Чёрный лебедь

Самолет приземлился в Нью-Йорке в шесть часов вечера по местному времени. Для тела Гуменника это было два часа ночи, и тело об этом знало, глухо ныло где-то в позвоночнике, отказывалось понимать, почему за иллюминатором вместо серой Петербургской погоды — яркое, почти наглое солнце. Петя сидел у окна, прижимаясь виском к холодному пластику, и смотрел, как крыло самолета разрезает воздух над бесконечными квадратами чужой земли. Длинные пальцы левой руки лежали на колене, безымянный слегка подрагивал — от усталости, от перепада давления, от того, что последние тринадцать часов он почти не шевелился, боясь, что если расслабится, то развалится на части. Рядом с ним Влад Дикиджи спал, приоткрыв рот, и его голова периодически сползала Пете на плечо. Петя не сбрасывал ее. Ему было все равно. Влад был единственным знакомым пятном реальности в этом мире, несущем их через океан, и, наверное, следовало испытывать благодарность за то, что руководство отправило их вдвоем, а не поодиночке. Но благодарность — слишком теплое слово для того состояния, в котором Петя пребывал последние лет десять. Скорее, тусклое признание факта: да, Влад есть. Да, это удобно. Нет, это ничего не меняет. Он потер переносицу, где, чуть левее, примостилась маленькая темная родинка — одна из тех деталей его лица, которые он привык не замечать, но которые неизменно отмечали педагоги, когда давали ему роли принцев, а не шутов. «Слишком благородное лицо, Гуменник. Слишком породистое. Зритель должен видеть принца, а не деревенского дурачка». Петя никогда не понимал, комплимент это или очередной повод для придирки. В русской балетной школе комплиментов в чистом виде не существовало. Существовали замечания, поправки, крик и изредка — молчание. Молчание было высшей формой похвалы. Оно означало, что ты сделал достаточно, чтобы тебя оставили в покое. Стюардесса объявила о начале снижения, и Петя механически выпрямился, поправив ремень безопасности. Влад завозился, заморгал, потер глаза. — Прилетели? — голос у него был сонный, хрипловатый. — Садимся, — ответил Петя, не поворачивая головы. Влад зевнул, потянулся, насколько позволяло кресло эконом-класса, и хрустнул шеей. — Ну что, Петька, начинается новая жизнь. Америка. Самая популярная школа балета в Штатах. Звезды, блин, слава, все дела. Ты как, готов? Петя перевел взгляд на него. У Влада глаза горели — не ярко, но все же горели. В нем еще осталось это юношеское, почти детское ожидание чуда, несмотря на все годы в системе, которая умела выбивать чудеса из головы быстрее, чем ты успевал выучить первую вариацию. Петя завидовал этому в Владе и одновременно не понимал. Сам он не ждал ничего. Просто перемещался из точки А в точку Б, потому что так решили люди, подписавшие бумаги. — Готов, — сказал Петя ровно. — Спать хочу. Влад фыркнул. — Ты всегда спать хочешь. Или жрать. Ладно, прорвемся. Петя снова отвернулся к окну. Город внизу приближался, расползался серо-зеленой паутиной улиц, блестел стеклом небоскребов. Чужой и огромный. Таможню прошли быстро — бумаги от школы были в полном порядке, визы рабочие, приглашения подписаны всеми нужными инстанциями. Их встретил представитель школы, немолодой мужчина с фамилией Стивенс и с такой стандартно-американской улыбкой, что у Пети свело скулы. Он говорил бодро, много, расспрашивал о полете, о самочувствии, о том, не хотят ли они чего-нибудь съесть или выпить. Влад отвечал охотно, на своем ломаном, но уверенном английском, жестикулировал, смеялся. Петя кивал. Его английский был лучше, чем у Влада, — в свое время мать настояла на репетиторе, считая, что «в балете без языков никуда», но говорить ему не хотелось. Их посадили в минивэн и повезли в Манхэттен. Школа располагалась не в самом центре, но достаточно близко. Петя смотрел на мелькающие за окном здания, на людей, на рекламные щиты с незнакомыми лицами и брендами, и чувствовал, как