Укуси меня, если любишь

Коньяк в горле - как жидкий янтарь с примесью горечи и собственной глупости. Бутылка почти пуста, когда я вышибаю дверь её кабинета. Не стучу. Не потому, что храбрость - потому, что пальцы уже не слушаются, а в висках пульсирует тот самый ритм, под который хочется разбивать зеркала. Госпожа сидит у камина. Кружево её платья отливает синим в отсветах огня, волосы - прямые, каштановые, падают на плечи тяжело, как вода после потопа. Она не поднимает глаз от книги. Только кончики пальцев замирают на секунду на пергаменте. Тридцать восемь лет, застывших на её лице, как маска из слоновой кости. Болотные глаза - цвета тины и давно утонувших в ней тайн. - Ты врываешься, - говорит она голосом, в котором нет ни удивления, ни злости. Только скука. Блядская, высокомерная скука. - Как обычно, без спроса. Как обычно, пьяная. Я закрываю за собой дверь ногой. Не потому, что это эффектно - потому что пинок - единственное, на что хватает координации. - Как обычно, ты сидишь в своём склепе и делаешь вид, что тебе не насрать на всё, что движется. Бутылка коньяка - старый «Курвуазье», что она держала для особых случаев, — всё ещё в моей руке. Я её украла. Из её же бара. Час назад. Она это знает, потому что она, сука, знает всё. - Мне насрать, - подтверждает Госпожа, закрывая книгу. Медленно. Почти ласково. - Но тебе - нет. Поэтому ты здесь. Вот это. Вот этот её тон. Как будто она не просто читает меня - она переписывает каждую мою мысль на своей ментальной доске, красными чернилами, с пометкой «неудовлетворительно». Я швыряю бутылку на стол. Тяжелое стекло глухо ударяется о дуб. - Пей, тварь. - Ты пришла в мой кабинет, украла мой коньяк и предлагаешь мне же его пить? - Она поднимает бровь. Один идеальный изгиб. - Какая щедрость. - Ты хотела сказать - какая наглость, - поправляю я, падая в кресло напротив. Падаю неловко, подвернув лодыжку о собственную же ногу, но делаю вид, что так и задумано. - Но я не наглая. Я просто бессмертная дура, которая не может отличить влечение от желания задушить тебя этими кружевами. Она смеётся. Тихий звук - как стекло, которое крошат зубами. - А разница есть? Я протягиваю бутылку. Она берёт. Пальцы у неё длинные, с аккуратными тёмными ногтями - не лак, нет, это засохшая кровь под кутикулой, я знаю этот вкус. Она пьёт прямо из горла. Не отводя от меня глаз. Болотная зелень с золотыми искрами от камина. - Ты сегодня почти красивая, - замечает она, облизывая губы. На её нижней губе остаётся капля коньяка - прозрачная, янтарная. - Когда пьяна, ты перестаёшь притворяться, что у тебя есть совесть. - У меня её никогда не было, - отвечаю я, забирая бутылку обратно. Стекло влажное от её пальцев. Тёплое. - Просто трезвая я умею врать лучше. Она наклоняет голову. Кружево на вороте платья скользит по ключицам - впалые тени, голодный изгиб. Мы обе не ели нормально три дня. Но она держится как королева на казни. А я - как пьяный матрос, который решил, что сегодня самый подходящий день, чтобы умереть красиво. - И что же ты врешь себе, ma chérie? - Её голос становится ниже. Горячее. Коньяк размягчает даже таких монстров, как мы. - Что я могу уйти. - Можешь. - Она указывает на дверь. - Дверь открыта. Ты пришла, ты уйдёшь. Но ты этого не сделаешь. - Почему? - Потому что ты уже здесь. - Она встаёт. Платье струится по её бёдрам, как вода по камням. - И потому что я ещё не сказала тебе, что думаю о твоём вчерашнем выходе в городе. Я хмыкаю. Пытаюсь казаться расслабленной, но каждый мускул моего тела знает - сейчас начнётся. Сейчас она начнёт вскрывать меня словами, как консервным ножом. - И что же ты думаешь? - Что ты бездарна, - говорит она просто. - Что твоя жажда крови стала настолько очевидной, что даже смертные начали на тебя оглядываться. Ты оставила следы. Прямо на площади. Под фонарями. - Я была аккуратна. - Ты была пьяна. - Она берёт бутылку из моих рук, делает ещё один глоток и ставит её на каминную полку. Стекло звенит о мрамор. - Как сегодня. Как всегда, когда ты пытаешься заглушить голос, который говорит тебе, что ты недостойна даже моей ненависти. Вот оно. Вот то самое место, где чаша терпения лопается, как перегретое стекло. Я вскакиваю. Кресло летит назад, опрокидывая маленький столик с перламутровой шкатулкой. - Ты хоть понимаешь, как звучишь? - Мой голос срывается на рык. - Как старая дева, которая ненавидит всех, кто моложе и смелее? - Смелее? - Она смеётся. Теперь в её смехе есть настоящая жестокость. - Ты путаешь смелость с тупостью, детка. Это распространённая ошибка среди тех, кто живёт меньше тысячи лет. Я бросаюсь на неё. Это не было продумано. Это было так же естественно, как падение в пропасть, когда под ногами уже нет земли. --- Мои пальцы вцепляются в кружево на её плечах. Я толкаю её назад, к каминной решётке. Она не падает - она делает шаг, плавный, как танец, и в следующую секунду моё запястье оказывается заломленным за спину, а моя голова - прижатой к мраморной полке. - Ты забываешь, - шепчет она мне в ухо, и её дыхание пахнет коньяком и древним тлением, - кто здесь Госпожа. - А ты забываешь, - выдыхаю я, выворачиваясь и вцепляясь зубами в её предплечье сквозь рукав, - что я перестала бояться твоих игр ещё сто лет назад. Кровь. Мои зубы рвут кружево, и под ними - холодная, сладкая, густая, как сироп, кровь старой вампирши. Она шипит. Не от боли - от ярости. Её ладонь впечатывается в мою щёку, разворачивая мою голову так, что хрустит шея. Я отпускаю. Но успеваю лизнуть. Один раз. Медленно. - Putain, - выдыхает она. Французское ругательство звучит как молитва. Теперь всё пошло по-настоящему. Она бросает меня через весь кабинет. Я врезаюсь в книжный шкаф - дерево трещит, фолианты дождём сыплются на пол, пергаментные страницы кружатся, как белые мотыльки в пламени камина. Я смеюсь. Истерически, на грани безумия, потому что это - это самое честное, что было между нами за последние триста лет. - Вставай, - командует она, уже стоя надо мной, и в её голосе нет ничего от той ледяной Госпожи. Только голод. Только ярость. Только то самое, из-за чего я продолжаю возвращаться. - Заставь, - отвечаю я. Она наклоняется, хватает меня за волосы - каштановые пряди путаются с моими, и я не понимаю, где чьи - и тащит на середину комнаты. Я бью её ногой в живот. Она сгибается - не от боли, от неожиданности, но это даёт мне секунду, чтобы вскочить и разбить бутылку о каминную решётку. Коньяк вспыхивает. Синее пламя лижет мрамор. - Осторожнее с огнём, - цедит она, выпрямляясь. Кружево на груди разорвано. Волосы растрёпаны. На её лице - не гнев. Экстаз. - Ты сожжёшь мой любимый ковёр. - Я сожгу твоё гребаное эго, - рычу я и бросаю осколок бутылки в неё. Она уклоняется. Осколок врезается в оконное стекло, и в кабинет врывается ветер - холодный, сырой, пахнущий грозой. Начинается буря. Не та, что снаружи. Та, что всегда между нами. Дальше - месиво. Я бросаюсь на неё снова. На этот раз я успеваю - моё плечо врезается ей в солнечное сплетение, и мы летим на пол. Я сверху. Мои колени зажимают её бёдра, ладони сжимают её запястья, прибивая к паркету. - Скажи это ещё раз, - шиплю я, нависая над ней. - Скажи, что я недостойна. Она смотрит на меня снизу вверх. Болотные глаза горят. На её губах - улыбка, которую