Стёртые

Интернат Праксис. 17:30. Комната для отработки навыков слежки. Третий этаж Академии Праксис никогда не освещался нормально. Лампы гудели на частоте, от которой болели зубы, а в коридорах пахло дезинфекцией и старыми учебниками по тактике. Огюстин Тамаре сидел в пустом музыкальном классе и давил пальцами на клавиши, которые давно потеряли строй. До-ми-соль… до-ми-соль… Он играл не этюд. Он просто давил. Потому что играть что-либо не было настроения. — Ты издеваешься? — голос Джорджа раздался от двери, спокойный, даже ленивый, но с той ноткой, которую Огюстин научился распознавать как «я ещё не взбешён, но уже близко». — Я играю, — не оборачиваясь, сказал Огюстин. — Ты провалил задание. Полностью. Семь человек мертвы, потому что ты решил «спасать» тех, кого не должен был спасать. У тебя был приказ. Огюстин остановил пальцы. Последняя нота повисла в воздухе, как выстрел. — Там были дети, Джордж. — Их не должно было быть. И не важно. — Для тебя — нет, — Огюстин повернулся. Джордж стоял в проёме, заложив руки за спину, как лектор. Аккуратный, дорогой, чужой. Сын тех людей, чьи деньги кормили эту машину. — Для меня — важно. Джордж сделал шаг в класс. Закрыл дверь. Подошёл к пианино. — Послушай меня, Огюстин. Один раз. Я прошу тебя не как напарник. Я прошу как тот, кто тебя прикроет. — Я не хочу об этом говорить. Я так виноват. Джордж положил ладонь на крышку пианино. Тонкие пальцы, идеальный маникюр. Без единой мозоли. У него никогда их не было. — Они сотрут тебя. Ты это понимаешь? Тебя исключат. Дадут новое имя, новые документы, и ты исчезнешь. Станешь никем. Будешь работать охранником или грузчиком и умрёшь, так никому и не сумев помочь. Огюстин сжал челюсть. — А что ты предлагаешь? — Останься. Со мной, — Джордж почти прошептал это, и в его голосе впервые прорезалось что-то человеческое. — Я ухожу. «Сколекс» больше не будут спонсировать эту мясорубку. Отец даёт мне деньги, имя, крышу. Мы построим что-то своё. Не для правительства. Для себя. — Чтобы делать то же самое? — Чтобы делать качественнее. Ты будешь моим… моим помощником. Огюстин посмотрел на свои руки. Те самые, которые сегодня тащили раненого ребёнка из-под обстрела и дрожали от бесконечного чувства вины и отчаяния, вспоминая, как Джордж методично добивал цели. — Я хочу быть героем, Джордж. — Героев не бывает, — ответил Джордж беззлобно, почти нежно. — Есть те, кто выживает, и те, кто умирает красиво. Огюстин убрал руки с клавиш. — Тогда ты выбрал не того парня в помощники. Джордж молчал несколько секунд. Потом кивнул, развернулся и вышел, не хлопнув дверью. Только после того, как шаги стихли, Огюстин снова нажал на клавиши. Теперь это звучало как прощание. Он ещё не знал, что настоящая музыка впереди. И что сыграет её не он. --- Погоня и взрыв В фургоне Сколекс мельком видит лицо Джона в зеркале заднего вида и замирает на секунду. — Сайкс, кто этот охранник? — В списках нет, босс. Обычный неудачник. Сколекс отворачивается. «Добить», — бросает он, но голос чуть-чуть дрожит. Он не может узнать его внешне (другое имя, другая одежда, другой возраст), но что-то царапает память. Потом, когда Джона увозят в реанимацию, Сколекс сжимает подлокотник оставшейся рукой и бормочет: — Глупости. Он давно умер. --- Гаджет на балу Гаджет-мобиль припарковался у культурного центра с таким скрежетом, что несколько дам в вечерних платьях прижали руки к декольте. Джон Браун, он же Инспектор Гаджет, выбрался из машины, поправил галстук-бабочку и немедленно наступил на подол собственной брендовой накидки. — Шеф сказал, что я должен произвести