«i hate you, but i love you...»

Город за окном давно заснул, укрытый промозглой декабрьской ночью. В однушке почти на окраине города было тихо, если не считать мерного гудения старого холодильника и другой электроники. Слава сидел на продавленном диване, сжимая в пальцах граненый стакан с давно остывшим чаем. Чай он не пил. Он вообще ничего не делал уже минут двадцать, кроме одного — смотреля, смотрел,смотрел. Перед ним, прислоненная к стопке книг, стояла фотография. Выцветшая, заляпанная чем-то жирным (кажется, соусом из лапши быстрого приготовления, но кто уже разберет). На ней был Мирон. Оксимирон. Человек, которого Слава когда-то ненавидел так сильно, что эта ненависть стала его брендом, его репутацией, его лицом. Мир на фотографии был другим. Не Мирон с вызовом и огнём в глазах и лысой головой, что мелькал в клипах или где-то на интервью. Нет. Тут он был домашним, каким-то уставшим. В очках, в старом свитере, с легкой, едва заметной улыбкой. Как будто кто-то только что сказал ему что-то смешное, но он изо всех сил сдерживался, чтобы не рассмеяться в полный голос. Слава провел большим пальцем по стеклу, туда-сюда. Туда-сюда. — Ну и чего ты на меня смотришь? — прошептал он осипшим голосом. Горло саднило после вчерашней пьянки. Или позавчерашней. Или когда это вообще было ,счет времени давно потерялся. Фотография молчала. Мирон на ней только чуть заметно прищуривался, глядя куда-то в сторону, будто видел что-то за спиной Славы. Слава шумно выдохнул, поставил стакан на пол, потому что сил дотянуться до стола уже не было, и взял рамку в руки. Стекло было холодным, почти ледяным. Как между ними сейчас. Как между ними всегда есть и будет. — Ты такой… — начал он и запнулся. Слова путались, распадались на слоги, теряли смысл. Он прижал фотографию к груди. Старое, выцветшее лицо врага прижалось к его старой, заношенной футболке. — Я ненавижу тебя, — сказал он твердо. Громче, чем нужно. Почти выкрикнул в пустоту комнаты. Эхо не ответило. Слава знал, что должен на этом остановиться. Должен был швырнуть рамку об стену, разбить стекло вдребезги, растоптать ногами эту улыбку. Так делал тот Слава, которого знали все. Который рвал на битах, который плевался ядом в каждом треке, который байтил Мирона в Твиттере и делал вид, что ему плевать на всё и на всех. Но сегодня он был не тем Гнойным, не Соней Мармеладовой и куча других псевдонимов. Сегодня он был просто Славой. Уставшим, одиноким, пьющим остывший чай в пустой квартире. — Я ненавижу тебя, — повторил он уже тише. Губы дрожали. — Но… сука, люблю тебя. Слова упали в тишину как камни в болото. Тяжело, окончательно и грустно. Слава зажмурился. На секунду ему показалось, что воздух в комнате стал другим — густым, напряженным. Пахло озоном, как перед подождём или грозой. И в этот момент он почувствовал это. Тяжелая, твердая ладонь легла ему на левое плечо. Пальцы — длинные, холодные — слегка сжали ткань футболки. Настолько реально, что Слава физически ощутил, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Он замер. Не дышал. Сердце пропустило удар, потом еще один, потом заколотилось где-то в горле. — Только не говори, что у меня белочка уже , — прошептал он, не решаясь открыть глаза. — У тебя не белочка, Слава, — ответил голос. Тот самый голос. Низкий, спокойный, чуть насмешливый. Голос, который он слышал сотни, тысячи раз. В наушниках, в записях, в залах, когда они стояли друг напротив друга на баттле. — Белочка была у тебя в двадцать втором, когда ты зачем-то смешал виски с абсентом Слава резко открыл глаза. Мирон стоял прямо за ним. Он был в том самом свитере, в очках, только сейчас его лицо не было расслабленным и уставшим. Он улыбался. Той самой сдержанной улыбкой с фотографии. Как-то не реально. Фотография выпала из рук Славы, грохнулась стеклом вниз, осколки розлетилесь по всему полу. Но Славе было уже не до нее. — Как… — выдохнул он. — Ты… ты же… — Что я? — Мирон наклонил голову, чуть насмешливо. — Умер? Уехал? Перестал существовать, потому что мы больше не сорёмся в интернете? Он убрал руку с плеча Славы, но не отошел. Наоборот, сделал шаг вперед, обходя диван, и сел рядом. Прямо на край, так близко, что Слава чувствовал запах его парфюма — горьковатый, древесный, с ноткой табака. Слава отшатнулся, уперся спиной в подлокотник. В голове гудело. Неужели он так нажрался вчера, что у него до сих пор глюки? Или это сон? Такого не может быть. Но щипать себя было страшно. А вдруг не проснется? — Ты сказал, что любишь меня, — спокойно заметил Мирон, поправляя очки. — Не каждый день слышу такое от человека, который три года поливал меня дерьмом на каждом углу. — Я не… — Ненавидишь, но любишь, да? — перебил Мирон. — Сложная конструкция. Обычно люди выбирают что-то одно. Слава молчал. Он смотрел на Мирона и не мог насмотреться. Каждая черточка — родинка над