Вальхалла, мой паладин

В пещере, что зияла раной в самом сердце Бездны, воздух дрожит от первородного ужаса. Демогоргон возвышается над двумя смертными, что посмели вторгнуться в его логово, и рёв его пасти сотрясает самые основы мироздания. Руки его извиваются, словно ожившие кошмары, а мышцы, налитые безумной яростью и древней злобой, сулят забвение столь полное, что даже боги не вспомнят имён дерзнувших. И всё же они стоят. Сэр Майкл, облачённый в сверкающую сталь, на которой алым огнём горят выгравированные сердца – символ его нерушимой клятвы и любви, столь же крепкой, как вера его. Щит его, иззубренный и опалённый дыханием хаоса, поднят, а клинок, пылающий священным светом, чертит в спёртом воздухе знамения защиты. Плечом к плечу с ним – Уильям, чья фигура укрыта многослойными одеждами. Массивный фиолетовый капюшон, усеянный золотыми пятиконечными звёздами, почти скрывает его лицо, оставляя видимой лишь сосредоточенную линию подбородка. В руке его покоится тёмный витой посох, в навершии которого пульсирует сияние, готовое сорваться по первому слову заклинания. Битва длится, кажется, целую вечность, спрессованную в мгновения. Уильям воздевает посох, с губ его срывается древнее наречие, рождающее стену ослепительного света, что на миг ослепляет чудовище. Майкл, не теряя ни секунды, бросается вперёд, вонзая клинок прямо в пасть, и чудовище оглашается воплем боли, от которого кровь стынет в жилах. Так они и сражаются: слово и сталь, вера и тайное знание, сплетённые в смертоносном танце, что ведёт их к единственно возможному финалу. Но Демогоргон, раненый и оттого ещё более свирепый, в исступлении обрушивает на них всю свою мощь. Он изрыгает поток чёрной, разъедающей саму душу энергию прямо в Уильяма. И паладин видит это. Он видит гибель, летящую не в него, а в его сердце, бьющееся под чужой мантией со звёздами. – Уильям! – вскрикивает сэр Майкл голосом, полным предупреждения и безграничной, всепоглощающей любовью. Он делает стремительный шаг, заслоняя собой чародея. Поток энергии чудовища всей своей испепеляющей мощью ударяет в его грудь. Доспехи с алыми сердцами вспыхивают, раскаляясь добела, а потом гаснут, покрываясь паутиной чёрных трещин. Майкл пошатывается, но не падает. Собрав остаток сил, он с воплем, в котором слышится эхо всех павших героев, вонзает свой меч в основание черепа Демогоргона. Уильям, чьё зрение застилает пелена ужаса от увиденного, выбрасывает руку с посохом вперёд и выкрикивает последнее, самое могущественное слово, обращая внутренности демона в лёд, а плоть его – в камень. Чудовище застывает исполинской уродливой статуей, а затем с грохотом рушится, рассыпаясь в прах. Тишина, наступившая после, кажется оглушительной и зловещей. Сэр Майкл падает навзничь. Звон металла о камень звучит погребальным колоколом. Уильям, отбросив посох, бросается к нему и падает на колени. Он срывает с себя капюшон и звёзды на ткани тускнеют перед отчаянием в его глазах. – Нет, нет, нет, сердце моё, – шепчет он, и голос его срывается, дрожит, словно пламя свечи на сквозняке. Его руки, тонкие и изящные, привыкшие плести кружева заклинаний, прижимаются к страшной, дымящейся ране на груди паладина. Он чувствует, как ускользает тепло, как гаснет тот внутренний свет, что был для него путеводной звездой ярче всех тех, что вышиты на его капюшоне. – Sanentur vulnere… vita redeat… – слова целительной молитвы срываются с его губ, но они звучат глухо, бессильно падая в холодный воздух. Магия, обычно послушная его воле, сейчас лишь слабо мерцает на кончиках пальцев и гаснет, не в силах соперничать с бездной, что разверзлась в груди его возлюбленного. Уильям шепчет и шепчет, прижимая ладони всё крепче, словно силой своей любви может