я хочу стереть кулаком. - Ты недостойна даже воздуха, которым дышишь, - выдыхает она. - Ты - ошибка. Случайность. Глист в моём многовековом терпении. Я замахиваюсь. Не кулаком - головой. Лбом в её лоб. Хруст костей - приятный, как треск льда под ногами. Она стонет - на этот раз от реальной боли. - Merde! - выругивается она, и её колено влетает мне в живот. Я перекатываюсь, хватаю ртом воздух, которого нам не нужно, но который необходим, чтобы не задохнуться от ярости. Она уже на ногах. Хватает со стола тяжёлое пресс-папье - нефритовую черепаху, которая весит, наверное, килограммов пять. - Ты не посмеешь, - говорю я, поднимаясь. Она швыряет. Я уворачиваюсь - черепаха врезается в стену, оставляя в штукатурке кратер. - Я посмею всё, - рычит Госпожа. - Я всегда посмею. Ты просто никогда не была достаточно важна, чтобы я применяла настоящую силу. Эти слова режут глубже, чем любой осколок. Я срываю с себя остатки приличий - и бросаюсь на неё в третий раз. Теперь без правил. Без попыток сохранить лицо. Я царапаюсь, кусаюсь, бью ногами, локтями, головой. Мы катаемся по полу, ломая ножки кресел, срывая тяжёлые портьеры. Я вырываю клок её волос - она расцарапывает мне щеку до кости. Моя рука сжимает её горло, её колено давит мне на грудную клетку. - Тварь, - цедит она, и в её голосе - не ненависть. Восхищение. - Бешеная, неконтролируемая тварь. - Твоя тварь, - поправляю я и вонзаю зубы в её плечо. На этот раз глубоко. На этот раз - не игра. Я пью её кровь прямо через разорванное кружево, чувствуя, как её тело выгибается подо мной, как её пальцы вцепляются в мои волосы - не оттолкнуть, притянуть ближе. - Oui, - шепчет она, и это «да» звучит как капитуляция. - Твоя. Я отрываюсь от её плеча. Мои губы в крови. Её губы - в моей. Мы смотрим друг на друга секунду - вечность - миг. - Ещё, - говорит она. - Кусни меня ещё. Я подчиняюсь. Шея. Ключица. Внутренняя сторона запястья, где вены ближе всего к коже. Каждый укус - как поцелуй наоборот. Как обещание, которое мы никогда не произносили вслух. Она переворачивает нас. Теперь она сверху. Её пальцы разрывают мою рубашку - пуговицы летят во все стороны, как мелкие белые зубы. - Ты вся в синяках, - замечает она, проводя ногтем по моему ребру, где отпечатался её удар минуту назад. - Ты тоже будешь, - обещаю я, и моя ладонь вжимается в её грудь, сжимая ткань платья вместе с кожей. Она наклоняется. Её рот находит мою шею - не кусает сразу. Сначала лижет. Долго, медленно, как кошка, которая решила, что сегодня не убивать, а мучить. - Tu sens si bon, - выдыхает она мне в кожу. Ты так вкусно пахнешь. - Ne t’arrête pas, - отвечаю я. Не останавливайся. И тут она кусает. Мир рушится. Звуки исчезают. Остаётся только пульс в её рту, только ритм, с которым она пьёт - глубоко, жадно, как будто я - последний источник жизни на этой проклятой земле. Мои пальцы скользят по её спине, нащупывают шнуровку платья, дёргают. Кружево поддаётся. Я срываю его с неё, как бинты с гниющей раны. Под ним - она. Бледная, с синими венами, с твёрдыми сосками, которые я беру в рот, не спрашивая разрешения. Она стонет. Высоко, по-женски, совсем не по-господски. И этот стон - лучшее, что я слышала за последние триста лет. - Грязная, - выдыхает она, пока мой язык кружит вокруг её груди, а зубы осторожно прикусывают, оставляя красные полумесяцы. - Грязная, пьяная, безумная. - Твоя, - повторяю я, поднимая глаза. - Твоя грязная, пьяная, безумная. Она смотрит на меня сверху вниз, и в её болотных гладах что-то меняется. Словно лёд трескается. Словно она видит меня в первый раз. - Oui, - шепчет она. - Моя. --- Я опрокидываю её