внутри него нарастает странное, почти физическое ощущение несовместимости. Как будто его вырезали из одной картины и неаккуратно вклеили в другую. Школа оказалась огромной. Это было не просто здание — это был комплекс: несколько корпусов, соединенных стеклянными переходами, собственный небольшой театр, общежитие для студентов и приглашенных артистов. Все блестело, все дышало новизной и деньгами. Полы в холле были из светлого дерева, на стенах висели огромные черно-белые фотографии танцовщиков в прыжке, в поддержке. Имена под фотографиями были в основном американские, но мелькали и русские, и французские, и итальянские. Интернациональный котел, в который их с Владом сейчас аккуратно опускали. Их проводили в общежитие — отдельные комнаты на четвертом этаже, небольшие, но светлые, с окнами во внутренний двор. У Пети в комнате пахло свежей краской. Он бросил сумку на кровать, не разбирая, сел на край и уставился в стену. В дверь постучали. Влад. — Ну как тебе хоромы? У меня вид на помойку, зато кровать огромная. Пошли, нас через час ждут в главном зале, общее собрание или типа того. — Иду, — Петя встал, одернул мятую футболку и пошел за Владом, как шел всю жизнь — за кем-то, кто знает дорогу, или хотя бы делает вид, что знает. Главный зал школы был, разумеется, балетным классом только очень большим, с зеркальной стеной от пола до потолка и станками вдоль трех остальных стен. Но сейчас станки были сдвинуты, а в центре стояли рядами стулья. Народу набилось порядочно — студенты, педагоги, административный персонал. Петя и Влад сели с краю, в предпоследнем ряду. Петя машинально выпрямил спину, положил руки на колени — привычка, вбитая годами. Влад развалился, закинул ногу на ногу и принялся вертеть головой, разглядывая публику. — Смотри, сколько народу, — шепнул он. — И все такие… нарядные. Мы с тобой как два бомжа. Петя опустил взгляд на свою футболку и джинсы. На небольшое возвышение вышел директор школы, мистер Дунье, седоватый, поджарый мужчина с выправкой бывшего танцовщика, что, собственно, соответствовало действительности. Он говорил по-английски, четко, размеренно, приветствовал новых студентов, рассказывал о традициях школы, о предстоящем сезоне, о постановках. Петя слушал вполуха. Его внимание привлекло другое. В первом ряду, почти прямо напротив директора, сидел парень. Он сидел, закинув ногу на ногу, и лениво покачивал носком кроссовка — ярко-белого, дорогого, явно дизайнерского. Светлые, почти платиновые волосы были уложены небрежно, но явно нарочито небрежно. Он был невысоким, компактным, но в этой компактности чувствовалась какая-то взрывная энергия, как в сжатой пружине. Он улыбался, повернувшись к соседу, что-то говорил, и его улыбка была широкой, легкой, обезоруживающей. Вокруг него все время кто-то вертелся, к нему наклонялись, ему что-то шептали, а он отвечал, смеялся, кивал, и создавалось полное ощущение, что он — центр этой вселенной, ее маленькое, яркое солнце. Петя знал, кто это. Илья Малинин. Звезда школы. Самый талантливый и перспективный ученик. Тот, кто уже в двадцать один год танцует главные партии в постановках школьного театра, и не просто танцует, а делает это так, что билеты раскупают за недели. Петя видел пару записей в интернете, когда их еще в Питере инструктировали о том, куда они едут. На записях Илья летал. По-другому сказать было нельзя. Его прыжок был легким, эластичным, с зависанием в верхней точке, которое заставляло сердце пропускать удар. Вращения — чистые, быстрые, с идеальной формой. И при всем этом он умудрялся улыбаться на сцене так, будто это не работа, а чистое удовольствие, будто он не выкладывается на пределе человеческих возможностей, а просто играет. Петя смотрел на него сейчас — живого, настоящего, в метре от директора школы и чувствовал, в груди не зависть. Зависть подразумевает желание обладать тем, что есть у другого. Петя давно