то на небесах решил перетряхнуть все перины разом. Фонари чадили, ветер завывал в переулках, и редкие прохожие кутались в воротники, глядя на двух поэтов, как на умалишённых. — Ну и куда мы идём? — крикнул Есенин, перекрикивая метель. Снег лепился к его ресницам, и он щурился, как рассерженный кот. — Ты хоть дорогу знаешь, паровоз ты, железнодорожный? Или мы так и будем пилить по Тверской, пока нас не примут за памятник самим себе? — Я знаю каждый камень в этой Москве, — гордо ответил Маяковский, шагая так, будто мерил шагами всю вселенную. — В отличие от некоторых, кто путает бульварное кольцо с хороводом вокруг берёзки. — Ах, ты! — Сергей споткнулся о припорошенный поребрик и едва не выпустил гармошку из рук. — Смотри, Владимир, если я сейчас упаду и гармошка разобьётся — я тебя лично закопаю в этом сугробе. И ты будешь торчать из него, как пугало футуристическое! — Ты сначала до сугроба дойди, — парировал Маяковский, даже не обернувшись. — А то тебя ветром сдует раньше. Сергей побагровел от злости и ускорил шаг. Это было ошибкой. Ноги его, уже привыкшие к кабацкой горизонтали, категорически отказались сотрудничать с вертикалью. Он сделал три быстрых шага, четвёртый — и в следующее мгновение его не стало. То есть он был, конечно, но в горизонтальной проекции, лицом в сугроб, причём гармошка — чудо из чудес! — осталась наверху, словно памятник его падению. Футурист остановился. Повернулся. Посмотрел на распластанного Есенина, который отплёвывался от снега и сыпал такими ругательствами, что даже извозчики крестились. — Сергей, — медленно сказал Владимир, — ты это специально? Чтобы я тебя откапывал? Потому что мог бы просто попросить. — Отстань! — заорал Есенин из сугроба. — Я сам! Я сейчас! Встану! И покажу тебе, как надо ходить по московским улицам! Он попытался встать. Поскользнулся. Упал снова. Гармошка жалобно всхлипнула. — Может, помочь? — без особого энтузиазма спросил Маяковский. — Не смей! — взвизгнул имажинист. — Я тебя ненавижу! Ты специально привёл меня к этому сугробу! Это заговор футуристов и снега против крестьянских поэтов! Маяковский вздохнул, тяжело, как паровоз, подошёл к Есенину, наклонился и, не спрашивая разрешения, схватил его за шиворот. Сергей взлетел в воздух и повис на вытянутой руке Владимира, болтая ногами. — Отпусти! — завопил он. — Я не куль с картошкой! Я великий русский поэт! — Великий русский карликовый гном, — поправил Маяковский, аккуратно поставил его на ноги, отряхнул от снега (чуть более энергично, чем требовалось, так что Есенин снова чуть не упал) и вернул гармошку. — Держи свою балалайку. И шагай спокойно. Я не собираюсь каждый квартал вытаскивать тебя из осадков. Сергей, мокрый, злой, с торчащими во все стороны кудрями, похожий на промокшего воробья, набрал было воздуха для новой тирады, но в этот момент ветер дунул особенно сильно, и он чихнул. Громко, звонко, по-деревенски. Маяковский замер. Потом медленно, очень медленно, его лицо расплылось в улыбке. Не в насмешливой, а в какой-то совершенно дурацкой, почти детской. — Ты чихаешь, как мой соседский кот, — сказал он. — Тот тоже сначала шипит, а потом чихает и становится милым. — Я не милый! — заорал Есенин, но чихнул снова, чем испортил весь эффект. — Я страшный и опасный! Я хулиган кабацкий! Я… — Ты замёрзший идиот, — перебил Маяковский, снимая с себя длинное пальто и набрасывая его на плечи Есенину. Пальто было огромным, оно свисало до колен и делало Сергея похожим на мальчика, который надел папину одежду. — Надевай. Не хватало ещё, чтобы ты околел у меня на глазах. Тогда все скажут, что это я тебя довёл. — Ты меня и довёл! — пробормотал Есенин, но пальто не сбросил. Тепло от него шло такое, будто Владимир только что вышел из печки. И пахло от пальто табаком, типографской краской и чем-то ещё, отчего у Сергея пошли мурашки. — А ты сам? Замёрзнешь же… — Я — шкаф, — пожал плечами Маяковский. — Шкафы не мёрзнут. Шкафы мёрзнут только