на пол. На этот раз не в драке - в падении. Мы падаем вместе, сплетённые, как корни двух деревьев, которые росли в ненависти друг к другу, но проросли сквозь черепа. Мои пальцы скользят вниз по её животу. Кожа под моими подушечками - холодная, гладкая, как мрамор. Но когда я касаюсь между её бёдер, она горячая. Вампиры не должны быть горячими. Но она - да. Она горит для меня. - T’es trempée, - выдыхаю я, и в моём голосе - изумление и торжество. Ты вся мокрая. - Tais-toi, - приказывает она, но её бёдра уже сами раскрываются навстречу. - Заткнись и делай. Я подчиняюсь. Впервые за всю ночь - добровольно. Мои пальцы находят её клитор - твёрдый, набухший, пульсирующий. Я давлю. Не нежно. Она не заслужила нежности. Она заслужила ту же жестокость, что дарила мне годами. Она выгибается. Её ногти впиваются в мои плечи, оставляя кровавые борозды. - Plus fort, - требует она. Сильнее. Я ускоряюсь. Круговые движения, резкие, почти грубые. Её дыхание сбивается - смешно для бессмертной, которая не должна дышать вообще. Но она дышит. Для меня. - Regarde-moi, - говорю я, и она открывает глаза. Болотная зелень затянута чернотой. Она на грани. Я чувствую это по тому, как дрожит её бедро под моей ладонью. - Ne t’arrête surtout pas, - шепчет она. Ради бога, не останавливайся. Я не останавливаюсь. Я ввожу в неё два пальца - резко, без подготовки. Она вскрикивает. Не от боли - от того, что я попала прямо в точку. Та самая шершавая выпуклость внутри, которая превращает Госпожу в обычную женщину. - Putain, - выдыхает она, и её голос ломается. - Putain, putain, putain. - Молись, - советую я, ускоряя ритм. - Молись всем богам, которых ты предала. Потому что я не отпущу тебя, пока ты не кончишь. Она кончает. Это не красиво. Это грязно, шумно, почти страшно. Её тело выгибается дугой, голова бьётся о паркет, и она кричит - не имя, не слово, просто звук, низкий, горловой, как у раненого зверя. Её влага заливает мои пальцы, её мышцы сжимаются вокруг них, пытаясь удержать, втянуть глубже. Я смотрю на неё. На Госпожу. На женщину, которая сейчас дрожит подо мной, растрёпанная, раскрасневшаяся, с укусами на шее и моей кровью на губах. - Magnifique, - шепчу я. Она открывает глаза. В них - ярость. Благодарность. Стыд. Желание. - Теперь моя очередь, - рычит она и переворачивает нас. Теперь я снизу. Она сверху. Её пальцы - длинные, холодные, уверенные - скользят по моим бёдрам, раздвигают их. Я не сопротивляюсь. Я хочу, чтобы она взяла меня так же грубо, как взяла её я. Она наклоняется. Её рот находит мою грудь - сосёт, покусывает, лижет. Я стону. Мои пальцы в её волосах - не тянут, просто лежат, как будто я боюсь, что она исчезнет. - Ты дрожишь, - замечает она между укусами. - Моя маленькая мертвечина дрожит. - Твоя, - только и могу выдохнуть я. Она спускается ниже. Я чувствую её дыхание на своём животе, на внутренней стороне бедра. Она кусает меня там, где кожа тоньше всего - и я вскрикиваю, потому что это граница между болью и удовольствием, и она ведёт по ней, как канатоходец. - S’il te plaît, - срывается с моих губ. Она поднимает голову. В её глазах - чёрный восторг. - Ты просишь? Ты, которая никогда ни о чём не просила? - Тебя, - говорю я. - Всегда тебя. И она опускается. Её рот - на моём клиторе. Язык - горячий, быстрый, жадный. Она лижет, сосёт, покусывает, и каждый раз, когда её зубы смыкаются на чувствительной плоти, мир схлопывается до размеров этой комнаты, этого пола, её рук, сжимающих мои бёдра. - Plus, - хриплю я. Ещё. Она вводит в меня пальцы. Один. Два. Три - резко, до упора. Я кричу. Моя спина выгибается, затылок упирается в паркет. Она