Я ведь бросил.

***

Дождливый Санкт-Петербург встретил своего вернувшегося жителя крайне не радостно. Редкие машины, проезжавшие в ночной тишине слепили фарами, в воздухе висел странный ночной гул, а по тротуарам и крышам так и вовсе бил дождь. Только из-за этого продрогший, но тщательно старающийся это игнорировать, человек шёл по мрачным ночным улицам, морщась из-за противных луж и стекающих по волосам капель, не имея возможности даже поднять голову, чтобы разглядеть давно забытые места, куда он только-только вернулся. Следовал бы вполне логичный вопрос 'зачем?', но Хазин и сам не знал на него ответа, а сознание упорно отказывалось подтверждать, что виной тому всё ещё был человек, которого забыть парень так и не смог. Нет, не так, виной тому был он сам и его собственные действия. В Москве находится смысла больше не было. Смысла жить бы тоже не было, если бы его напарник не выжил бы в той ситуации и не выбрался. Смыслом стали только короткие звонки на старый родной номер кнопочного телефона с разных сим-карт и молчание в трубку, чтобы просто услышать голос бывшего напарника, находясь в мрачной квартире и чаще всего в слезах. Хотя-бы короткое 'ало' или 'кто это?'.. Этого не хватало, чертовски не хватало, но только это заставляло его жить дальше. А вот что заставило его вернуться в их город, он не знал. Идти было больше некуда, но он всё равно не знал, что им двигало, когда он открыл тяжёлую домофонную дверь парадной и поднялся на этаж, где была квартира Фёдора Ивановича Прокопенко, его бывшего начальника и приёмного отца напарника. Вряд-ли тот был у него, уже поздно всё-таки, почти час ночи.. Хотелось поговорить. Нет, хотелось с порога упасть на колени, закричать, что он больше не наркоман, что ему плохо и больно, что он извиняется, готов хоть тысячу раз это повторить, только бы его не прогоняли, но он молчит, нажимая дрожащим пальцем на старый звонок. Промокший, что аж с одежды капает, он вытирает рукавом лицо в веснушках и остаётся разбито стоять у квартиры, в полном мраке лестничной площадки, и мира, который сам же сделал себе чужим. Фёдор открывает дверь не сразу, но будучи вынуждено поднятым с кровати в такое позднее время, всё-таки продирает глаза, слепо сунув ноги в тапки и двинувшись к прихожей, готовый уже голову проломить звонившему почти в два часа ночи. Саму дверь лишь слегка приоткрывает, в глазок даже не смотря, потому что в парадной обычно хоть глаз выколи. Но стоит только на пару секунд увидеть кто там стоял, распознать чужие черты, как рука на дверной ручке сама сжимается, с силой захлопывая дверь обратно. — Пошёл вон отсюда! Грозным басом командует он, вполне признав даже спустя три года это лицо. Хазин. Неважно зачем пришёл и какие у того намерения, пусть катится отсюда, бестолочь. Нет, ещё ведь наглости хватает у парня! Слишком свежи ещё были в памяти события недавнего прошлого. Петя же, даже спустя годы работы в полиции, имея крепкие нервы, вздрагивает от резкого хлопка дверью. Руки сжимаются в кулаки, но он не двигается с места, только губы почти дрожат и он не уверен, что это от холода. Он ведь сам виноват в том, что начальник захлопнул дверь.. Прекрасно знал, что сам довёл свою жизнь до того, что одна из последняя дверей, куда он мог зайти, закрылась прямо перед его носом, а его гонят прочь, совершенно не желая здесь видеть. —.. Фёдор Иванович, пожалуйста..! Я.. Я поговорить пришёл.. Он делает шаг к двери, прикладывая ладонь к давно забытой кожаной обшивке, а после и упираясь лбом, моча покрытие своими волосами, с которых можно было воду хоть выжимать. Он не уйдёт.. Не может уйти, он приехал сюда не для того, чтобы вернуться к той жизни, в которой уже просто не мог. Но и оправдаться у него тоже не было возможности. Что он ему скажет? "Я больше не наркоман?", "Я без Грома жить не могу?", "Я хочу всё вернуть?".. Это бред. — Пожалуйста.. — Хазин, шёл бы ты своей дорогой дальше, здесь тебе давно уже не рады. Спокойнее, но всё так же холодно отвечает мужчина из-за двери, не реагируя на слова о разговоре. Да о чем тут разговаривать? Петя поступил подло, просто отвратительно для человека, которому и Фёдор, и Игорь доверяли. А вот Игорь тем более, что только убеждает отойти и осесть на пуф у двери. Замок он быстро задёрнул, но вот уйти дальше спать почему-то не мог. Почему? Наверно потому, что этот голодранец не уйдет пока своего не добьётся, а ещё хуже останется тут до утра, пока на работу не будет нужно выходить. Вот же сволочь упертая. Мужчина то мог его послушать, хотя бы ради того, чтобы тот ушёл, но все эти оправдания, или с чем он там пришел, на разговор одной только мыслью добивали. Ну что за человек такой. Как так можно с грязью уйти и спустя несколько лет прийти. На что рассчитывал? На прошлую доброту? Её было хоть отбавляй, как сына родного ведь принимал, а сейчас больно такие чувства отдавать такому противному, алчному человеку. Щелчок замка добивает парня окончательно, заставляя сжимать обивку двери пальцами, почти скребя её ногтями от беспомощности и противного стыда внутри. —.. Мне нужно.. К Игорю, Фёдор Иванович, мне нужно с ним поговорить, я всё бы ему рассказал.. Он выдыхает, слыша удаляющие шаги и жмурясь от боли и собственной беспомощности, сползая по двери вниз, оставаясь стоять на коленях. Ушёл..? Не стал слушать даже... Петя бы тоже себя слушать не стал. Но сейчас прижимается к холодной двери щекой, чувствуя мокроту от собственных слёз, но глаза так и не открывает, оставаясь стоять на коленях, опустив обе руки. —.. Он же меня убьёт, если увидит.. Или.. Или на пожизненное посадит, а я.. Я так скучал, я так рад, что он жив.. Бормочет уже себе, будто бы в бреду, взывая в эту тишину, после удаляющихся шагов, не зная, что Фёдор Иванович остался близко и вполне мог всё это слышать. Его всё таки пробивает на тихий плач. В парадной полный мрак, даже внизу не горит старая лампочка. Дальше уже тихо бормочет сквозь слёзы, сжимая кулаки и шумно всхлипывая, что так не вязалось ни с образом, ни с характером: — А мне так жаль.. Я такой идиот. Если бы я мог только, если бы... Ну что за нюни?.. Федя даже верить не хотел, что тот искренне сейчас ныл под дверью и скулил как промокший пес. Ну что за дела.. Игоря хочет видеть? А ещё что? Игорь спал и пусть спит спокойным сном, наконец отойдя хоть немного от событий прошлого. Сколько вообще пришлось его выхаживать после того, что этот подонок натворил.. И ладно бы было какое-то более пустяковое дело, да просто предательство, ладно, но, извините конечно, почти что убийство в придачу к этому предательству, это уже слишком большое преступление. А потом сбежал, как трус. И ещё сколько не появлялся, крыса, способный только звонить с разных номеров и донимать Игорька. Жалко Грома было, искренне жалко из-за такого непутевого напарника, бывшего друга. Сколько слёз пролито было, ой горе.. А этот думает что сейчас ему всё простят даже если он искренне извинится? — Кому ты врёшь то, Петя..? Вздыхает мужчина, хмурясь и сверля дверь тяжелым взглядом. Ну не мог он уйти от двери, не мог игнорировать, хоть сам себя за это ругал. — Не нужно тебе к Игорю, оставь его уже в покое, хватило нам тебя по самое не хочу. В коридоре квартиры горит тусклая лампа, а жена, благо, уехала сегодня куда-то к подругам ночевать, очень уж удачно, несмотря на редкость таких мероприятий. Если б та дома была, то точно бы прогнал сразу этого парня. Из всех его слов Петя улавливает только самое важное для себя: он здесь. Не ушёл дальше спокойно спать и не бросил Петю, как сделал он сам несколько лет назад.. Голос мужчины заставляет открыть глаза и начать моргать, чтобы хоть немного прогнать с глаз эту пелену слёз, через которую было ничего не видно.. Да тут и без неё не было видно, во мраке подъезда, хоть глаз выколи. Но бывший начальник говорит вещи, которые были правдой и которые, тем не менее, резали по сердцу слишком больно, чтобы их принимать. —.. А я не вру.. Тихо выдыхает он, возражая, будто ребёнок, который нарисовал что-то не так, но упорно доказывает, что оно должно быть именно таким, полностью в этом уверенный. Если бы врал, никогда бы не вернулся.. И не пришёл бы под дверь. —.. Я ведь бросил.. Бросил наркотики, только потому что Игорь жив. Я.. Я же только поэтому живой ещё, Фёдор Иванович.. Каждый раз, когда хотел самоубиться, когда нервы не выдерживали, когда наставлял табельное себе же в висок, вспоминал только про Игоря и звонил ему, чтобы услышать короткий раздражённый голос. И когда ломка была по наркотикам.. Не отпускало, но давало надежду, что когда-то он увидит его ещё хоть раз. И вот он здесь.. И даже оправдаться не может, потому что слов просто не было, потому что был виноват во всём сам. Но Федя слушать его не хотел, просто сверля взглядом свои же руки. Не врёт он, как же. Но как бы доверие не пропало, как бы он не хотел его сейчас выслушивать, а всё равно вникал в слова, тем более после того, как тот сказал про наркотики. А ведь мужчине никто ничего до этого не говорил, хоть Игорь и знал об этом куда раньше, но вот Петя о его осведомленности знать не мог. Видимо и правда что-то дельное говорит. И сколько он уже чист? Давно ли мозги на место вставил? Господи, как же хотелось просто пойти спать и на утро обнаружить что это сон. Ну нет же, надо ему, старику с добрым сердцем сидеть здесь и выслушивать блудного сына. Фёдор долго не отвечает, думает, тяжело вздыхает, отводя взгляд от двери. Ну вот пустит он его, хорошо, а дальше то что? Выслушает, допустим, с большим натягом это "допустим", простит, а потом что делать? Это он такой добрый и пушистый из-за возраста, а Игорь что с ними обоими сделает когда узнает? Продырявит одного, а другому плакаться будет что опять этот приперся. Ещё какое-то время он просто сверлит взглядом дверь, пока не поднимается с пуфа и открывает, но прохода сразу давать не планирует. А Петя слышит эти шаги, щелчок замка и видит, как дверь открывается, заставляя его самого податься назад, опираясь на руки. Прямо по грязному полу отползает, вжимаясь спиной в перила и поднимает взгляд, но сразу жмурится от света и закрывает лицо рукой. Даже тусклая лампа, свет которой закрыт силуэтом мужчины, после полной темноты била в глаза, заставляя что-то промычать. — Сколько ты чист? Серьёзно спрашивает он, считая что это сейчас будет вполне весомым аргументом, чтобы продолжить разговор. Если завязал недавно, пусть катится куда подальше, если достаточно, то может и есть о чём поговорить, есть какая-то гарантия что он завтра же не побежит за очередной дозой. Пришедший слабо протирает лицо от слёз, будто пытаясь скрыть факт собственного плача. Слышится вопрос, а Петя правда пытается вспомнить, когда последний раз его ломало без дозы: било крупной дрожью в углу ванной, пока он скрёб пальцами по полу, скулил и еле сдерживался, чтобы не звать маму, Игоря, Фёдора Ивановича или хотя-бы отца.. Когда это было..? Много дней ведь уже прошло.. А сейчас и вовсе была осень. — Чуть.. Чуть больше года... Бормочет он, пытаясь успокоиться. Фёдор Иванович ведь открыл дверь. Значит не всё ещё потеряно..? Значит Хазин не такой плохой, заслуживает второго шанса..? Он не сможет вернуться в Москву, ему надо увидеть Игоря... Ему хочется остаться здесь, хочется измениться, добиться прощения, быть рядом с Игорем... — Фёдор Иванович... Свет лампы слегка освещает подъезд, Хазин привыкает к нему и садится ровнее, вздыхая и пытаясь прийти в себя, чтобы уж совсем плохо не выглядеть. Хозяин квартиры окидывает его взглядом с ног до головы, слегка даже брезгливо, как бы не пытался в себе это подавить. До чего дошёл вообще? Наркоманом был, предателем был, а сейчас полы собой тут подметает, ждёт пока пустят. Ну что за человек то такой, а.. Горе, горе. И всё же, чист уже больше года. Из трёх это конечно не густо, но и сейчас мужчина вообще был худшего мнение о нём, а теперь уже и дверь то не закроешь. Ну что его прогонять то, в конце то концов? От разговора же ещё никто не умирал. — Поднимайся давай, у тебя будет не больше пяти минут, чтобы донести до меня на кой чёрт ты приволок сюда свою тушу и почему я должен тебя прощать. Чётко командует он, наконец сдавшись и решив пустить. Пусть объяснится, от Фёдора не убудет. К тому же причина притащиться сюда посреди ночи из другого города, так ещё и спустя три года должна быть слишком веской, вот и пусть в красках описывает что, где, когда и почему. Прощать его ещё никто не простил, но вот рассказать уже позволили. —.. Вы не должны меня прощать.. Мне к Игорю надо. Только.. Чтоб он не мог меня убить. А то он же даже слушать не станет, я не успею. Бормочет он, правда вставая с грязного пола и вновь поднимая взгляд на мужчину в дверях. Не больше пяти минут? Да там один рассказ про предательство не меньше чем на двадцать выйдет.. Хазин шаркающими шагами заходит в квартиру, и замирает, сжимая мокрую ткань одежды на себе, пока мужчина закрывает за ним дверь. На слова парня начальник только истерически усмехается, понимая, что если сам он его не простит, то Игорь и подавно, да ещё и, действительно, убьёт, потому что неоднократно даже об этом говорил когда сидел холодными вечерами, а порой и ночами, в квартире Прокопенко, загибаясь от истерик и бессилия. Его жальче было, потому что тот рядом оставался, ещё с детства как сын родной был. Но и на Петю у него всегда прощение отдельно лежало, потому что вместе работали. Сколько раз тот был в этой квартире с Игорем, то от непогоды забегали, то навестить, то просто посидеть, много что было, это никак из памяти не выковыряешь. Наверное, только поэтому он впускает Хазина, даже насквозь промокшего — хотя куртку он снял — и позволяет ему пройти на кухню, достав из-под стола табурет, снимая с него подушку сверху, чтоб не намочил, усаживая, а сам в пару действий наливает горячий чай, ставя перед парнем, а сам садясь напротив него, кладя руки на стол. И на рассказ, конечно же, дал куда больше пяти минут, потому что выслушать хотелось, а Пете выговориться дать. А Петя и вправду начал рассказ. Долгий и прерывающийся, потому что у него ком вставал в горле в некоторых моментах. А что делать, если стыдно..? Если больно...? Вышло, конечно, далеко, не на пять минут, но рассказал он всё. С самого начала... Как начал нюхать после одного задержания, как не смог больше жить без эффекта наркотиков, как со временем становилось всё хуже.. Как на него вышла некая организация, как перестали продавать дозы, как поставили условия их непрекосновенности, как он за один пакетик был готов на что угодно, после стольких ночных ломок.. Как сдал себя и Игоря, как оставил его там и сбежал ради одного пакетика... И как жил дальше в Москве. Рассказывал сейчас, дрожа и сидя за столом, редко притрагиваясь к налитому мужчиной чаю, только когда Фёдор Иванович кивал ему, заставляя сделать передышку. С одежды капала вода на пол, а он даже не раздевался.. Говорил, как в Москве его встретили совсем не радушно, как наркотики бросить пытался сам, без учреждений, иначе бы звания лишился и работы, как ломало и он звонил Игорю, когда убить себя хотел и только из-за его голоса оставался жить. Говорил искренне, это было видно, тем более уже столько не притрагивался. Да, год из трёх мало, и Пете было стыдно, что он не мог назвать цифру больше, но тут уж как вышло... Не то чтобы он сильно кайфовал те два года до этого: принимал дозы, чтобы не ломало, да и всё. Ни эффекта нормального уже не было, ни наслаждения. Только отвращение и неимение сил на то, чтобы бросить. Неоднократно в рассказе он успевал назвать себя идиотом, винил себя и упоминал Игоря, как человека, которого не мог забыть и как что-то, что просто заставляло его жить даже в самую тёмную ночь. —.. И вот меня уволили в Москве вчера. Какой-то мудак подставил.. А возвращаться туда домой я не мог уже, я бы там точно.. Вздёрнулся.. И звонок Игорю бы не помог... После слов он делает глоток остывающего чая, который за время рассказа уже чуть подстыл, и глубоко вздыхает, поднимая тёмный взгляд на мужчину, что сидел напротив него за столом. Если Фёдор Иванович ему не поверит и не сможет хотя-бы подумать над тем, чтобы принять парня, то Игорь даже слушать не станет.. Страшно. Петя подставил его и обрёк на смерть там, в логове наркодиллеров, а Игорь выжил. Но что если Хазин не такой фортовый и Гром решит не повторять свою ситуацию и довести дело до конца..? Убьёт... Из-за обиды, ради мести, но.. Убьёт его! Может пристрелит просто, может головой об асфальт, может придушит или просто изобьёт до смерти того, кто этого заслуживает..? И Петя, может быть, и не сопротивлялся бы, зная, что поделом ему, да только.. Жить хотелось. Не хотелось бы, давным-давно бы уже труп в Москве нашли.. Да нельзя умирать, он ведь Игорю то так и не признался, что тот ему важен..! Хотя теперь, видно, и не признается никогда, но.. Чёрт с этим всем, хоть бы Игоря увидеть опять вживую, а не на старых фотках с ним... —.. Вот и пришёл. Больше мне некуда, а я жить хочу.. Глупо, по-детски, абсолютно странно, но всё сказанное было правдой, а потому остаётся только опустить взгляд и дождаться уже хоть какого-то решения от Фёдора Ивановича, даже если в груди всё разрывалось на части. Только успокоился, а предательские слёзы вновь текут по щекам, заставляя их утирать. Идиот ведь.. Знал.. Сам себя во всё это загнал, сам себя обрёк на мучения... Но он же пытался всё исправить..! Он всё понял, понял, что нельзя так всю жизнь мучаться, бросил наркотики, мог зажить вновь, да только что было делать, если без Игоря эта жизнь просто не была нужна..? Вот и слушал Прокопенко этот поток мыслей. Слушал, как Хазин рассказывал обо всём, что было, от и до. О том, как употреблять начал, что было дальше и как пришло к тому самому событию. И если с той точки он знал, что было с Игорем, то вот что было с Петей он и знать на тот момент не хотел, надеясь тогда, что больше его никогда не увидят. И всё же, он рассказывал обо всём искренне, как переживал, как тяжело и больно ему было, как он настрадался вдоволь, а сейчас вообще, получается, без всего остался. Игорьку звонил, звонил и молчал, выделяя себе надежду на жизнь. Вот оно как было.. Все ошибки совершают, этот их, хоть и совершил целую гору, но на сострадание и жалость точно наскреб достаточно, тем более для мужчины перед ним, тяжело вздыхавшим и проникнувшим от рассказа — Эх, сынок, горе ты, нам горе, да и сам себе горе.. Покачивает головой, с искренним сочувствием смотря на Петю. Ну жалко его, что он сделать мог. Понял ведь и весь рассказ, и почему так вышло. — Хорошо, что ты понял всё, а рано или поздно уже не важно. На тему с Игорем специально не переходил, знал, что ещё тяжелее будет. И это ещё три года прошло, а тот все очухаться не мог. Злой ходил, как с цепи сорвался, особенно на работе, спать плохо стал, ругался со всеми вечно, но ведь страдал на самом то деле. Остальные может и считали, что тот просто совсем кукухой на работе поехал, "бабы давно не было", как говорили некоторые, особенно недавно пришедшие в участок. Только бабы ему не сдались, Петька Хазин ему нужен был. Да так нужен был, что тот любовные тирады ночью у Прокопенко в квартире высказывал когда напивался особо сильно, спать не мог из-за того что тот снился, звонки эти слышать уже не мог потому что больно было, ведь только один человек мог звонить ему с незнакомых номеров и молчать. А главное, простить не мог, потому что внутри то давно простил, Фёдор Иванович уверен был, но заставлял тот себя рамки ставить, ограничивать сердце от ещё большей тоски и боли. — Нельзя тебе Игорю сразу всё вываливать. Лучше вообще без предупреждения заранее перед ним не появляться, хуже сделаешь, угробит тебя бедного.. Его бы подготовить морально, что б вы хоть поговорить смогли.. Мужчина вновь вздыхает, тяжело и устало, перегибаясь через небольшой кухонный стол, чтобы положить руку парню на плечо, слегка сжать, показать, что хотя бы он сейчас рядом и вопрос постараются решить. Просто давал Пете понять, что он не один, что он правильно сделал, придя просить помощи. А Петя сидел, глядя на пустую кружку чая и будто замер, даже не двигаясь: не стучал нервно пальцами по столу, не дёргался, даже не дрожал, просто принял своё отчаяние и оставался сидеть, слушая своеобразный вердикт, который ему говорил Фёдор Иванович, выслушавший всё и не прогнавший... Про Игоря тот говорит правду, ничего возразить Петя и не мог, да только как его подготовишь..? Никак, только хуже они сделают. Но что, если Хазин не может так больше, если ему плохо, если он хочет остаться? Ему это необходимо, иначе, он боялся, правда боялся, что наложит на себя руки. Без Игоря он не мог. И так слишком долго был без него, но больше просто не мог никак, раз пришёл к начальнику под дверь посреди ночи и плакал, прося поговорить, полностью наплевав и на собственную гордость, и на себя самого. —.. Я.. Я без него не могу больше, Фёдор Иванович. Поднимает взгляд на мужчину, когда чувствует на плече тёплую руку, сжимающую по-отцовски и дающую хоть немного надежды на то, что ещё не всё потеряно. Он виноват, он идиот, но что если он хочет изменить свою жизнь и всё исправить..? —.. Я же его так люблю.. Насколько.. Вообще умею. Губы сжимаются, он говорит не зажато, без стыда и страха, просто произнося свои настоящие чувства. И Игорь не обязан был его любить в ответ, просто раньше он ведь явно что-то чувствовал..? И сейчас хотелось добиться хотя-бы прощения, а после уже смотреть, что будет. —.. А теперь у меня ни работы, ни семьи, ничего.. Да всё мужчина понимал, что тот не может, и Игорь не может, а что сделать то? Звать того посреди ночи? Ещё чего, одного самоубийцы тут достаточно, разнимать их тем более не хотелось. — Ой, Петька, поверь, он тебя не меньше любит, но делов ты натворил с вагон и маленькую тележку, поэтому дай Бог помириться вам, но в этом я уже не помощник к сожалению.. Вновь качает головой, похлопывая парня по плечу и убирая руку: — Есть у тебя семья, не расстраивайся, всё наладится постепенно. Со мной же смог договориться? Ну вот, значит моё доверие уже вернул. Про Игоря даже заикаться не станет, с ним, вот правда, дай Боже получится. И разговор бы они продолжили, да только в дверь раздается громкий уверенный стук. Мужчина аж замирает, оборачиваясь на выход с кухни. Не Лена. Никто в такое время не приходил, только один человек и, к сожалению, почти никогда трезвый.. На Хазина оборачивается тут же, переходя на громкий шёпот: — Бегом прячься где-нибудь, покуда жизнь дорога. Говорит абсолютно серьезно, да и на фоне разговора вполне понятно почему. Вот надо же было именно сегодня обоим завалиться. Но ведь и второго парня не прогонишь, плохо тому, опять поддержки искать пришёл, может просто поговорить, может просто спать завалиться, спокойнее ему тут, не один в доме, проще так. Лёгок на помине. Петя вскакивает со стула, сразу отступая назад, почти наощупь передвигаясь по знакомой, такой родной квартире, скрываясь в другой комнате, во мраке зала. Игорь пришёл. Это ведь он. Почему посреди ночи, в ливень..? Он не мог знать, что Петя здесь, не мог просто, прошло три года, а о возвращении не было известно вообще никому, просто потому что у Пети никого не было. И всё таки Гром..? Значит нужно будет бежать, иначе живым отсюда Хазин не выйдет, а жить хотелось... В окно не вариант, этаж высокий, нужно как-то проскочить в дверь, чтобы сильно никого не задеть... Мог, конечно, спрятаться в каком-то шкафу.. В целом, он так и делает, но не в шкаф, а просто отходя глубже в комнату, чтобы посмотреть на Игоря вживую хотя-бы издалека до момента как тот поймёт, что он здесь. А Игорь поймёт, он знал, не зря же до майора дослужился. Там куртка Петина мокрая, следы грязные от обуви, две кружки чая, свет горит, да и Фёдор Иванович не спит ночью.. Или это у Пети паранойя и Игорь даже внимания на это не обратит..? Обратит, он знал его слишком хорошо, если за три года тот сильно не изменился... Страшно... Он так и остаётся стоять в темноте, не успев ничего придумать. Хотел увидеть Игоря, но боялся, что тот из-за мести правда его убьёт, голыми руками.. У Грома были вспышки агрессии, настоящие, он мог бандитов мутузить до полусмерти, а теперь Хазин не то, что этим преступникам ровня, он ещё ниже в его глазах. Поэтому и нужно было бежать.

***

Фёдор идёт вновь в коридор, взгляд бросает на куртку, что уже висела среди остальных, куда её уже денешь. Приоткрывает дверь, тяжёлым взглядом окидывая второго пришедшего. Пьяный, по одному взгляду видно, ещё и с бутылкой шёл. Тоже насквозь промокший, стоял, как пёс подбитый, тяжело дышал и смотрел куда-то сквозь мужчину. — Давай проходи. Что случилось? И так понятно что, но всё равно спрашивает, сколько бы тот не приходил, пусть поговорит, может хоть сможет отвлечь как-то, уложит побыстрее спать, это в лучшем случае, а потом с Петей разберётся. Хотелось бы так, это было самым нормальным вариантом. А Игорь заторможенно переводит взгляд на приёмного отца. Открыл ему довольно быстро, не шаркающими шагами. Не спал что ли? Да вроде времени то совсем много, он не знал конечно, телефон разрядился. В руке наполовину пустая бутылка чего-то крепкого, много пить не стал, дальше пришлось бы ползти до дома, а так ещё и соображал пока что. — Фёдор Иванович... Вы простите, что я опять... Но на плечах сразу оказываются тёплые ладони, заводящие в квартиру, закрывающие за ним дверь и стягивающие тяжелую от дождя куртку, вешая. — Он опять мне снился, представляете? Я даже поверил, что всё хорошо. Вот поверил, правда... С перерывами в словах бормочет Игорь, опираясь о стену и стаскивая ботинки, наступая на каждый носком. — Бывает, Игорёк. Чего пил-то опять, позвонил бы, пришёл, поговорили бы, тебе легче бы стало. Мужчина старается говорить спокойно, как вел себя обычно, но паника сидела где-то внутри, потому что о наличии ещё одного человека в доме тот точно догадается если сейчас же с этим что-то не сделать. — Пойдём в комнату сразу, спать ляжешь, ну? — Да не станет легче, Федр Иваныч... Обреченно бормочет, поднимает взгляд мужчине за спину. А чего он не спит? Да и тёть Лены походу нет сегодня, раз та тоже не вышла встретить. На кухне свет горит, куртка чья-то висит. Куртка. Чья? Он хмурится, чтобы потянуться к ней и посмотреть, но его сразу берут за плечо, кладя руку на спину и почти подталкивая в одну из комнат, ближайшую, чтобы сократить возможность осмотреться. Но каким-бы пьяным он не был, а анализировать всё ещё мог, не зря же столько лет в полиции работает: — А у вас гости? Кто это? Там куртка.. Хмурится, останавливается, не давая себя вести и даже после ещё одной попытки мужчины вырывается из его рук, упёрто идя на кухню, как сорвавшийся пёс, который что-то учуял. Не могло тут быть гостей в такое время, а куртка не выходила из головы, напоминая ту, что мозг упорно старался забыть. На столе две чашки, свет, в коридоре свет и та самая куртка, жены Прокопенко нет. Он знает кто, знает, но не хочет в это верить. Ставит бутылку на стол, оглядывается, будто старается найти что-то, что опровергнет его мысли, хоть малейшую зацепку, любую деталь. Мужчина же сразу идёт за ним, после того как тот вырывается из рук и идет на кухню. Надежда только на то что Хазин, мать его, спрятался. — Да друг мой, за сигаретами побежал, не обращай внимания. Только видел уже, что поздно, Грома было уже не остановить. То ли его, то ли уже себя старается успокоить, пока ситуация с каждой секундой начинала накаляться: — Игорь, успокойся, всё хорошо. Ага, друг, конечно. Друг, которого Игорь почему-то не знает, чье имя почему-то не называют, а ещё и друг то оказывается свинья, раз в грязных ботинках в квартиру прошёл — Где он? Переспрашивает, будто ответа, что тот ушёл в магазин, Игорь не слышал. Голос становится строже, чётче, будто и не пил вовсе. Смотрит на Прокопенко, молча говоря о том, что лжи сейчас не потерпит. Мужчина даже заикнуться не успевает, сразу берет его за оба предплечья, с силой сжимая: — Игорь, тебе нужно проспаться. Идём в комнату. Так же строго продолжает он, понимая, что дело дрянь и тот уже более чем понял, что Хазин здесь, в квартире. Только слова никакого эффекта не возымели, Игорь как с цепи срывается, дёргается, идёт в ближайшую комнату, коей был зал, как зверь оглядывается, всматривается в темноту. И он видит знакомый силуэт, настолько знакомый, что всё тело судорогой сводило. Зачем вернулся? На кой черт притащился сюда спустя столько времени?? Убить его мало. Забыть хотел, не писал, не звонил, заблокировал, думал что всё кончено, пусть живет. Но нет же, он сам возвращается. Подонок бессовестный. Руки мелко дрожат, сразу сжимаются в кулаки. Не сможет он нормально поговорить, да и не хотел разговаривать, видеть его не хотел. Голос Игоря вживую, а не по телефону, слышать было, конечно, куда приятнее, но не в той ситуации, в которой они все сейчас оказались. Только не то, что Игорю снится сам Петя и что во снах у ни всё хорошо. Не так, как в реальности, где сейчас было просто страшно, потому что долго оставаться в неведении Игорь не стал.. Значит, он тоже скучает..? Тоже любит его..? Любил ведь раньше, любил, а Петя идиот.. И только сейчас всё осознал и пытается всё исправить. Вообще Гром, кажется, пьяный, шаги тяжёлые, да и голос слишком низкий для обычного. Не проходит и пары минут, как Игорь замечает куртку, ту самую, в которой они прошли вместе слишком много, ловили преступников, пили, встречали рассветы на набережной и в которой Хазин от него сбежал, оставив умирать. Быстро соображает, как три года назад, выходит, что почти не изменился. Никто больше не мог заявиться спустя три года, посреди ночи. Никто бы не пришёл к Фёдору Ивановичу просить прощения сначала у него, никто бы не оставил грязные следы на полу и свою куртку, нет, это были не гости и Игорь сам понимал, что никакого друга начальника здесь не было. Сердце колотится как бешеное, кажется, начинает кружиться голова, пока Петя зажимается в самый угол зала, в полную темноту, со страхом глядя на дверной проём на кухню, откуда падает немного тёплого жёлтого света и тени от силуэтов Игоря и Фёдора Ивановича. Тело вовсе бросает в дрожь, а он старается глубоко вздохнуть, чтобы хотя-бы в панику не броситься. Петя, может, уже и со стеной бы слился, если бы мог, но только стоит в углу и взгляда от Игоря не отводит, стараясь сдержать слёзы. Видно было всё равно плохо, свет за спиной парня мешал полностью его разглядеть, но уже было видно, что настроен тот, ожидаемо, не на разговор, потому что руки сжимаются в кулаки. Ожидаемо... Значит, придётся получать по роже за свои дела, но нужно успеть как-то выскочить, потому что иначе Игорь его прям тут и убьёт. Не на глазах у Фёдора Ивановича же... -... Игорь... Выдыхает совсем тихо, шёпотом, говоря это, как раньше, когда были так близко, рядом и никто был не важен вокруг, кроме них самих. Сейчас уже не так. Просьбы поговорить или извинения с губ так и не срываются, это бесполезно. Сейчас Игорь зол, ещё и пьяный и наверняка слишком разбитый, чтобы вообще его слушать, это только сильнее разозлит, а такое сейчас точно не нужно. Но как-же хочется сказать, что он скучал, что плохо было, что любит его сильнее всего на свете. Не сейчас, теперь уже не сейчас. Игорь морщится, когда Хазин называет его по имени тихо, не придавая этому никакой эмоциональной окраски. Зовёт, как звал недавно в кошмарах и снах, искажающих правду, как звал когда-то раньше, будучи другом и напарником, будучи когда-то одним из самых близких людей, что были в жизни Игоря. Но не сейчас. — Рот свой закрой, не смей оправдываться, не смей вообще что-то говорить, даже если твой обдолбанный наркотой мозг может сказать что-то внятное. Рычит, злится, шагает в его сторону. Алкоголь этому не мешал, он только подогревал злость, желание набить парню перед собой морду. — Нахер ты вообще пришёл? Даже имя его произносить противно, больно, всё ещё больно. Он замахивается, надеясь зажать в угол и наконец избить. Не боксёрскую грушу, что страдала день и ночь, не преступников на допросах и во время драк, когда Игорь срывался, ни у Игната в подполье, на ринге, а Петра Хазина, вживую. — Игорь, я.. Он не успевает ничего сказать, потому что отшатывается в сторону, а кулак Игоря явно больно для того прилетает в стену. Нет, с ним сейчас и правда бесполезно разговаривать, нужно бежать. Он ещё успеет, обязательно всё ему скажет, но жизнь была дороже. Здесь и сейчас Гром его просто убьёт, а Фёдор Иванович не должен их разнимать и даже видеть это всё... Ещё раз взглянув на парня, Петя бросается в сторону, чудом не задевая стоящий журнальный столик, и выскакивает прочь из зала. Пробегает мимо Прокопенко, даже не взглянув — просто не до этого было и мужчина явно это понимал — даже не берёт свою куртку, сразу кидается на дверь, дрожащими от нервов руками отпирая замок и выскакивая в мрачную парадную, где только-только стоял на коленях и плакал. Игорь этого не знал. Для Игоря он всё ещё был предателем, убийцей и наркоманом. Кулак Игоря прилетает в стену, сдирая костяшки об обои, отчего он шипит. Петя уворачивается, а после и вовсе выскальзывает из "лап зверя", рванув на выход. Игорь так быстро не реагирует, но бежит за ним, уже видя, как захлопывается дверь, а перед ней встает Фёдор Иванович, старающийся загородить собой проход. При беге Хазин его чуть ли не снёс, но вот Игоря пускать он не собирался. Да куда он пойдёт?! Пьяный, в дождь, за этим бедным гоняться! И ведь догонит, знает он его, дай Бог в живых оставит. — Игорь! Звучит грозный отцовский голос, пока он смотрит, как тот, не обращая внимания, натягивает ботинки. — Оставь его, вам поговорить нужно, а не морды бить!! Старается вразумить, хоть немного забить в голову мысль что так тоже можно, а не кулаками разбираться: — Кому лучше будет если ты его убьешь?! Уж не тебе точно! Но Игорь не слышит. Он поднимает взгляд исподлобья, сдвигая мужчину грубым рывком, выбегая в парадную. Некогда даже отвечать было. Плевать, пусть тот что угодно говорит, может Хазин ему бошку запудрил. Сейчас это абсолютно неважно. Так как Гром снял ботинки, у бежавшего впереди появляется небольшая фора и он искренне надеется, что её хватит, чтобы сбежать. Бегом бросается вниз по ступенькам, стараясь не оступиться в темноте и перепрыгивая последние, через меньше десятка секунд выбегая на улицу, открыв тяжёлую металлическую дверь нажатием кнопки и своим плечом. И минуты не проходит как Игорь следом выбегает во двор-колодец, сразу замечая как калитка медленно закрывается и все ещё скрипит. Значит недалеко убежал. Всю адекватность затмевала пелена злости и обиды. Убьёт, несомненно, а если не решится, то просто оставит присмерти, чтобы Хазин сам умер от этого. Вроде Игорь не носил с собой оружия..? Раньше не носил, а что случилось после предательства он не знал. Петя выскакивает из арки двора, резко сворачивая в сторону и пускаясь по улице, просто надеясь, что убежит, как многие разы до этого, когда пытались сбежать от преступников, бандюг и группировок вместе и всегда ведь получалось... Теперь всё иначе. Теперь — он убийца, его нужно обезвредить, посадить или убить. А за ним бежит Майор Гром. Стук калитки за спиной говорит о том, что Игорь уже близко, а он недооценил его, дав себе столько времени. Значит Фёдор Иванович не смог его остановить. Или просто не стал. В один момент Петя сворачивает в подворотню с дороги, чуть не подскользнувшись на мокром асфальте, резко оказывается за каким-то из домов. Просто дворы, много тропинок, узкие маленькие улочки, вариантов куда бежать много, но ему кажется, что бежать вообще некуда. Хазин сжимает зубы, пытаясь быстрее оценить обстановку и оглядеться сквозь дождь, всё ещё ливший и прижимающий к земле. Без куртки холодно, но об этом он точно в последнюю очередь думает. Рукавом кофты вытерев лицо от влаги, парень бежит дальше, сворачивая куда-то к гаражному кооперативу, протискиваясь между двух близко стоящих гаражей и побежав по длинной и широкой дороге внутри, окружённой гаражами с двух сторон. Гром же все эти дворы знал наизусть, знал, куда тот побежит в первую очередь, что уже отметало половину вариантов. Дворы, узкие улицы, гаражи. Часть так или иначе вела в тупик, часть вела в людные места, которые были на обзоре даже ночью. Тем более перед ним всё ещё мелькала спина Хазина. И даже когда тот бежит к гаражам, Игорь думает наперед, запрыгивает на деревянные палеты, приставленные к гаражу, а с них легко оказываясь на крыше, побежав уже там. Холод и дождь, кажется, выбивают алкоголь окончательно, позволяя вернуть хоть немного трезвости ума и контроль своих действий. Петю он не хотел отпускать из принципа, слишком хотел отомстить за всю боль, которую тот причинил, за эти чёртовы три года, которые жить было невыносимо. Он не сможет убить, не сможет обречь на какое-то долгое страдание, если что ему сломает, но просто избить хотелось, он не мог ничего с собой поделать. Сам виноват, головой нужно было думать. Ведь Игорь доверился ему, шёл, даже не подозревая, чего ему это стоит. Предательство просто так не прощают. Хазин слышит, что шаги по мокрому асфальту и лужам за спиной сменяются железным стуком, а значит Игорь как-то оказался на гаражах. Это опасно, он может спрыгнуть, а значит выбегать в широком выходе нельзя, точно целиться туда будет. Пока бежит всё-таки пытается докричаться до бывшего напарника, надеясь хоть немного добиться его успокоения и не умереть здесь. —.. Игорь, нужно поговорить!! Я знаю, что ты не хочешь, но у меня веские причины здесь появляться! Кричит громко, плевать он хотел на ночь и тишину, на то, что кого-то разбудит или напугает. Продолжает бежать, дорога подходит к концу. Нужна фора. Резко сворачивает в бок, оставляя Игоря на другой стороне, что пришлось бы оббегать или спрыгивать, а сам еле протискивается мимо двух близко стоящих гаражей, пачкая кофту и даже не обращая внимания, что пролез по какому-то мусору и банкам. Так он оказывается на другой улочке, быстро побежав куда угодно, потому что все эти места уже давным-давно забыл. Найти бы какую-то оживлённую, где Игоря если что оттащат... Гром даже не отвечает. С чего он должен верить предателю? Как вообще можно верить тому, кто тебя на наркотики обменял? Подставил ещё, так подло, надеясь, что Игоря убьют. И Гром бы рад уже был умереть тогда, а не мучаться от последствий этого предательства. Когда тот резко сворачивает, Игорь тормозит, резко подходя к краю и, лишь мельком осмотревшись, спрыгивает на бетонный блок, а с него уже на землю, помчавшись следом. Петя всё же был меньшей комплекции, поэтому через щель следом за ним Игорь протискивается с трудом, обдирая спину сквозь порванную футболку, в которой был, но на это даже не обращает внимание, бежит следом, резко выдыхая и ускоряясь. Нельзя медлить, нужно здесь и сейчас, пока не выбежали в более людное место. Это он и делает, догоняет, накидываясь со спины так, что опрокидывает того в землю лицом, а сам налегает сверху, тут же разворачивает его, садясь всем весом. Петя жмурится, закрываясь от него руками, чувствуя, как прилетает удар за ударом. Игорь бьёт без разбора. Больно, на руках явно останутся синяки, но это будет одной из меньших проблем сейчас, потому что выбраться из этого захвата он не мог, как бы не сучил ногами по мокрой земле, заставляя комья грязи лететь из под подошв. Игорь был слишком тяжёлый. —.. Да выслушай меня..!! Кричит, резко ударяя его локтём куда-то под дых, сжимая зубы, хотя не хотел драться, но и умирать сейчас ему вообще не хотелось. Он так и не сказал Игорю, что любит его, а в таких условиях не мог. Или мог..? Всё равно тот ничего не поймёт... Было больно, а другого шанса могло уже и не быть. —.. Игорь, я люблю тебя, слышишь..?! Но вместо ответа вновь прилетает по лицу, кулаком, сдирая кожу, пока Петя хватается за его руки, пытаясь сдержать удары. В висках пульсирует, в ушах начинает звенеть. Он вновь пытается ударить его, лишь бы прекратить эту боль. Удар Игорь пропускает, морщась и на момент давая слабину, позволяя тому попытаться схватить свои руки. Если он и потерял самообладание, когда увидел его сегодня, но точно не настолько, чтобы продолжать бить когда ему говорят такие отвратительные слова, тем более хватают за руки окончательно. — Какая же ты тварь, Хазин. Смех, сдавленный и истерический. Издевается что ли? Любит? Да этот подонок только себя любит, свою жалкую жизнь, комфортом которой так дорожил. — Не любишь ты меня. Любил бы, не предал бы, не бросил бы там, не уехал!! Каждое слово как плевок яда, он цедит все громче и громче, пока не переходит на крик, всё же выдирая руки из его хватки и ещё раз с силой ударяя по лицу, а коленом, приподнявшись, давит куда-то под рёбра. — Да ты меня не слушаешь.! Петя возмущается, хотя у него и права такого не было. Вновь ловит удары, пытается хоть как-то отбиваться, но силы с каждым раз всё больше и больше пропадают, а сознание мутнится. Всего через несколько минут, а может и меньше, — он уже не осознавал время — в ушах уже звенит, а перед глазами остаётся просто замыленная болью картинка. Руки уже не отбивают удары, только беспомощно то скребут по земле, то цепляются за одежду Игоря или пытаются хвататься за его руки, но сил на то, чтобы помешать ему уже нет. Больно. Очень больно... Голова несдержанно и бессильно мотается из стороны в сторону от ударов, как у фигурок-болванчиков в машине, а он хватает ртом жалкие вздохи, потому что из носа течёт кровь и дышать уже не получается. —.. П-подожди..! Уже не просит, хрипит губами, что полностью были в крови, находясь в полу-отключке, жалко просит любимого человека пощадить его, потому что в голове, помимо боли мелькают только мысли о своей же смерти и о том, что Игорь не верил его словам. А удары продолжают сыпаться. —.. Игорь.. Пожалуйста.. Еле слышно шевелит губами. Ему больно, ноги уже не сучат, а беспорядочно дёргаются, как и руки. Он закашливается из-за того, что давится кровью, пытается вздохнуть, откидывает голову в хрипе и кашле, но Игорь только продолжает бить, кажется, абсолютно чётко уверенный в том, что всё это решил закончить. Игорь не слушал, правда, но это было вполне осознанно. Больно было, да, где-то в глубине души он правда хотел нормально поговорить, проглотить всё, из-за чего страдал три года, пережить это, может даже простить Петю. Ведь как иначе то.. Он ведь, тоже любил, только сейчас был уверен, что не так, как парень, что в своём положении скорее оправдывался, чтобы его не били. А Игорь искренне любил, дорожил этим человеком, так, что доверял как себе, открывался как никому другому. Только Петя уже не сопротивляется, только сипит тихо. От вкуса и сглатываний собственной крови его тошнит, тело ломит от ударов, он пытается схватить ртом воздух, но только давится, пока боль застилает всё и организм, просто не выдерживая, как по щелчку, отключается. Обмякают ноги, руки безвольно падают на землю, уже даже не хватаясь, а попытки вздохнуть или что-то сказать прекращаются. Лицо разбито в мясо, он уже без сознания, но бьющий, кажется, замечает это далеко не сразу. А Игорь... Игорь бы простил, честно, но не сейчас. Не сейчас, когда кулаки со стёртыми костяшками месят лицо под собой и всё остальное до живота, не сейчас, когда в крови алкоголь и адреналин, а в голове туман и обида. Туман. Туман, сгустившийся так сильно, что он не заметил, когда Петя отрубился, захлёбываясь в своей же крови. Следующий удар не прилетает, Гром рвано выдыхает, наверное даже не дышав эти мгновения. Руки с силой упираются в холодную мокрую землю. Взгляд, прояснившийся отчасти, смотрит на разбитое лицо перед собой, освещенное лишь тусклым светом фонаря в стороне. И стоило оно того? То и дело он осматривает давно знакомые черты, искажённые гримасой боли и кучей крови, в которой тот был. Синяки начали проявляться, несколько частей припухло, а кровь, кажется, залила просто всё, включая руки Игоря, его же лицо, асфальт, стекая туда до сих пор. С тихим вздохом, Игорь, пытаясь прийти в себя, голову ему отворачивает в сторону. Кажется действие машинальное, ведь он не собирался убивать, а значит нужно не дать ему задохнуться. Не собирался убивать. Под ним тело, нет дыхания, нет действий, глаза почти полностью прикрыты и закатаны. Убил.

***

Ужасное осознание бьёт по вискам прежде, чем туда лезут более обоснованные мысли, но он тут же старается похлопать его по щекам, тормошит за плечи. — Петя!! Громкий шёпот, достаточно громкий, чтобы парень под ним, будь он не в отключке услышал, но головой уже не понимает, что вообще не так. Тот не двигается, лежит на холодной земле в собственной крови. — Петь.. Уже тише бормочет он, будто бредит, пока дыхание медленно, но верно начинает учащаться, а сердце, бившееся до этого и так быстро от драки, забилось хаотично и сильно, так, что кровь в ушах звенела. Теперь взгляд смотрит уже испугано, из головы вылетает всё, что было изучено ещё в академии, как нужно было спасать людей. А он угробил, своими же руками, что сейчас, в чужой крови, находясь в воздухе, пока Игорь в панике отстраняется, дрожат крупной дрожью, что передается и на тело. Не приходит даже такой банальной вещи, как проверка пульса, потому что в голове окончательно что-то ломается. Игорь начинает задыхаться от собственных вздохов, вновь приняв попытку растормошить, но настолько слабую, потому что рук не чувствовал, что выглядело это даже нелепо. Ладони, липкие от чужой крови, заледенели, как и тело, пробившее озноб. Его натурально трясло, он перестал соображать, пока свалился в сторону на ледяной асфальт, придавленный дождём и рвано дышал, бормоча уже в натуральном бреду, что не хотел этого. Руки не сразу достают свой телефон, тут же роняя, но поднимая, стараясь включить. Пальцы пачкают мокрый от дождя экран кровью, кнопки не реагируют, по нолям. Не хватит даже на один звонок. Взгляд вновь бросает на парня рядом, стараясь найти уже его телефон, выуживая из кармана штанов. Код. Какой код?! Попытка, вторая, он забыл. В панике за чужую жизнь забыл, как когда-то любимый человек говорил ему свой пароль, уверив, что абсолютно доверяет. А сейчас, спустя три года, он держит этот телефон снова, только сейчас нет Пети за спиной, протянувшего руки через плечи, чтобы перед лицом Грома ввести эти шесть цифр. Петя теперь лежит рядом, бездыханный по вине самого Игоря. Почему не выслушал? Правда так не верил, или просто не хотел верить? Правда тот врал, или приехал специально ради этого? Недели теперь он уже никогда не узнает это? Он не мог позволить ему тут сдохнуть. Медики же должны что-то сделать, хоть как-то. Может.. Может есть шанс? Код. В голову всё таки ударяет эта знакомая комбинация. Он помнил. Помнил пароль, потому что хотел запомнить, потому что это было важно. Судорожно, по мокрому сенсору вводит чёртовы цифры, набирает скорую и звонит. Тараторит без разбора, адрес, произошедшее. Теперь уже легчон не один. Его не оставили, как Петю. Ему диктуют. Говорят, как действовать, пока они едут. Пульс. Да, его же нужно проверить было сразу, может вспомнил бы что делать. И рука, всё ещё дрожащая, тянется к шее. Секунда, вторая в полной тишине, импульс. Слабый, но за ним ещё один, а за ним ещё. В трубке напоминают, что нужно отвечать. — Да.. есть пульс... Не своим голосом отвечает, охрипшим, сквозь всхлипы, до ужаса жалким голосом. Его просят оставаться на линии, спрашивая какие-то вопросы, но Игорь почти не отвечал, только "да" или "нет". Но невозможность отвести взгляд от тела любимого человека, который лежал, изгибаяясь до этого от боли, в своей крови, моля Игоря о том, чтобы он дал ему сказать хоть слово, не позволяет оставаться в адекватном состоянии. Телефон в конце-концов выпадает из ладони на асфальт, где слышится громкое "ало", но он уже и не думает о нём. Взгляд устремлен на тело рядом. Тело, что было измученно до такого состояния, что даже подумать было нельзя, что этим кончится. И даже нащупав пульс, Грома не отпускала паника. Он ложится рядом, не в силах успокоить приступ ужаса, виском упирается в ледяную землю. Ладонь, вся в крови, тянется неосознанно к Хазину, беря его руку в свою, лишь бы ощущать пульс, каждый импульс которого мог стать последним. Лишь бы не стих... — Петя, прости.. Одними губами шепчет, потупив пустой взгляд в лицо перед собой. Мысли не отпускают, он вновь скатывается в рыдания, не в силах не думать. Вот твоё наказание, Игорь, за то, что головой не думаешь, за то, что силой решаешь, за то, что простить не можешь, за то, что поступаешь так низко с близким человеком. Чем ты лучше то, тварь трусливая? Поговорить не смог, избил почти до смерти. Через пару минут слышится сирена, громкая, но Игорь почти не слышал, лежал, боялся взгляд отвести. А вдруг грудь Хазина больше не подымется на этот жалкий сантиметр, доказывая его жизнь? Кажется он и сам в этот момент отключается, а может просто не помнит, что было. Помнит только медиков, кричавших, но лиц не помнит, а потом.. Скорая, он в углу, холодно, очень холодно, а руки Пети больше нет в своей. Ему суют что-то.. Что это было? Но дышать стало чуть легче, он больше не задыхался. Потом ещё холоднее, видимо улица перед больницей. А потом? А потом он сидит на скамейке, где его оставили ребята со скорой, под надзором женщины за стойкой регистрации. Та, кажется, что-то спросить хотела, но Гром не отвечал, а та и не стала настаивать, лишь изредка поглядывала, воды принесла потом с таблетками, помогла даже выпить, потому что руки у Игоря все ещё бешено тряслись. Сколько вообще прошло? Часы твердили замыленному взгляду, что уже утро, ранее правда, но всё же. Он лежит на скамейке, укрывшись халатом, который ему дали, но холод так и не проходит. Тремор вот ушел, да, а холод нет, он в самом сердце был, ледяным шипом, воткнутым в самый центр, чтобы обжигать холодом изнутри. Его тормошат, дают бумаги, говорят подписать. Поясняют что это, а он даже не слушает, только чиркает роспись, укладываясь вновь и так уже отключившись. Просыпается он медленно, с трудом и больной головой, когда на часовая стрелка на циферблате стоит ровно на девять. Мысли собирает как труху, развалившуюся по всей голове и не дающую себя слепить воедино. Но всё же, он понимает где он, что было, что это "было" ещё происходит, не закончившись. На стойку, к которой подходит, почти облокачивается, будто живой труп. Хочет что-то спросить, да только голос выходит не свой, хриплый, будто его нет. Горло першит, он прокашливается, старается вновь сказать что хотел женщине, что обратила на него внимания: — Можно к Хазину?.. Слабо спрашивает он, смотря на неё как псина побитая, хотя били этой ночью совсем не его. Та просит вторую девушку за стойкой подменить, а сама ведет Игоря почти под руку к лифту, где они уже поднимаются и подходят к нужной палате. Краткая инструкция базовых правил, а дальше его заводят, оставляя со словами "жить будет". Мешком он падает на стул рядом с койкой, смотря на парня, подключенного к аппаратам и капельнице, на лице и вовсе у него была кислородная маска. Сотрясение, множественные ушибы, потеря крови — то, что Игорь запомнил из слов женщины, а так было ещё куча всего. Заслужил ли он этого наказания? Ещё ночью Игорь думал что да, когда бил, не слушал что тот говорил, а сейчас в голове был четкий ответ "нет". — Прости.. Ты этого не заслужил... Шепчет он, хоть и знает, что тот не слышит. Стыдно, отвратительно, настолько было плохо, что ком, стоящий в больном горле, отдавался тошнотой от своих же эмоций и чувств на эту тему. —.. Я ведь тебя тоже люблю... Озвучивает с трудом, уже вставая и уходя. Не мог смотреть, не мог тут находиться. Не мог понять, что делать. Почему сам не умер тогда? Чтобы сейчас чуть не убить в ответ? Для чего это было нужно? Ответа он не знал, как и не знал что теперь делать, выходя из больницы, даже сам не зная, куда идет. Домой, где будет линчевать себя ещё явно долго, закинув отрубившийся телефон куда подальше.

***

Больно. Не как тогда, кровь не мешает дышать, он не захлёбывается и не хрипит, его не тошнит от солёного вкуса, на рёбра не давит чужое колено, а по лицу не прилетают раз за разом чужие кулаки. Не так больно, больно по другому — во всём теле, особенно в местах избиения. Всё ноет, саднит, просто тупо болит, пока Хазин пытается хотя-бы открыть заплывшие глаза и понять, где он находится. Но кислородная маска, крепко прижатая к лицу, подаваемый ей воздух, перебинтованные и обработанные раны по всему телу говорили о том, что он не умер. Игорь почему-то его не добил. Он стонет то ли от боли, то ли от потери в пространстве, потому что не может открыть глаза, то ли от отчаяния осознания того, что всё ещё жив. Пальцы беспомощно скребут по мягкой ткани, он вертит головой из стороны в сторону, пытаясь прогнать противный звон в ушах, почти хнычет по-детски, чувствуя столько боли физически и ком в груди, но сделать ничего не может. Это больница. Где Игорь..? С ним же всё в порядке..? Теперь должно быть да. Он отомстил Пете, вынес свою злость, а значит всё должно быть хорошо и он хотя-бы его выслушает, да...? Не простит, но.. Послушает. Не станет же бить второй раз..? Или добивать... На стоны и мычание, кажется, прибегает медсестра, добавляет что-то в капельницу, иглу которой Петя из-за боли в теле даже не заметил и он вновь отключается, даже не зная, сколько прошло времени. Ещё несколько раз он просыпался в этот день, мычал и пытался что-то сделать, но даже звать кого-то не мог. Только к обеду следующего дня смог прийти в себя хоть немного. До такого состояния, чтобы послушать, что говорит медсестра. Уже второй день здесь, всё хорошо, привёз какой-то парень. Игорь. Точно Игорь, больше было некому. На словах о его спутнике замычал, как бы прося сказать, что с ним, но медсестра замялась и промолчала. Так прошёл второй день, а за ним и третий, и четвёртый, в бреду, боли и мычаниях, с постепенным улучшением самочувствия. Только на пятый день он смог прийти в себя до такого состояния, что ему не нужна была кислородная маска, чтобы дышать. Смог говорить что-то, хотя-бы слышать. Всё таки, работа в полиции дала о себе знать, раны заживали довольно быстро, он умел быстро оклематься. Уже тогда спросил про Игоря и узнал, что тот находится в этой же больнице, этажом выше, то ли из-за нервного срыва, то ли из-за чего-то ещё. Почти десять минут, как мог, умолял медсестру пустить к нему и та, всё таки, согласилась. Дверь в палату Грома открывает еле-еле, а медсестра, которая довела его до сюда, уходит. Тяжело Хазин оказывается внутри, прикрывая дверь за собой и только тогда поднимая взгляд. Не знал, как Игорь, но сам был побитый в край: лучше, чем в первые дни, конечно, но ещё не идеально, да и двигался с трудом из-за сотрясения. Руки и шея перебинтованы, голова тоже, причём почти вся, включая и лицо. Один глаз уже почти прошёл и он мог им видеть, но другой был замотан основательно, с обработкой и дополнительной повязкой сверху, видимо, именно по его стороне приходились удары. Стоит он неуверенно, опираясь на стену, но вот смотрит ещё как твёрдо, решив, что не поговорив — пусть и с трудом из-за того, что губы тоже были перевязаны — он точно не уйдёт. Теперь, после всего, что натворил, только так и никак иначе. И как Гром оказался в палате вообще? Петя предпочёл бы этого и не знать, наверное. До дома он тогда всё же дополз. Телефон полетел на кухонный стол, а одежда, будучи всё ещё влажной, упала на бортик ванной. Не хотелось ничего, всё время из головы не выходил Хазин, мелькавший в сознании, свой же страх, тот факт, что поступил ещё хуже, чем парень, потому что почти убил своими же руками, а не через кого-то. Уже под горячим душем он хоть немного собрал мысли в кучу, но только дальше это никакой роли не играло. В ход пошел коньяк со снотворным. И это было обдуманное действие, сдохнуть он не пытался, скорее даже к сожалению, но вот отомстить себе хотел. Пару рюмок до краев и несколько таблеток. Потому что понимал, что если сейчас не отрубится, то вот тогда уже начнутся проблемы у самого себя. Такая смесь помогает лишь на несколько часов, да и без того тяжелым сном, добивая нервную систему. Пробуждение к вечеру тоже вышло не сладким. Некий кэшбэк за употребление спиртного с таблетками. И это только пол беды, учитывая что здоровье подкосилось ещё в ту дождливую ночь, отдаваясь ознобом и больным горлом. Уже тогда были серьёзные сомнения насчёт правильности решения не убивать себя. А кому хуже сделает? Хазину, который его теперь сам слушать не станет, если вообще сможет нормально жить, когда очнётся? Если только Фёдор Иванович расстроится, но ему, считай, тоже страдания облегчит. Состояние добивало до последнего, пока встать не заставляет собственный ком в горле, из-за которого до туалета он буквально ползёт, ведь встать из-за потери равновесия не мог. Недолго, но плохо так желудок выворачивал, сумев потом лишь выпить пару глотков воды прямо из под крана ванной, свалившись где-то там же на пол, уже до утра. Да и утром сам не проснулся, но его кто-то заставил, активно тормоша за плечо и зовя по имени. Ещё минут десять понять не мог кто это, а взгляд как на зло не прояснялся. Тело вовсе ватным было. Плохо и холодно. Пете наверное сейчас тоже плохо.. "Нет, ему хуже," — единственное что мелькает в голове, пока он вновь не отрубился, а разбудить его уже не удавалось. В следующий раз проснулся он уже не дома, а в больнице, как понял после быстрого осмотра. Даже сам задался вопросом о том, почему он здесь. В руке капельница, больше ничего и не было в целом. Несколько коек в палате, но все пустые. Сообразить что к чему тут помогла медсестра, сказавшая что его привезли на скорой, а оформить попросил некий Фёдор Прокопенко, почти всю больницу на уши поставив. Понятно... На вопрос о самостоятельной выписке ему ответили отказом, но возмущаться сил не было. На следующий день ему разрешили хотя бы по больнице передвигаться, но таблетками какими-то пичкали, потом уже понял какими, когда сказали в каком он отделении. Да, приятного мало. Но хуже было явно тогда, когда он спустился на этаж ниже этим вечером. Палата Пети. Тот так и лежал, а Игорь смотрел сквозь окно в двери палаты, в самом углу. Лишь бы парень, очнувшись, не узнал, что он теперь тоже здесь, и тоже от своих же рук. Больше он туда не спускался, боялся что если парень очнётся то обязательно что-то должно будет произойти. Лежал в палате, на койке, особо никуда не уходя, терзая себя всё теми же мыслями. Считал, что сейчас уже правда бессмысленно разговаривать, что Игорь сам не достоин какого-то прощения. Подумать только, чуть не убил его.. И мог бы убить, одумайся хоть минутой позже. Так и провёл он здесь свои дни. И вот сейчас на то, что в палату кто-то заходит он даже внимания не обращает. Ну медсестра, наверное, как обычно, таблетки принесла или что-то ещё. Только потом, когда никто не подходит и ничего не говорит, Гром окончательно понимает что оборачиваться просто напросто нельзя. Тело будто током прошибает, а он замирает, боясь даже дышать слишком громко. Зачем он пришёл? Зачем ему вообще рассказали что Игорь здесь?.. Парень так и остаётся повернутым к окну, лёжа на боку, но тело заметно напряглось, будто затаившись. Да и Петя стоял, замерев и боясь двигаться точно также. Игорь.. Это он ведь, лежит на кровати, спиной к двери, даже не поворачивается. Петя может смотреть на него даже пока его не бьют... Дыхание вроде размеренное.. Спит что-ли..? Если у него правда был нервный срыв, как сказали, то да, лучше, наверное, отсыпаться.. Хазин порывается уйти, чтобы не мешать и не будить его, но всё таки делает пару шагов, глядя на тело лежащего. Ну.. Он не перемотанный, значит всё хорошо. Теперь смогут поговорить, может..? К чему-то придут, что-то решат... —.. Игорь.. Шёпот срывается с губ, приглушённый бинтами, скрывающими большую часть лица, а он сам же себя корит, что не сдержал эти чувства, так как будить его не хотелось. Тихо вздыхает, медленно и тяжело опускаясь на пол рядом с кроватью так, чтобы сидеть и опираться спиной на её бортик, опуская взгляд куда-то в пол. Игорь проснётся и он ещё раз попытается поговорить с ним. Не будет же избивать снова..? Может, согласится хотя бы выслушать. А если нет, то Петя попробует опять, и опять, пока хотя бы не объяснится, а потом сделает всё, чтобы заслужить прощение. Не для того он бросил наркотики и приехал в Санкт-Петербург, чтобы сейчас уехать ни с чём. Игорю от этого становится только хуже. Он ведь не уходит, зовёт по имени, а после и вовсе, если верить слуху, садится где-то у кровати. И вот зачем... Казалось бы, закончили, остались если и не квитами, то явно не друзьями, тогда зачем он пришел сейчас? — Почему ты пришёл? Слышится тихий вопрос, но обернуться силы воли не хватает. Видел он его уже в бинтах, второй раз смотреть на то что сам же натворил не хотелось. — Хочешь услышать моё мнение? Мне жаль, да, я не хотел доводить до такого, но думал что так будет честно. Всё, больше нечего тут размусоливать. Возможно ответ звучит грубо, но сам Игорь говорит настолько зажато и тихо, будто просто боялся сейчас правда выходить на откровения. Извиняться в слезах что был не прав, что любит его, что стыдно из-за того, что не дал ему сразу объясниться. —.. Всё честно. Теперь мы можем поговорить? Петя соглашается с Игорем сразу, слегка приподнимает голову, глядя на него. Из-за бинтов голос звучит приглушённо, он сжимает в край разбитые губы, но видит только спину Игоря, а не его лицо, которое сейчас так хотелось. Он ведь... Он так соскучился, он столько прожил без него. А честно ли? Может быть, но поступать так Игорю никто права не давал в ответ. Неправильно он сделал, Петя не заслуживал такой мести даже если и предал, поступил так подло три года назад. Сам Хазин переворачивается, оставаясь сидеть боком, чтобы одну руку протянуть и медленно положить ему на спину. Осторожно и аккуратно, даже робко почти, но просто пытался хоть немного к нему подобраться. Второй раз ведь не изобьёт. От касания к спине плечи заметно напрягаются, после и вовсе слегка дрожат. —.. Я хочу много рассказать.. Я ведь для этого приехал, я чист, я... Не наркоман больше. Парень специально приехал... А ещё он чист. Почему такого расклада не могло быть тогда? Чтобы не было всех этих проблем. Не видя никакой реакции, сидящий у кровати заметно тускнеет. Слишком рано пришёл? Может, не хотел с ним разговаривать даже теперь, даже когда всё это произошло..? Ну всё честно же.. Теперь можно? Игорь считает иначе. На несколько минут вновь воцаряется тишина, пока тихо не выдавливает жалобное: —.. Игорь, пожалуйста... — Без обид, но я эти объяснения хотел услышать ещё три года назад, а ты сбежал тогда. О чём нам сейчас разговаривать? Ты правда веришь, что мы можем друг друга простить и принять? Игорь себя тоже виноватым считал. Во многом. Что сейчас, что тогда, ведь будь он бдительнее, может всё бы и обошлось. А может, если бы он сразу поговорил о зависимости друга, можно было бы вовсе избежать всех проблем. Только он молчал, не говорил вообще на эту тему, потому что не хотел. И всё же Петя правда даже сейчас, в своём состоянии, пришёл поговорить, просит.. Рвано вздыхая, он всё же оборачивается, чтобы сесть на койке и свесить с неё ноги, опуская взгляд на парня рядом, молча хлопая по кровати рукой, чтобы тот сел рядом и они все же поговорили. К чёрту всё. — Я верю в то, что люблю тебя. Большего мне может и хочется, но не положено.. Наблюдавший за движениями Петя говорит об ответе, о взаимности, пока с кряхтением пересаживается к Игорю на кровать, с трудом вставая с пола, но даже взгляда от парня не отводя. Произносит фразу он совершенно не стыдясь и не смущаясь, так открыто признаваясь в своих чувствах. —.. А ты почти не изменился.. Только побриться надо..) Хрипло усмехается, садясь и опираясь на кровать обеими руками, даже взгляд опуская вниз. Про бритьё много раз говорил ещё три года назад, когда они были напарниками. Конечно, не то чтобы они целовались, но Петя постоянно отпускал своему напарнику шутки о том, что его "борода и усы колются", что он "совсем, как дед", что "целовать его неудобно" и тому подобное... Вот и сейчас себе не изменяет, даже после всего этого. Нужно было рассказать всё, как было, как рассказал Фёдору Ивановичу и тогда всё будет хорошо. На губах Игоря хочешь не хочешь, а всё равно появляется лёгкая улыбка, но взгляд он отводит, больно было смотреть на него всего перемотанного. — Так вроде и не десять лет прошло, с чего бы мне меняться.. Вздыхает, машинально протянув руку к отросшей щетине. Побриться бы правда не помешало, а ещё лучше помыться или поесть, только дома, а не в больнице. — Ты то тоже шибко не поменялся, всё шутишь. Но с наркотиками ты молодец, конечно, давно пора было... И правда, вновь отпускает шутки про бороду, которые за время работы вместе давно приелись и стали частью чего-то неотъемлемого. — Я тебя тоже люблю, Петь.. Под конец монолога всё же выдыхает, отвечая на сказанное первым делом. Ну не врал ведь, да и не скрывал, чего сейчас уже скрывать что-то друг от друга. Сидят, вроде как квиты, раз всё так выходит. — Значит, я могу, наконец-то, всё тебе рассказать, извиниться и попробовать заслужить прощение?..) Легко улыбается от того, что всё, наконец-то, выглядит не так плохо. Они разговаривают, не бьют друг другу морды, не игнорируют, не кричат — просто спокойно ведут беседу, а значит, всё точно уже неплохо. Взгляд единственного более-менее здорового глаза переводит на парня, сидящего рядом. Любит.. Тоже любит, даже спустя весь этот ужас всё ещё не разлюбил, а значит у них есть варианты, как всё вернуть и на этот раз сделать хорошо. Чёртовы наркотики. Это ведь всё из-за них. А он так любил Игоря, просто не мог без него больше жить... И надеялся, что без него больше не надо будет. — У нас ещё, вроде как, время есть пока мы в больнице, я весь внимание..) А простить он его и так простит, куда денется, тоже ведь не зря столько времени прошло, как-то да смирился, обдумал это всё. Да, Хазин поступил неправильно, ужасно, а ещё и так грязно, из-за наркотиков, в добавок ко всему надавив на старые раны. Но ведь сейчас он чист, приехал только ради этого, говорит что любит. Надо быть взрослыми людьми в конце то концов, поговорят сейчас, он расскажет как жил, Игорь тоже поделится, что тяжело было, что скучал ужасно. А потом всё будет хорошо, в это он уже точно верил.