впечатление, — пробормотал он, оглядывая себя. — Произвожу. Как чучело на свадьбе. Гаджет-мобиль, припарковавшись параллельно бордюру с точностью до миллиметра, хмыкнул динамиками: — Ты ещё скажи, что хочешь танцевать. Я тогда уеду и приеду за тобой через час, когда тебя вынесут под руки. — Ты ревнуешь, что ли? — удивился Джон. — У меня есть датчики уровня глупости. Твой сейчас зашкаливает. Иди уже, герой. Внутри центра было людно, пахло шампанским и дорогим одеколоном. Джон чувствовал себя не в своей тарелке — что забавно, учитывая, что его тарелка теперь состояла из титановых сплавов и углеродного волокна. Он уже собирался незаметно взять с подноса канапе, как вдруг его кто-то тронул за плечо. — Инспектор? Можно вас на танец? Это была Бренда. В тёмно-синем платье, с волосами, собранными в пучок, из которого выбилась непослушная прядь. Джон попытался сказать что-то умное, но его рот выдал: — Я танцую как робот. В прямом смысле. — Ничего. Я люблю техно, — улыбнулась Бренда и потянула его к паркету. Они сделали несколько кругов. Джон старался не активировать случайно Гаджет-ролики или Гаджет-пружины, и это удавалось ему с переменным успехом. Бренда смеялась, когда его левая рука сжималась в гаечный ключ вместо того, чтобы лечь ей на талию. — Ты очень стараешься, — сказала она тихо. — Я всегда стараюсь — это моя проблема. Она хотела что-то ответить, но её взгляд скользнул куда-то за его плечо, и улыбка стала другой — настороженной, вежливой. — Бренда. Какая встреча. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой, словно его обладатель курил сигары, хотя сам факт курения отрицал. Джон обернулся и увидел мужчину в безупречном смокинге, с идеально зачёсанными волосами и металлической рукой, лежащей на эбонитовой трости. Сенфорд Сколекс. Миллиардер. Изобретатель. И, по слухам, тот ещё тип. — Сенфорд, — кивнула Бренда сдержанно. — Ты прекрасно выглядишь. — Я всегда прекрасно выгляжу. Такова работа, — он перевёл взгляд на Джона и улыбнулся — широко, но без тепла. — А это, должно быть, та самая игрушка полиции, о которой все говорят. Инспектор… простите, запамятовал фамилию. — Браун. Джон Браун, — Джон протянул руку. — Обычно я жму её, а не ломаю. Сколекс рассмеялся — искренне, даже слишком. Пожал. Рука у него была прохладная и живая. — Мы вместе учились в Гарварде, — сказал Сколекс, обращаясь к Бренде, но глядя на Джона. — Вы не помните? Я был… толще. Джон замялся. Внутри него что-то царапнуло. Не память — скорее, пустота в том месте, где память должна была быть. Он никогда не учился в Гарварде. Он вообще нигде не учился, кроме… кроме… Мысль провалилась, как нога в незакрытый люк. — Простите, — сказал Джон честно. — Не узнаю. — О, это я виноват, — Сколекс театрально вздохнул. — Я так изменился. Похудел. Стал интереснее. Бренда, выпьем? Я принесу. Он ушёл к бару, оставив за собой запах дорогого табака и чего-то ещё — едва уловимого, знакомого до боли. Джон вдруг почувствовал, что у него пересохло во рту, хотя гортань была механической, и сухость ей не грозила. — Ты в порядке? — спросила Бренда. — Да. Нет. Кто этот парень? — Старый знакомый. Мы учились вместе. Он был… другим. Добрее, что ли. А теперь, — она помолчала, — теперь он строит империю. И я не знаю, из чего. Сколекс вернулся с тремя бокалами. Протянул один Бренде, другой — Джону. Третий оставил себе. — За успех вашего… проекта, — сказал он, поднимая бокал. — Инспектор Гаджет. Какое забавное имя. Вы не находите, что оно звучит почти как… ничего, неважно. Он пригубил шампанское и посмотрел на Джона поверх стекла. Взгляд был долгим, изучающим. Как у человека, который проверяет, работает ли дорогая игрушка. — Я слышал, вы ловите преступников, — продолжил Сколекс. — Вытаскиваете котят с деревьев. Раздаёте автографы. Благородное дело. — Я делаю то, что должен, — ответил Джон, стараясь не звучать обиженно. — Долг, — Сколекс повторил слово, как пробуют вино на вкус. — Забавная штука. Долг обычно придумывают те, кто хочет, чтобы ты что-то для них сделал. А настоящие герои… они просто делают. Без всякого «должен». Вы согласны? — Не уверен, что понял. — Неважно. Вы поймёте позже. Если, конечно, доживёте. Сколекс допил шампанское, поставил бокал на поднос проходящего официанта и взял Бренду за руку. — Потанцуем? Мы так давно не виделись. А твой спутник, я уверен, не обидится. Он весь вечер будет занят — позировать для газетных фотографий. Бренда бросила на Джона извиняющийся взгляд, но позволила увести себя в центр зала. Джон остался стоять с полным бокалом в руке. Мимо него проплывали лица, музыка играла что-то медленное и тягучее, а он всё смотрел, как Сколекс ведёт Бренду в танце — легко, почти небрежно, как дирижёр, который знает каждую ноту партитуры. — Плохой парень, — раздался голос из динамика на его запястье. Гаджет-мобиль, который он по глупости забыл отключить. — Что? — прошептал Джон. — Сколекс. Датчики показывают повышенный уровень адреналина, пот на ладони — не его, а твоя бывшая доктор Брэдфорд сейчас в опасности. И ещё кое-что. — Что? — Он смотрит на тебя, когда ты не видишь. Как на призрака. Джон поднял глаза. Сколекс кружил Бренду, улыбался ей в ухо что-то смешное, но его взгляд — мельком, на секунду — скользнул к Джону. И в этом взгляде было нечто, от чего механическое сердце Джона пропустило такт. — Ты его знаешь? — спросил Гаджет-мобиль. — Нет, — ответил Джон. И сам себе не поверил. --- Крыша Ветер на крыше небоскрёба «Сколекс Индастриз» был таким сильным, что казалось, он сдувает не только мысли, но и саму возможность думать. Джон стоял на краю, держа Бренду за руку, а перед ними возвышался Сколекс — его смокинг был порван, идеальная причёска растрёпана, но улыбка оставалась прежней: насмешливой, безумной и… усталой. — Сдавайся, Сколекс! — крикнул Джон, перекрывая ветер. — Ты окружён! — Кем? Твоим ревнивым автомобилем? — Сколекс рассмеялся и махнул когтем в сторону площадки, где Гаджет-мобиль сигналил клаксоном, пытаясь заехать в лифт. — Инспектор, вы так предсказуемы. Неужели вы не видите и благородных целей в построении моей империи? — И какой же? — Ради того, чтобы никто больше не мог делать таких, как ты. Он сделал шаг вперёд. Джон инстинктивно прикрыл Бренду собой. — Таких, как я? — переспросил он. — Пустых. С отформатированной памятью. С чужим именем. С тем же лицом, но не личностью. Бренда дёрнула Джона за рукав: — Джон, он бредит. Не слушай. — Пусть послушает, — Сколекс склонил голову набок, как любопытная птица. — Огюстин Тамаре из класса 47-Б. Специализация — полевая поддержка. Любимое занятие — спасать всех, даже тех, кто не заслуживает. Музыкальный инструмент — пианино. Любимое произведение — «Лунная соната», третья часть, потому что она бурная, как и его фантазия. Джон замер. Слова мужчины дёрнули какие-то струны в его душе, словно баг в системе. Вирус, защита от которого не предусмотрена создателями. — Откуда вы… — Я там был, — голос Сколекса вдруг потерял насмешливость, стал тихим, почти чужим. — Я был рядом. Каждый день. Каждый дурацкий день в этом интернате. А ты — ты постоянно сомневался. Постоянно ныл про «героев» и «добро». И знаешь что? — Я не понимаю, — сказал Джон, и это была правда. Голова шла кругом, механические части тела начинали глючить, словно чип не справлялся с потоком эмоций. — Не понимаешь, потому что они уничтожили всё, чем ты был. Сделали твои воспоминания простым чипом с данными и выкинули, — Сколекс кивнул на Бренду. — Или он выпал сам. Неважно. Важно другое: ты всё ещё можешь выбирать. Ты сказал «нет» тогда, но можешь сказать «да» сейчас. Бренда вцепилась в плечо Джона: — Джон, он хочет тебя использовать. Не слушай! — Я хочу, — Сколекс шагнул ещё ближе, — чтобы мой друг вернулся. Даже если он меня не помнит. Даже если он считает себя Джоном Брауном, охранником со стоянки. И я… — он запнулся, впервые за весь вечер. — Я не должен был тогда уходить. Нужно было остаться. Уговорить. Ветер стих. На секунду — всего на секунду — Джон увидел перед собой не Сколекса, миллиардера и безумца. Он увидел самоуверенного мальчика в дорогом жилете. — Огюстин, — прошептал Джон. Слово вырвалось само, без его воли. Оно обожгло горло, словно там, в механических связках, что-то замкнуло. Сколекс замер. Его глаза — холодные, серые — вдруг стали влажными. — Ты вспомнил? — Нет, — честно ответил Джон. — Но я… я чувствую. Что-то. Сколекс закрыл глаза на мгновение, а когда открыл — улыбка вернулась. Но другая. Не та, театральная, а та, настоящая — кривая, неловкая, почти детская. — Ты всегда был идиотом, Огюстин. Даже без этих модификаций. — Я Джон. — Ты Джон, — кивнул Сколекс. — Пока. Но когда-нибудь, может быть, ты вспомнишь всё. И тогда… тогда ты сам решишь, кто ты и на чьей стороне. Он сделал шаг назад. К краю крыши. — Стой! — крикнул Джон, отпуская Бренду и бросаясь вперёд. — Не надо! — Не волнуйся, — Сколекс усмехнулся, и в этой усмешке было что-то знакомое Гаджету — циничное, умное. — Ты же знаешь, я всегда планирую наперёд. Он шагнул в пустоту. Джон рухнул на колени у края крыши, глядя, как чёрная фигура исчезает внизу, а затем — через секунду — раскрывается купол парашюта, и Сколекс, миллиардер, злодей и бывший друг, плавно улетает в ночной Ривертон. — Нет! — крикнул Джон в пустоту. — Стой! Ответь мне! Кто я?! Но ветер унёс его голос, не удостоив ответом. Через минуту на крышу выбежала Пенни с собакой. Бренда обнимала Джона за плечи, шептала что-то успокаивающее, а он всё смотрел вниз, на огни города, и повторял про себя имя, которого у него никогда не было. Огюстин Тамаре. — Бренда, — сказал он наконец. — Моё настоящее имя не «Джон»? Она посмотрела на него с тревогой, погладила по щеке — по настоящей, живой щеке, которая всё ещё умела чувствовать холод ветра. — Джон, ты просто устал. Пойдём домой. Он кивнул. Позволил увести себя к лифту. Пенни держала его за руку с другой стороны, маленькая, серьёзная, такая похожая на кого-то, кого он не мог вспомнить. — Дядя, — тихо сказала она, когда двери лифта закрылись. — Я не знаю что, но я уверена, что вы сможете вспомнить и это никак не повлияет на вас. Джон посмотрел на неё. В её глазах была не детская наивность — скорее, знание. Такое же, какое он только что увидел в глазах Сколекса. — Я не уверен, Пенни. Но я бы хотел попробовать. Лифт поехал вниз. А наверху, на пустой крыше, ветер доигрывал мелодию, которую никто уже не слышал. --- Интернат Праксис. Много лет назад Здание интерната не имело названия. На картах Ривертона оно обозначалось как «Объект 47» — складское помещение, принадлежащее несуществующей транспортной компании. В реальности это был шестиэтажный монолит из серого бетона и матового стекла, окружённый тройным периметром забора под напряжением. Внутри пахло хлоркой, страхом и перегоревшими процессорами. Огюстин Тамаре стоял в коридоре третьего уровня и пытался вспомнить, где он оставил свой ботинок. — Ты серьёзно? — спросила инструктор Крамер, женщина с лицом, которое никогда не улыбалось. — Задание начнётся через четыре минуты, а ты стоишь в одном ботинке. — Я знаю, где он, — бодро ответил Огюстин. — Он в сушилке. Я положил его туда, чтобы он быстрее высох после вчерашнего погружения в реку. — Ты зачем полез в реку? — Там была кошка. Крамер закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Огюстин мысленно пересчитал её морщины — сегодня их было на две больше, чем вчера. Он всегда считал морщины, когда хотел не думать о том, что его вот-вот убьют на очередном учении. — Бегом в сушилку, — сказала Крамер сквозь зубы. — Тамаре, ты идиот, но ты наш идиот. Не позорь класс 47-Б. Огюстин побежал. Босиком по холодному линолеуму. За углом он врезался в Джорджа, который шёл с чашкой кофе и планшетом в руках, и чудом не разлил ни капли. — Привет, — выдохнул Огюстин, пытаясь восстановить равновесие на одной ноге. — Ты не видел мой ботинок? Джордж Кло — хотя в документах значилось «Ирвинг Балуниус Кло-младший», но он казнил бы любого, кто произнёс бы это вслух — поднял бровь. Одну бровь. Идеальную дугу. Как у человека, который с детства учился выражать презрение минимальными средствами. — Твой ботинок, — медленно повторил он, — в сушилке. Потому что ты вчера полез в реку спасать кошку. Которую, напомни, мы сами туда запустили как часть упражнения по выслеживанию? — Это была не та кошка. Та — чёрная. А эта — рыжая. — Они были одинаковые. — У рыжей пятнышко на ухе. Джордж поставил чашку на подоконник. Посмотрел на Огюстина долгим взглядом, который у любого другого человека означал бы «я тебя убью», а у него означал «я тебя убью, но сначала договорю». — Знаешь, что мне в тебе нравится, Тамаре? — Моя скромность? — Твоя способность находить новые способы провалить миссию. Это талант. Я серьёзно. Обычные люди просто ошибаются. Ты же делаешь то, что в тысячу раз отвратительнее. Будто всё время пытаешься облажаться. Позавчера ты провалил тест на проникновение, потому что остановился помочь старушке перейти дорогу. Старушка, Тамаре, была частью охраны. — Она выглядела милой, — буркнул Огюстин, натягивая второй ботинок, который ему только что бросил пробегающий мимо ученик младшего класса. — Спасибо, малыш. — Она была снайпером. У неё в сумке лежала винтовка. Ты помог снайперу перейти дорогу. Это не «мило». Это идиотизм. Огюстин улыбнулся. Такая улыбка, от которой у инструкторов дёргался глаз, а у Джорджа сводило скулы. Широкая, искренняя, совершенно не уместная в месте, где детей учили не чувствовать ничего. — Зато теперь она меня запомнит. И в следующий раз, может быть, не выстрелит. — Она тебя запомнит как идиота, который засветил позицию. — Тоже полезно. Джордж взял чашку. Сделал глоток. Кофе был чёрный, без сахара, как и его душа, как любил говорить Огюстин, на что Джордж неизменно отвечал: «Душа — это метафора для слабаков». — Сегодняшнее задание — реальное, — сказал Джордж, понижая голос. — Не учение. Не симуляция. Реальный захват реального объекта. Огюстин перестал улыбаться. — Откуда знаешь? — Мой отец спонсирует эту программу. Он сказал, что если мы справимся, то получим повышение. Если нет, — Джордж пожал плечами с такой лёгкостью, будто речь шла о потере скидочной карты, — то нам конец. — Ты всегда так спокойно говоришь о смерти? — А ты всегда так громко дышишь, когда нервничаешь. Убавь децибелы. Огюстин сделал глубокий вдох — и замер. Потому что в конце коридора открылась дверь, и оттуда вышел человек, которого он