двигается внутри меня грубо, быстро, безжалостно, и одновременно её язык не останавливается ни на секунду. Я кончаю, когда она кусает меня за клитор. Не сильно - достаточно, чтобы взорваться. Оргазм накрывает меня, как цунами. Я не слышу собственного крика - только гул в ушах, только её имя, которое я, кажется, произношу вслух. Моё тело сотрясается в судорогах, бёдра сжимают её голову, пальцы вцепляются в её волосы так сильно, что вырывают пряди. Она не отстраняется. Она продолжает лизать, пить мою влагу, пока последние спазмы не затихают. - Ma douce morte, - шепчет она, поднимаясь и целуя меня в живот. Моя сладкая мертвечина. - Je t’ai dit de m’appeler comme ça? - выдыхаю я. Я разрешал тебе так меня называть? - Tu viens de le permettre, - отвечает она, улыбаясь. Мы лежим рядом. Мокрые, грязные, в синяках и царапинах. Но я всё ещё хочу её. И она, судя по тому, как её бедро трётся о моё, хочет меня. Я перекатываюсь на неё сверху. В четвёртый раз. - Снова? - спрашивает она с притворным удивлением. - Пока ты не скажешь «стоп», - отвечаю я, опускаясь на неё лицом к лицу. Её ноги обвивают мою талию. Мои губы находят её губы - не в драке, не в поцелуе-битве. Просто - соединяются. Она пахнет коньяком, кровью и мной. Я пахну ею. Я вхожу в неё медленно. На этот раз - без жестокости. Потому что в её глазах что-то сломалось. Или собралось заново. - Почему ты такая нежная вдруг? - шепчет она, и в её голосе - испуг. - Не знаю, - честно отвечаю я, двигаясь внутри неё плавно, глубоко, как будто мы танцуем вальс на костях наших врагов. - Может, коньяк. Может, ты. Она закрывает глаза. Её пальцы гладят мою спину - там, где минуту назад были царапины. Теперь - почти ласка. - Arrête, - говорит она тихо. Перестань. Я замираю. - Не в том смысле, - поправляется она, открывая глаза. - Не останавливайся. Просто… не смотри на меня так. - Как? - Как будто я что-то значу. - А разве нет? Она не отвечает. Но её бёдра приподнимаются навстречу, впуская меня глубже. И это - ответ. Я двигаюсь медленно. Безжалостно медленно. Каждый толчок - как признание. Каждый выдох - как обещание. Она стонет тихо, прикусывая губу, чтобы не закричать. Я не позволяю ей этой пощады - наклоняюсь и разжимаю её зубы своим языком. - Кричи, - шепчу ей в рот. - Кричи для меня. Она кончает. Волнами — одна за другой, как прилив, который не может остановиться. Я чувствую каждую пульсацию её тела на своих пальцах. Я чувствую, как она рассыпается на тысячу осколков и собирается заново. И когда последняя дрожь затихает, я позволяю себе кончить тоже. С её именем, которое я наконец произношу вслух. --- Буря за окном стихает. Или нет - мне плевать. Мы лежим на полу среди осколков, пергамента и порванного кружева. Я - у неё на груди, её пальцы - в моих волосах. Её сердце не бьётся - оно никогда не билось. Но я слышу в ней что-то другое. Какой-то ритм. Как будто она жива. Только для меня. Я медленно поднимаю голову и смотрю на её шею. Там - мои укусы. Красные, уже затягивающиеся, но всё ещё заметные. Её плечи в синяках от моих пальцев. Её запястья - в моих отпечатках. - Я сделала тебе больно, - говорю я. Это не вопрос. - Я сделала тебе больнее, - отвечает она, и в её голосе нет сожаления. Я касаюсь губами её шеи. Не кусаю. Целую. Легко, почти невесомо, как будто боюсь сломать. Она замирает. - Что ты делаешь? - шепчет она. - Целую, - отвечаю я. - Впервые за триста лет. Я спускаюсь ниже. Её ключица - там, где я оставила самый глубокий укус. Я провожу по нему языком - нежно, медленно, зализывая рану. Она вздрагивает. - Ça fait quoi? - спрашиваю я. Тебе больно? - Non, - выдыхает