в кредит. — Глупости говоришь, — фыркнул Есенин, но пальто запахнул плотнее. Они пошли дальше. Теперь Владимир шагал в одной жёлтой кофте, на фоне белого снега похожий на гигантского одуванчика или на агитплакат, оживший и пошедший гулять. Есенин косился на него и не мог понять: то ли водка ещё не выветрилась, то ли этот футуристический шкаф начинает ему нравиться. А это было опасно. Очень опасно. — Слушай, Володь, — сказал Сергей, когда они свернули в какой-то переулок, где снег был по колено. — А ты всегда такой… занудный? Или только со мной? — Я всегда такой, — ответил Маяковский, не оборачиваясь. — Просто с тобой это заметнее. Потому что ты сам — ходячий скандал. Ты даже когда спишь, наверное, с кем-нибудь ругаешься. — А вот и нет! — возмутился имажинист. — Я сплю тихо и мирно. Как ангел. — Ангел, который пьёт, дерётся и играет на гармошке в три часа ночи? Это какой-то рязанский православный черт. — Сам ты черт! Я — душа русской поэзии! — Душа русской поэзии только что упала в сугроб и чихнула, — парировал Маяковский и толкнул дверь какого-то подъезда. — Пришли. Есенин поднял голову. Дом был старый, с высокими окнами, с облупившейся штукатуркой и с таким видом, будто он видел ещё Наполеона. Внутри дома пахло кошками, керосином и историей. — И здесь живёт гений футуризма? — усмехнулся Сергей. — А я думал, у тебя дворец из агиток и лестниц. — У меня творческий беспорядок, — ответил Маяковский, поднимаясь по лестнице. — А ты, если будешь умничать, будешь спать на лестничной клетке. — Даже мыши умнее тебя, которые тут несомненно есть, — буркнул Есенин, но поплёлся следом. --- Квартира оказалась именно такой, как он и представлял — огромная, холодная, с высокими потолками, с разбросанными повсюду рукописями, книгами, афишами. На столе — недоеденный бутерброд и кружка с окаменевшим чаем. На стенах — плакаты «Окон РОСТА», и отовсюду глядел сам Маяковский — злой, весёлый, с указующим перстом. В углу — та самая кровать-плот, застеленная серым одеялом. — Ну и берлога, — сказал Есенин, скидывая пальто на стул. — А где иконы? — А где твоя совесть? — парировал Маяковский, зажигая керосиновую лампу. — Вопросы про иконы задаёт человек, который только что упал в сугроб и матерился, как сапожник. — Сапожники — люди культурные, между прочим. — Молчи уж, культурный сугробный житель. Сергей хотел ответить, но вдруг понял, что замёрз до костей, что пальцы на ногах не слушаются, а в голове — странный звон. Он пошатнулся и ухватился за спинку стула. Футурист, заметив это, мгновенно перестал шутить. Подошёл, прищурился, взял Сергея за подбородок и повернул его лицо к свету. — Ты зелёный, — констатировал он. — Как моя зависть к твоему таланту. — Я не зелёный, — прохрипел Есенин, но голос его дрожал. — Я… это свет такой… — Свет тут керосиновый, а ты похож на поганку. Давай-ка раздевайся, — скомандовал Маяковский. — Снимай сапоги, рубаху. У меня есть сухое. И не вздумай спорить, а то я тебя сам раздену. И будет неловко нам обоим. Есенин хотел сказать что-то едкое про приставания шкафов к несовершеннолетним деревням, но зубы его выбивали такую дробь, что изо рта вылетало только: «Д-д-д-дурак!» Маяковский, не дожидаясь дальнейших указаний, разул его сам — стащил сапоги, потом носки (пальцы у Есенина были белые, как мел), потом помог стянуть мокрую рубаху. Сергей стоял посреди комнаты в одних штанах, трясясь, как осиновый лист, и чувствовал себя полным идиотом. — Красивый, — неожиданно сказал Маяковский, оглядывая его. — Я про цвет глаз. А так — тощий, как бездомный кот. — Иди ты… — начал Есенин, но Владимир уже накинул ему на плечи что-то шерстяное, большое, тёплое, пахнущее им самим. — Надевай. Это мой свитер. Ты в нём будешь похож на мешок с картошкой, но тёплый. Есенин натянул свитер. Свитер был ему до колен, рукава болтались, и он действительно стал похож на мешок — но очень злой и замерзший мешок. — Чаю? — спросил Маяковский, уже возясь с