перестал хотеть чего-либо для себя. Скорее, это было наблюдение за человеком, у которого все получилось. У которого, вероятно, никогда не было указки, прилетающей по голени за недотянутый носок. Которому никогда не орали в ухо, что он бездарность, позорище, что его место в кордебалете провинциального театра, и то если повезет. Илья Малинин рассмеялся чему-то — звук долетел до последних рядов. Петя отвел взгляд. Собрание закончилось через час. Объявили расписание на завтра: с девяти утра класс у станка, потом общая репетиция, потом разбор по группам. Влад тут же загорелся: — Слушай, надо же будет себя показать! Они же нас для того и взяли, чтобы мы им русскую школу продемонстрировали. Я такую вариацию Базиля заверну — у них челюсти отвиснут. — Угу, — Петя встал, чувствуя, как ноют колени после долгого сидения. — Ты чего такой кислый? — Влад пихнул его локтем. — Оживись, Петруччо. Это шанс. Настоящий шанс. Тут другие правила, другая система. Может, здесь по-человечески относятся. Петя промолчал. Он не верил в другие системы. Балет — это балет. Где бы ты ни был, это боль, пот, бесконечные повторения и постоянное, изматывающее чувство, что ты недостаточно хорош. Они вышли в коридор, и Петя сразу увидел его снова. Илья Малинин стоял у окна в окружении трех или четырех человек, что-то оживленно рассказывал, размахивал руками. Его светлые крашеные волосы ловили свет, льющийся из огромного окна. Он был ниже большинства окружающих, но это совершенно не ощущалось — он заполнял собой пространство так, что остальные просто существовали где-то на периферии. Влад дернул Петю за рукав. — Глянь, это же тот самый Малинин. Вживую еще круче, чем на видео, да? — Да, — сказал Петя. Илья повернул голову, будто услышал свое имя сквозь гул коридора, и его взгляд на мгновение зацепился за Петю. У него были светлые глаза — Петя не мог разобрать цвет с такого расстояния, но они были светлыми, ясными, и в них читалось простое, незамутненное любопытство. Илья улыбнулся — не Петру конкретно, а вообще, пространству, миру, и снова отвернулся к своим собеседникам. Петя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Первая ночь в новой комнате была мучительной. Петя лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как где-то далеко, за стенами, живет чужой город. Он перевернулся на бок, поджал ноги к груди это была привычная поза, в которой он засыпал с детства, и закрыл глаза. Перед внутренним взором тут же всплыл свой класс. Педагог, Ольга Викторовна, с ее неизменной указкой. Петя стоит у станка, тянет ногу назад, и чувствует, как мышцы дрожат от напряжения. «Выше! Выше колено! Ты что, калека?!» — и резкий, хлесткий удар по голени. Боль вспыхивает ярко, на глаза наворачиваются слезы, но он молчит. Молчит и тянет ногу выше. Потом еще удар, на этот раз по икре. «Носок! Носок дотяни, бездарь!» Он дотягивает. Он всегда дотягивает. Потому что если не дотянешь, будет еще больнее. И еще. И еще. До тех пор, пока тело не запомнит правильное положение на клеточном уровне, пока мышцы не начнут сами, без приказа, вытягиваться в идеальную линию. Петя открыл глаза. Потолок был все тем же. Никакой Ольги Викторовны. Никакой указки. Он провел ладонью по правой голени, чувствуя под пальцами неровности — старые, давно зажившие шрамы. Тонкие белые полоски, почти незаметные, если не присматриваться. Он никогда не придавал им значения. Это было нормально. Так учили всех. Указка, крик, иногда подзатыльник — стандартный набор инструментов для огранки алмаза. Алмаз должен быть твердым. Если он треснет — значит, он не алмаз. Петя не треснул. Он выдержал, вышел, стал одним из лучших на курсе. И когда ему сказали, что его отправляют в Америку, он просто кивнул. Ни радости, ни гордости. Очередной класс, очередной станок, очередной педагог, который будет чего-то требовать. Только теперь на другом языке. Он перевернулся на другой бок и