она. - Не больно. Странно. Я перехожу к её плечу. К вмятинам от моих зубов. К каждому синяку, который я оставила на её теле, я прикасаюсь губами, как будто извиняясь. Как будто пытаюсь стереть жестокость нежностью. - Arrête, - говорит она снова, но её голос дрожит. - Это… слишком. - Слишком что? - Слишком хорошо. Я поднимаю голову и смотрю на неё. Её болотные глаза влажные. Не от крови. Не от коньяка. - Ты плачешь? - спрашиваю я. - Вампиры не плачут, - отвечает она, но её ресницы мокрые. Я целую её веки. Один глаз. Второй. Солёные. - Теперь плачут, - говорю я. Она проводит пальцами по моей щеке - там, где расцарапала меня до кости. Рана уже затянулась, но остался розовый шрам. Она касается его губами. Нежно. Так нежно, что у меня перехватывает горло. - Я тоже сделала тебе больно, - шепчет она. - Я заслужила, - отвечаю я. - Нет. - Её голос становится твёрже. - Никто не заслуживает боли. Даже ты. Даже я. Она целует мой лоб. Потом переносицу. Потом уголок губ. Медленно, как будто у нас впереди вечность - а у нас, блядь, действительно вечность. Я утыкаюсь лицом в её шею. Не кусаю. Просто вдыхаю. Её запах - старые книги, коньяк, гроза и что-то ещё. Что-то, что я не могу назвать. Что-то, что пахнет как дом. - Ты чего это? - спрашивает она тихо. Потому что я вжимаюсь в неё всем телом, как будто хочу стать частью её. Как будто боюсь, что она исчезнет. - Я походу люблю тебя, - говорю я в её кожу. Тишина. Такая густая, что можно резать ножом. Она не дышит. Я тоже. Мы - две мёртвые твари, которые только что осознали, что смерть - не самое страшное, что с ними случилось. - Ne dis pas de bêtises, - шепчет она наконец. Не говори глупостей. - Я не говорю глупостей, - отвечаю я, поднимая голову и глядя ей в глаза. - Я конченная идиотка, которая триста лет доказывала тебе, что ты мне безразлична. А ты - мне. И мы обе врали. Потому что если бы нам было насрать, мы бы не ломали мебель. Мы бы не пили кровь друг друга. Мы бы не кончали на полу под крики «putain». Она смотрит на меня. Долго. Так долго, что я начинаю считать удары своего несуществующего сердца. - T’es sûre? - спрашивает она. Ты уверена? - Jamais rien n’a été aussi sûr, - отвечаю я. Ничто никогда не было таким верным. Она закрывает глаза. Её губы дрожат. И я понимаю, что сейчас - сейчас она скажет то, что боялась говорить веками. - Moi aussi, - выдыхает она. Я тоже. - Что - тоже? Она открывает глаза. В них - не болотная зелень. В них - весна. Первая весна после тысячелетней зимы. - Я люблю тебя, - говорит она. - И ненавижу себя за это. И тебя - за то, что ты заставила меня это сказать. Я смеюсь. Нервно, истерически, счастливо. - Мы конченые, - говорю я. - Oui, - соглашается она.- Но теперь - конченые вместе. Я снова утыкаюсь в её шею. Вжимаюсь ближе. Обнимаю так, что трещат кости - но она не жалуется. Её руки обвивают мою спину, пальцы гладят позвонки. - Ne me quitte pas, - шепчет она мне в макушку. Не уходи от меня. - Куда я уйду? - бормочу я. - От тебя не уходят. От тебя только ломают мебель и признаются в любви на полу. Она смеётся. Тихо, хрипло, как будто разучилась. - Тогда оставайся, - говорит она. - Остаюсь, - отвечаю я. И мы лежим так до утра. Среди битого стекла и порванного кружева. Две бессмертные дуры, которые наконец перестали врать. В окно влетает свежий ветер - пахнет грозой и мокрой землёй. Я закрываю глаза. Её сердце не бьётся. Но я слышу его. Где-то глубоко. Там, где она прятала любовь все эти годы. Теперь она её достала. И не спрячет обратно. - Je t’aime, ma Gosse, - шепчет она перед тем, как я проваливаюсь в не-сон. - Je t’aime aussi, Madame, - отвечаю я.