губой, легкая небритость, отросший ёжик на голове — все было таким знакомым и одновременно чужим. Как будто он всю жизнь смотрел на фотографию, а теперь вдруг увидел оригинал. — Как ты здесь оказался? — наконец выдавил он. Мирон пожал плечами. — Ты позвал. — Я ничего не… — «Я ненавижу тебя, но я люблю тебя», — медленно, почти по слогам, повторил Мирон. — Это твои слова, Слава. Это приглашение сюда. Ты открыл дверь. Я вошел. В комнате снова стало тихо. Только холодильник гудел, да где-то в соседней квартире плакал ребенок. Слава сидел, вжавшись в диван, и чувствовал, как под ложечкой разрастается жар. Страх? Злость? Или то, чего он боялся признать даже самому себе?. Что-то тут не так. Мирон вдруг протянул руку и коснулся его щеки. Кончиками пальцев. — Ты изменился, — сказал Мирон. — Похудел. И бороду лучше бы сбрил. Слава перехватил его запястье. Сжал так, что побелели костяшки. Он хотел оттолкнуть. Хотел высказать то, что Мирон не имеет права просто так появляться,что он не звал его,как он вообще зашёл? Что все это бред. Но вместо этого он только прошептал: — Зачем ты пришел? Мирон посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Тень от очков падала на скулы, делая его лицо почти зловещим. — Потому что я тоже, Слава, — ответил он. — Потому что я тоже. И это большая проблема для нас обоих. Он не договорил. Или договорил, но Слава уже не слушал, потому что в следующую секунду Мирон наклонился ближе, и все мысли, вся ненависть, вся боль последних лет просто исчезли, растворились, как утренний туман. Слава закрыл глаза и в следующую секунду когда открыл он уже лежал на спине глядя в потолок , по ощущениям прошло Несколько часов,что очень сильно сбивала с толку. Рядом, на краю дивана, сидел Мирон и застегивал пуговицы на чёрной рубашке. Молча. Спокойно. Как будто так и надо. — Тебе не кажется, что мы должны это обсудить? — хрипло спросил Слава,не очень понимая что происходит. — Обязательно, — кивнул Мирон. — Но не сейчас. Сейчас — история — Какая еще история? Мирон повернулся к нему. В полумраке его глаза блестели — холодно, почти опасно. — Ты правда думаешь, что я просто так пришел? Что это совпадение? Что я не знал, что ты сидишь здесь с моей фотографией и говоришь эти слова? Он усмехнулся и покачал головой. — Слава, Слава… Ты забыл, как все начиналось? А я помню. И сейчас я тебе расскажу. Всю правду. С самого начала. Он откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди и начал говорить. — Это было три года назад.Тогда вы только начинал создавать «Антихайп»… Голос Мирона звучал ровно, почти гипнотически. Он рассказывал про какой-то старый фестиваль, про случайную встречу за кулисами, про разговор, который Слава напрочь забыл. Или вытеснил. Мирон наклонился ближе, и его лицо вдруг стало расплываться, как акварель под дождём. — …и ты сказал мне тогда: «Мирон, если бы не это всё , мы бы могли быть друзьями наверное». Помнишь? Слава слушал краем уха, потому что все его внимание было приковано к странному ощущению в груди. Будто что-то давило изнутри. Тяжелое, горячее, невыносимое. Он открыл рот, чтобы хоть что-то ответить, но вместо слов из его горла полился странный, нарастающий гул. Как будто внутри у него завелся рой мух. Гул становился громче, выше, невыносимее.Сердце колотилось где-то в горле, потом в висках, потом рассыпалось на миллион маленьких молоточков, которые били по черепу изнутри. — Слава? — голос Мирона превратился в скрежет металла по стеклу. — Слава, ты чего? Слава хотел закричать, чтобы он заткнулся, но понял, что не слышит собственного голоса. Картинка поплыла окончательно. Лицо Мирона растеклось — очки съехали на щеку, улыбка расползлась до ушей, как у Чеширского кота, а потом и вовсе развалилась на пиксели. Пахло табаком и чем-то сладким — может быть, вишней? Странно. Мирон никогда не пах сладким. — Слава, очнись! — Мирон медленно поднялся . Его голос стал далеким, искаженным, будто шёл из потолка или стен. Слава попытался сесть, но тело не слушалось. Руки — ватные. Ноги — чужие. Сердце колотилось где-то в горле, потом в висках, потом рассыпалось на миллион маленьких молоточков, которые били по черепу изнутри. — Ты не знаешь количествв, Слава. Просто закрой глаза. Отдыхай. Мы ещё поговорим. — Нет, я ничего не… — Слава дернулся, всем телом, и вдруг провалился. Последнее, что он запомнил перед тем, как мир погас окончательно — холодные пальцы на своём запястье. Или это ему только показалось? Мирон — или то, что было на его месте — наклонился ближе. Лицо его стало серым, глаза — черными провалами. А потом все схлопнулось. А потом была пустота. Долгая, тягучая, как патока. Ни боли, ни мыслей, пустота. Просто бесконечное ничто, в котором не существовало даже времени. Но где-то очень далеко, на грани слышимости, продолжал звучать монотонный, мерзкий, бесконечный писк. Пип. Пип. