на острие

Не столь часто подобное чувство охватывало его с макушки до кончиков пальцев столь полно и безгранично, но прямо сейчас Александр Горчаков испытывал глухую ненависть ко всем, включая (в первую очередь) себя. Быть может, он слишком привык, что при должном усердии любое дело и знание даётся ему легко, с первых попыток — но сейчас он действительно дрожал от бессильной ярости. Как только тусклое апрельское солнце подсушило землю, профессор Вальвиль, назначенный учителем фехтования, стал выводить учеников — а в зале им было недостаточно просторно — в лицейский сад два раза в неделю. Горчаков был убеждён, главное оружие дипломата — его язык, однако на мир надейся, а шпагу готовь, так что он рассчитывал сразу взять первенство и в этом мастерстве… зря. Сегодня учитель поставил его в пару с Вольховским, несомненным достоинством которого было то, что он не насмешничал: спокойно дожидался, пока Горчаков, подставивший его шпаге очередную свою уязвимость, не кивнёт, признавая поражение, и продолжал бой. И всё же невозмутимость, с которой Вольховский одерживал над ним верх, выводила из себя. И ведь в чём дух держится? Вольховский — щуплый, болезненный, с неяркими глазами, но раз за разом, почти без одышки, парировал любые выпады. Конечно, Горчаков знал и про закаливание холодным воздухом и водой, и про сон на голых досках — Суворочкой главного их скромника прозвали не просто так, — и он сам бы мог так, но… Вот рядом, словно совсем не скользя по впитавшей лёгкий туман траве, усердствовал с выпадами Броглио, Маркиз: никаких оборонительных поз, только яростное нападение… Тот самый Броглио, что в классе спал или шумел на заднем ряду, нашёл своему темпераменту применение. Впрочем, назначенный ему в противники Пущин едва ли уступал. Пущин… столь быстро, за одну зиму вытянулся в рост — приходилось едва ли не запрокидывать голову при разговоре, — что прозвище его среди лицейских, Большой Жанно, Иван Великий, было самым точным. И казалось, к своему росту Жанно привык совсем легко, как привыкают к переменам в рационе. Горчаков, который, бывало, ночами скрючивался на своей узкой монастырской кровати, оттого что в нём вдруг появилось так много нового: радостного, страшного, стыдного — не мог понять, как изменения принимают настолько непринуждённо. А весь Пущин, высокий, разрумянившийся и статный, был лёгок, свободен и звонок, как поименовавшая его колокольня. Бум! Колокола Знаменской церкви все разом затрезвонили в горчаковской голове. Стоило засмотреться на Пущина, как Суворочка едва не уколол шею, и лишь в последний момент Горчаков уклонился, и… И распластался на земле. Нет, не столько больно, сколько досадно, и, кажется, кто-то рядом насмешливо фыркнул… — Извини, Александр. — Вольховский, едва заметно хмурясь, склонился над ним, протягивая руку. Горчаков потряс головой, прогоняя звон. — Что, Франт, запонки выбирать легче, чем сражаться? — А это Броглио, напыщенный донельзя. — Кто бы говорил, Маркиз! Не ты ли вечерами начищаешь свой орден до блеска? — Пущин возник в доступном зрению Горчакова квадрате неба и тоже протянул руку: — Ты как, цел? Пришлось, опираясь на ладони, обретать равновесие и подниматься самому: по правилам надо было принять руку Вольховского — а хотелось не его. — Что-о-о ты сказал? — взревел Броглио, быстро наливаясь краской. Но слышно его было, будто через толщу воды: в несмолкаемом колокольном звоне Горчаков всё ещё снизу и всё ещё вверх смотрел на расплывшегося в слишком довольной улыбке Жанно. Но тут напряжённый Вольховский тихо сказал: — Учитель идёт. И все четверо, точно шары в бильярде, оттолкнувшись друг от друга, оказались на своих местах. Но звон не утих, и Суворочку Горчакову так ни разу задеть и не удалось. У самого входа в лицейский флигель его нагнал Пущин. — Франт! — окликнул он, ничуть не запыхавшись. — Ты меня извини, но стойка у тебя совсем никудышная, не знаю, почему Вальвиль тебе её не правит. Давай покажу как надо? Горчаков, такой тяжёлый и пустой одновременно, поглядел на него, почти не видя, и, сглотнув никак не проходящий ком досады, кивнул: — Давай. — Отлично! — Пущин хлопнул его по плечу. — Тогда сегодня в зале в девять! Горчаков снова кивнул, но Пущин уже не увидел, рванув вперёд по ступенькам.

***

Они не делали ничего запрещённого уставом или преподавателями: профессор Вальвиль позволил им взять шпаги для вечерней тренировки, директор Малиновский разрешил заниматься в большом зале. Но сердце отчего-то колотилось громче набата. Свечей они зажгли всего ничего, и сумерки за окном постепенно, точно из небрежно опрокинутой чернильницы, потихоньку проливались в зал. Пущин, заложив левую руку за спину, напряжённый, как струна, застыл в оборонительной позиции. В рубахе без мундира, растрепав за день уложенные волосы. Но даже длинные тени на лице не делали его серьёзнее. — Нападай! Он напал: с левого бока изобразил финт, но Пущин легко разгадал и парировал его манёвр; ещё секунда, и шпага затупленным остриём упёрлась Горчакову в бедро. Он сжал губы, чтобы не выпустить разочарованный выдох. — Тебя слишком легко прочитать. — Пущин подошёл, слегка виновато улыбаясь. — Попробуй думать не так открыто. Горчаков, не откликнувшись, упрямо стал ангард. — Подожди, дай поправлю. Едва задев его плечо, Пущин зашёл ему за спину — и выдохнул обжигающе, прямо в затылок. А потом тесно-тесно прижался к спине всем телом. На малое мгновение, которое едва хватило бы, чтобы моргнуть, Горчаков застыл в оцепенении. И лишь чудом не рухнул в чужие руки, когда колени вмиг ослабевших ног чуть не подкосились. Вероятно, так ощущался прошедший через тело удар молнии — он сгорал и одновременно внутренне дрожал, как от нестерпимого холода. — Смотри, — Пущин тихо заговорил, склонившись к уху, щекоча его горячим воздухом, — тебе нужно встать устойчивей, чуть шире. Ладони коснулись бёдер, и, послушно плавясь под прикосновениями, Горчаков раздвинул ноги шире, нащупывая ступнями равновесие. — Ага, а теперь шпага. — Ладонью левой руки, заведённой за спину, он чувствовал, как чуть левее и выше бьётся сердце, почти в унисон с его собственным. Его правую руку Пущин обхватил за запястье, поверх рубашки, но кожу всё равно ожгло. — Нужно всегда учитывать своего противника. Я тебя выше, поэтому тебе надо нападать снизу. — Пущин надавил на руку, и всё так же послушно Горчаков опустил её. Затем крупная ладонь накрыла его, сжимающую рукоять шпаги, и совсем немного её развернула. — Вот, — проговорил Пущин, едва не задевая ухо такими тёплыми, должно быть, губами, — теперь хорошо. Горчаков знал: стоит ему повернуть голову — лишь чуть, словно желая задать вопрос глаза в глаза, и он уткнётся своими пересохшими губами в чужие. И никто-никто в свечном полумраке этого не увидит. Оставаясь недвижным, распаляемый дыханием Пущина, внутри себя он колебался, как пламя, укрощённое подсвечником, на сквозняке. — Спасибо, — хрипло прошептал Горчаков, не разворачиваясь, и Пущин отстранился. — А сейчас нападай. — Медленно, словно нехотя, он прошёл на позицию и, заложив левую руку за спину, поднял шпагу. — И не показывай мне, что ты думаешь! О, Горчаков очень постарается. Когда спустя полчаса его шпага наконец коснётся открытой и раскрасневшейся от жара шеи — честно коснётся, он бы почувствовал, если бы противник хоть на секунду поддался, — Пущин, не отстраняясь, расплывётся в настолько широкой улыбке, будто успех друга ему приятней, чем тому самому. И когда в выпускной год Горчаков среди лучших фехтовальщиков получит высшую оценку, он будет благодарить учителя, зная, что, стоит ему захлопнуть веки, перед глазами окажется блеск металла у беззащитной шеи, а на плечи лягут крупные тяжёлые ладони.