залатать прореху в самой ткани бытия. Слёзы, горячие и солёные, капают на почерневший металл наплечника. Глаза сэра Майкла, ещё мгновение назад подёрнутые пеленой боли, вдруг проясняются. Он смотрит на склонённое над ним лицо. В этом взгляде нет ни страха, ни сожаления, есть лишь бесконечная нежность и покой. – Тише, мой дорогой Уильям, – говорит он, и голос его, хоть и слаб, звучит твёрдо. – Не трать силы понапрасну, душа моя. Я слышу зов… Он прекраснее пения твоих чар. – Не смей, – выдыхает Уильям, качая головой. – Не смей говорить так. Ты не можешь покинуть меня, мой паладин. Мы связаны клятвой, что сильнее самой смерти. Майкл с трудом, но нежно улыбается, и капелька крови скатывается из уголка его губ. – Наша клятва будет жить. В тебе. В каждом твоём вздохе. В каждом ударе сердца. Ты был моей путеводной звездой в этой тьме, мой чародей. Моя надежда. Моя жизнь. Спасибо... Он поднимает руку – ту, что ещё недавно сжимала меч, – и касается мокрой от слёз щеки Уильяма. Прикосновение легче пёрышка, но оно обжигает сильнее адского пламени. Уильям, перехватывая эту слабеющую руку, прижимает её к своим губам, но прежде, чем поцеловать, он смотрит прямо в гаснущие глаза возлюбленного, и в голосе его – вся мука мира. – Тогда забери меня с собой, – шепчет он, и слова эти повисают в воздухе. – Или останься. Я не смогу дышать в мире, где не звенят твои доспехи. Я не умею жить без тебя, мой паладин. Как мне прожить вечность, не слыша твоего голоса? – Тише, мой глупый чародей, – отвечает Майкл, и в его слабой улыбке нет упрёка, лишь печаль прощания. – Ты проживёшь её, помня. Я клянусь тебе, душа моя, что и в чертогах Вальхаллы, куда я ныне отбываю, я буду помнить лишь тебя. Ни звон кубков, ни песни воинов не заглушат во мне памяти о твоём голосе. Я буду ждать тебя там, у порога, столько, сколько потребуется. И когда ты придёшь… я узнаю тебя по звёздам. На плаще и в глазах. Уильям судорожно сжимает его руку, прижимаясь к ней губами, и последнее, что он шепчет в холодеющую ладонь, прежде чем она упадёт на камни, – это сломленное, нежное: – Я приду. Слышишь? Я приду за тобой. Вальхалла не станет нам преградой, – рыдание, сдавленное и полное невыразимой муки, вырывается из его груди. – Прощай же, чародей мой, – шепчет сэр Майкл в ответ, и взгляд его устремляется куда-то вверх, сквозь толщу камня и тьмы Бездны, к свету, который виден лишь ему одному. – Прощай… С этим словом, выдохнутым с последней лаской, свет в его глазах угасает. Рука, что прижималась к щеке Уильяма, безвольно падает на холодный камень. Грудь, на которой тускло мерцают разбитые алые сердца, больше не вздымается. Наступает тишина, в которой слышен лишь надрывный, сдавленный плач человека, потерявшего половину собственной души. Уильям долго сидит над ним, не в силах пошевелиться. Затем, движениями, полными бесконечной скорби и благоговения, он поправляет складки плаща на груди Майкла, оглаживает холодный металл наплечников. Он поднимает его меч, тот самый, что сразил Князя Демонов, и с величайшей осторожностью кладёт его на грудь павшего воина – клинком к ногам, рукоятью к подбородку, как то подобает герою, отправляющемуся в последний путь. Затем он берёт его руки, касается каждой губами и с молитвенной бережностью складывает их крест-накрест поверх меча. Склонившись так низко, что его сбившиеся волосы касаются холодного лба возлюбленного, Уильям приникает губами к его устам. Поцелуй этот солон от слёз и горек от прощания. Это печать, замыкающая их земную историю, последний дар одного сердца другому. Отстранившись, он смотрит в умиротворённое, прекрасное лицо своего защитника, и голос его, сорванный и хриплый, наполняет безмолвие пещеры, как реквием: – Вальхалла, мой паладин...