заставил себя уснуть. Утро началось с кофе. В общей столовой было шумно, светло и пахло корицей. Влад уже сидел за столом с подносом, на котором громоздились яичница, бекон, тосты и что-то зеленое, похожее на водоросли. — Ты глянь, какая жратва! — заорал он, увидев Петю. — И все включено! Я такой бекон только по праздникам ел! Петя взял только черный кофе и сел напротив. Есть не хотелось. Желудок, привыкший к пустоте по утрам, протестовал против одной мысли о пище. В Питере он обычно выпивал чашку растворимого кофе в общежитии и шел в класс. Этого хватало, чтобы дожить до обеда. — Ты чего не ешь? — Влад с набитым ртом уставился на него. — Тут такая кормежка, грех отказываться. — Не хочу. — Ну и дурак. Ладно, сам все съем. Петя пил кофе и смотрел в окно. Двор школы был ухоженным, с аккуратно подстриженными кустами и скамейками. По дорожкам уже спешили студенты. Все двигались быстро, целеустремленно. Петя чувствовал себя чужеродным элементом. Класс у станка вела женщина лет сорока, мадам Дюбуа, француженка с безупречной осанкой и голосом, напоминающим звук настраиваемой скрипки. Она говорила по-английски с легким акцентом, но терминологию использовала французскую, как и положено в классическом балете. Петя встал к станку в третьем ряду, выбрал место у стены, чтобы не отсвечивать, и принялся за Плие. Первые же движения показали: здесь все по-другому. Не техника — техника как раз была схожей, классическая база везде одна. Другим был воздух. В своём классе воздух был густым, спертым, пропитанным напряжением и страхом. Ты делал Плие и ждал окрика, ждал, что сейчас подойдут и поправят — резко, грубо, возможно, с ударом. Здесь же мадам Дюбуа ходила между рядами, делала замечания мягким, почти ласковым голосом: «Чуть выше бедро, дорогая», «Плечи вниз, мой мальчик, представь, что ты тянешься к солнцу». Она могла коснуться твоей спины, чтобы поправить осанку, но это касание было легким. Петя не мог расслабиться. Его тело, приученное к постоянной готовности к удару, оставалось зажатым, собранным, как перед прыжком в неизвестность. Он выполнял комбинации чисто, академично, но абсолютно безжизненно. Мадам Дюбуа остановилась рядом с ним во время battement tendu и посмотрела внимательно. — Очень хорошо, — сказала она. — Очень чисто. Но ты не дышишь. Петя моргнул. — Что? — Ты не дышишь, — повторила она. — Твое тело танцует, но ты сам где-то не здесь. Попробуй вдохнуть. Просто вдохнуть. Петя попробовал. Вдох получился рваным, поверхностным. Мадам Дюбуа улыбнулась не насмешливо, а скорее с сочувствием. — Ничего. Привыкнешь. У вас в России, говорят, танцуют душой. Я хочу увидеть твою душу, Пётр. Она отошла к другому ученику, а Петя остался стоять, чувствуя, как внутри всё сжимается. Душа. Какая, к черту, душа? Душу из него выбили еще в первом классе, вместе с молочными зубами и детскими иллюзиями. Осталось тело. Послушное. Но души в нем не было. Он снова встал в позицию и продолжил упражнения. Репетиция общей постановки проходила в большом зале с зеркалами. Ставили «Дон Кихота» — спектакль, который Петя знал наизусть, каждую вариацию, каждую мизансцену. В России он танцевал Базиля раз пять, может, шесть, и каждый раз это было похоже на экзамен. Никакого удовольствия от роли веселого цирюльника он никогда не испытывал. Здесь, в американской школе, «Дон Кихот» выглядел иначе. Ярче, легче, с каким-то почти цирковым задором. Петя стоял у стены, ждал своей очереди и наблюдал. Илья Малинин танцевал Базиля. Это было… Петя не мог подобрать слова. Он смотрел и чувствовал, как внутри него что-то трещит, ломается, осыпается мелкой крошкой. Илья не просто выполнял движения — он жил в них. Его Базиль был дерзким, обаятельным, чуть нахальным, и при этом абсолютно искренним. Каждый прыжок был наполнен радостью, каждое вращение — азартом, каждая поддержка партнерши — нежностью. Он улыбался так, что светлее становилось в