чайником. — Водки, — сипло попросил Есенин. — Водки нет. Я вчера всё выжрал, когда твои стихи читал. — Зачем ты мои стихи читаешь? Ты же их ненавидишь. — Ненавижу, — согласился Маяковский, наливая кипяток в кружки. — Но они… застревают. Как заноза. Ты, Сергей, как заноза. Маленький, золотой, и в самое больное место. Сергей замолчал. Он взял кружку, сжал её замёрзшими пальцами и уставился в мутную поверхность чая. Слова Маяковского повисли в воздухе, как снежинки — лёгкие, но холодные. — Ты это… — начал он, но не закончил. Вместо этого он сказал: — А спать где? — Кровать одна, — спокойно ответил Владимир. — Но я могу на полу. Я большой, мне не жалко. — Ты опять за своё? — возмутился Есенин. — Не хватало, чтобы из-за меня шкаф футуристический спал на полу! Ещё совесть замучает. — У тебя есть совесть? — Да есть! Достал уже... Раздражаешь. — Тогда ложись на кровать, я на стуле. — Я поэт, а не инвалид! — гаркнул Есенин, стукнув кружкой по столу так, что чай расплескался. — Будем спать по-человечески! Кровать широкая, как твоё самолюбие. Поместимся. Но если ты, шкаф, будешь храпеть — я тебя выселю. — Во-первых, это моя квартира. А во-вторых, если ты будешь разговаривать во сне, — парировал Маяковский, — я запишу и потом опубликую под названием «Исповедь деревенского блондинчика». — Убью, — пообещал Есенин, но беззлобно. Они погасили свет. Керосиновая лампа чадила ещё минуту, потом погасла окончательно. Комната погрузилась в темноту, которую только слегка разбавлял снежный отблеск из окна. Есенин лёг на край, поджав колени к животу. Свитер всё ещё был на нём — тёплый, чужой, пахнущий Маяковским. От этого запаха кружилась голова, и Сергей злился на себя за это. Владимир лёг на другом краю — так, что между ними оставалась целая пропасть, не меньше метра. Но пропасть эта была обманчивой. В темноте все расстояния становятся неважными. — Володь, — тихо сказал Есенин в потолок. — М? — А ты правда думаешь, что мои стихи — заноза? Пауза. Маяковский вздохнул так, будто собирался сказать что-то важное, но передумал. — Я думаю, Сергей, что ты — единственный, кто меня бесит по-настоящему. Остальные — так, пыль. А ты — заноза. Глубокая. И я не знаю, как тебя вытащить. — А может, не надо вытаскивать? — спросил Есенин, и сам испугался своих слов. Футурист не ответил. Но в темноте Сергей услышал, как скрипнула кровать. Как зашуршало одеяло. Как что-то большое и тёплое переместилось ближе. — Ты что делаешь? — шёпотом спросил Сергей, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в пятки. — Перемещаюсь, — так же шёпотом ответил Маяковский. — Ты слишком далеко. Я не слышу, как ты дрожишь. — Я не дрожу! — Дрожишь. И зубами стучишь. И вообще, ты сейчас похож на зайца, которого лиса поймала, но решила сначала поговорить. — А ты лиса? — усмехнулся Есенин, хотя усмешка получилась нервной. — Я шкаф, — поправил Маяковский. — А шкафы не лисы. Шкафы тёплые. И тогда произошло то, о чём потом ни один из них не расскажет ни в стихах, ни в прозе. Рука — тяжёлая, большая, с длинными пальцами — легла поверх одеяла туда, где у Сергея была талия. Легла и замерла. Не двигалась. Не настаивала. Просто лежала — как привет из другого мира. — Ты… — выдохнул Есенин. — Молчи, — тихо сказал Маяковский. — Ничего не говори. Просто… не дрожи. И Есенин замолчал. Он не дрожал больше. Он вообще перестал что-либо чувствовать, кроме тепла, которое шло от этой огромной ладони через одеяло, через свитер, через кожу — прямо в самое сердце. Он закрыл глаза. Снег за окном падал и падал, укрывая Москву белым саваном. Гармошка в углу молчала. А два поэта лежали на одной кровати, разделённые целым миром и соединённые одной маленькой, такой уязвимой вещью, которую ни в стихи не вставить, ни в агитку не завернуть. —— — Спокойной ночи, деревенщина, — сказал Маяковский в темноту. — И тебе не хворать, грузин ты, эдакой, — ответил Есенин и, сам не зная зачем, положил свою ладонь поверх чужой.