видел всего дважды в жизни. Старик в чёрном костюме, с лицом, похожим на кусок гранита. Один из «спонсоров». Один из тех, кто платил за то, чтобы детей превращали в оружие. — Молокососы, — сказал старик голосом, не терпящим возражений. — Построиться через три минуты. Те, кто опоздает, отправляются на переподготовку. — Бежим, — сказал Огюстин. Они пошли по коридору. Быстро. Не бегом. Огюстин чувствовал, как подошва ботинка — того самого, который был в сушилке — скользит по линолеуму. Где-то за стеной работала система вентиляции, гулкая, как сердцебиение гигантского зверя. — Джордж, — тихо сказал Огюстин, когда они завернули за угол. — А если мы не вернёмся с миссии? — Вернёмся. — Откуда уверенность? Джордж остановился. Повернулся к нему. В его глазах не было страха — была странная, пугающая нежность, как у хирурга, который смотрит на пациента перед сложной операцией. — Потому что я тебя не брошу, — сказал он. — Ты единственный, кто меня не бесит до зубного скрежета. Огюстин хотел ответить что-то смешное, но не успел. Потому что из динамиков грянул сигнал сбора — резкий, металлический, как удар по нервам. — Построение, — сказал Джордж, и его голос вдруг стал чужим — голосом будущего Сколекса, холодным и гладким, как лезвие. — Не позорь меня, Тамаре. — Не позорься сам, Кло, — ответил Огюстин с вызовом. — Не называй меня Кло. — Не называй меня Тамаре. Они вошли в зал для инструктажа — огромное помещение с голографическим столом посередине и камерами по углам, которые фиксировали каждое движение, каждое моргание, каждый ускоренный удар сердца. За столом уже стояли остальные: пятеро подростков, таких же, как они. Никто не улыбался. В этом месте улыбка была роскошью, которую никто не мог себе позволить. — Класс 47-Б, — начал старик, и голограмма зажглась, показывая карту какого-то здания. — Ваша цель — лаборатория Артемиуса Брэдфорда. Внутри — прототип важного инженерного оборудования. Задание: проникнуть, изъять, уничтожить свидетелей. Вопросы. Огюстин поднял руку. — Да, Тамаре. — А если кто-то из гражданских окажется в зоне поражения? Старик посмотрел на него. Долго. Так, что Огюстин почувствовал, как его спина покрывается холодным потом. — Гражданских не будет, — сказал старик. — Мы позаботились. — А если будут? — Тогда ты сделаешь свою работу. Огюстин опустил руку. Джордж рядом с ним даже не шелохнулся, но Огюстин знал — он слушает. Он всегда слушает. И всегда помнит каждое слово, чтобы потом использовать его против тебя. — Выдвижение через десять минут, — закончил старик. — Удачи. Вы нужны нашей стране. Он вышел. За ним — инструкторы. В зале остались только дети. — Постой, — сказал Огюстин, когда они вышли в коридор. — Ты правда думаешь, что мы справимся? Джордж остановился. Повернулся. Убрал прядь волос, выбившуюся из идеальной укладки. — Мы не справимся, — сказал он спокойно. — Ты облажаешься, как обычно. Будешь спасать кого-то, кого не надо. Я буду орать на тебя. Мы поссоримся. А потом, в самый последний момент, когда всё пойдёт к чертям, ты сделаешь что-то настолько идиотское и гениальное одновременно, что это сработает. Как всегда. — А если нет? — Тогда, — Джордж наклонился к его уху и прошептал так, чтобы не слышали камеры, — просто доверься мне. Договорились? Огюстин сглотнул. — Ты это серьёзно? — Я всегда серьёзен, Тамаре. Он развернулся и пошёл дальше, чеканя шаг. Огюстин остался стоять, глядя ему в спину. Через много лет он вспомнит этот разговор. Когда будет лежать на операционном столе, и Бренда Брэдфорд будет вставлять ему чип в позвоночник. Он не послушал Джорджа. Не доверился.