зале, и его улыбка была настоящей, не приклеенной, не отработанной перед зеркалом. Петя смотрел на его ноги. Сильные, с отличным подъемом, с легкой, почти кошачьей постановкой стопы. Ни одного лишнего движения, ни одной зажатой мышцы. Все лилось, текло, дышало. Илья делал двойной тур в воздухе и приземлялся в идеальное пятое, как будто это было проще простого. А потом, не сбавляя темпа, шел на вращения чистые, быстрые, с открытой, распахнутой грудью. Петя поймал себя на том, что задерживает дыхание. Он смотрел и не мог оторваться, и одновременно хотелось закрыть глаза, потому что это зрелище причиняло почти физическую боль. Вот как должно быть. Вот что такое талант, помноженный на свободу. Вот что бывает, когда тебя не ломают об колено, а выращивают, как редкий цветок в теплице. — Впечатляет, да? — раздался голос рядом. Петя вздрогнул и повернул голову. Рядом стоял парень, темноволосый, с острыми скулами и внимательными карими глазами. Он был одет в черное трико и свободную футболку с логотипом школы. — Меня зовут Адам, — сказал парень, протягивая руку. — Ты один из русских, верно? Пётр? — Петя, — машинально поправил он, пожимая протянутую ладонь. Рукопожатие у Адама было крепким, но не навязчивым. — Петя, — повторил Адам. — Красиво. Непривычно для моего языка, но красиво. Ну, как тебе наш гений? Он кивнул в сторону Ильи, который как раз заканчивал вариацию и, раскланявшись с воображаемой публикой, со смехом повалился на пол, раскинув руки. Вокруг тут же засмеялись, кто-то захлопал. Илья лежал на спине, тяжело дыша, но все еще улыбаясь. — Хорошо танцует, — сказал Петя ровно. Адам хмыкнул. — «Хорошо»? Это все, что ты можешь сказать? Парень, он лучший в стране. Может, и в мире. И он это знает, поверь мне. Но при этом, что самое удивительное, он совершенно не сноб. Душа компании, всех подбодрит, всем поможет. Иногда бесит, честное слово. Слишком уж идеальный. Петя промолчал. Илья тем временем поднялся с пола, отряхнулся и, заметив Адама с Петей у стены, направился к ним. Шел он легко, пружинисто, и на лице у него играла все та же широкая, открытая улыбка. — Адам! — воскликнул он, подходя. — Ты видел мой последний тур? Я чуть не упал, честное слово, ветер в голове. — Видел, — Адам закатил глаза. — Ты никогда не падаешь, Малинин. Прекрати прибедняться. Илья рассмеялся и перевел взгляд на Петю. С такого близкого расстояния Петя мог разглядеть его глаза — они оказались голубыми. И в них плясали чертики — живые, озорные, совершенно несовместимые с тем, что Петя привык видеть в глазах танцовщиков. В глазах танцовщиков обычно была усталость, голод и затаенный страх. У Ильи было только любопытство и какая-то необъяснимая, щенячья радость жизни. — А ты, значит, Петя? — Илья протянул руку. — Я Илья. Слышал, вы с Владом из России. Это круто. Русская школа — это легенда. Я видел записи ваших выпускных спектаклей, это что-то нереальное. Петя пожал его руку. Ладонь у Ильи была теплой, сухой и на удивление сильной. — Спасибо, — сказал Петя. Илья склонил голову набок, разглядывая его с откровенным интересом. — А ты высокий. И руки длинные. Идеально для поддержек. И лицо такое… — он сделал неопределенный жест рукой, — благородное, что ли. Как у принца из старых сказок. И родинки у тебя классные. Вот эта, — он указал пальцем на свой собственный нос, — и эта, на подбородке. Справа, да? Придают лицу характер. Петя опешил. Он не привык, чтобы его внешность обсуждали так открыто? Прямо? Без стеснения? В России внешность была данностью, которую можно было либо использовать для сцены, либо пытаться скрыть, если она мешала образу. Но так, чтобы кто-то просто взял и сказал, что-то — такого не было — Эм… спасибо, — повторил он. Илья снова рассмеялся. Смех у него был заразительный, легкий, как будто внутри него постоянно звенел маленький колокольчик. — Ты немногословен, да? Это нормально. Я болтаю за двоих, люди привыкли. Ты не против, если я буду болтать? — Не против, — Петя сам не заметил, как уголки его губ чуть дрогнули вверх. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. — Отлично! — Илья хлопнул его по плечу. — Тогда жду тебя завтра на общей репетиции. У нас будет дуэт Китри и Базиля, и мне нужен партнер для отработки поддержек. Адам уже отказался, говорит, я слишком тяжелый. — Ты не тяжелый, ты неугомонный, — буркнул Адам. — Тем более! — Илья подмигнул Пете. — А ты высокий и сильный. Справишься. Он развернулся и пошел обратно в центр зала, где его уже ждала партнерша — миниатюрная брюнетка с огромными глазами. Петя остался стоять, глядя ему вслед. — Вот такой он, — сказал Адам, словно подводя итог. — Привыкай. Петя кивнул. Вечером Петя сидел в своей комнате и смотрел в стену. За окном уже стемнело. В дверь постучали — на этот раз не Влад, кто-то другой. — Открыто. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Ильи. Светлые волосы торчали в разные стороны, как будто он только что снял шапку. — Привет. Не спишь? — Нет. Илья вошел без приглашения, огляделся. Комната была почти пустой: сумка на полу, балетная форма на спинке стула, телефон на тумбочке. Никаких личных вещей, никаких фотографий, никаких плакатов на стенах. — У тебя тут… минималистично, — заметил Илья. — Я только приехал. — А, ну да. Слушай, я чего зашел. Завтра в десять у нас репетиция дуэта. Ты придешь? Петя перевел взгляд с Ильи на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы действительно были длинными, с аккуратными, но крепкими ногтями, с выступающими венами на тыльной стороне ладони. Руки танцовщика — сильные, но при этом сохраняющие какую-то хрупкую элегантность. — Приду, — сказал он. — Круто! — Илья просиял. — Я знал, что ты согласишься. Ты производишь впечатление человека, который не отказывается от работы. — Работа — это все, что у меня есть. Илья на мгновение замер, и его улыбка чуть поблекла. Он посмотрел на Петю внимательнее, как будто пытался разглядеть что-то под поверхностью. — Это грустно, — сказал он тихо. — У человека должно быть что-то еще. Кроме работы. — Например? — Не знаю. Друзья. Любовь. Просто… радость. Ты когда-нибудь радовался? Не тому, что хорошо станцевал, а просто так? Что солнце светит, или кофе вкусный, или музыка хорошая играет? Петя задумался. Вопрос был простым, но ответа на него у него не было. Радость? Просто так? Он помнил облегчение — когда заканчивался урок, когда не ударили, когда педагог промолчал. Помнил удовлетворение, когда удавалась сложная комбинация, когда тело слушалось идеально. Но радость как беспричинное, легкое чувство? Нет, этого он не помнил. — Не знаю, — честно ответил он. Илья вздохнул и присел на край кровати рядом с ним. Он был ниже Пети, и ему приходилось чуть задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Знаешь что, Петя? Я возьму над тобой шефство. — Что? — Шефство. Буду тебя веселить. Учить радоваться. У меня это хорошо получается, люди говорят. — Зачем тебе это? Илья пожал плечами. — А почему нет? Петя смотрел на него и не понимал. Этот странный, яркий, разговорчивый парень вторгался в его пространство так легко, будто имел на это полное право. И самое странное — Петя не сопротивлялся. — Ладно, — сказал Петя. — Ладно? — Илья просиял. — Отлично! Тогда первый урок завтра после репетиции. Я покажу тебе лучшую кофейню в квартале. У них такой латте с корицей, ты будешь в шоке. Он встал, потянулся, хрустнув суставами, и направился к двери. Уже взявшись за ручку, обернулся. — Надеюсь тебе понравится в нашей школе. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Петя остался сидеть в тишине, глядя на то место, где только что сидел Илья. На покрывале осталась едва заметная вмятина. Петя протянул руку и провел по ней пальцами. «Другая жизнь». Эти слова звучали как обещание, в которое он не мог поверить. Он снова лег на кровать и закрыл глаза.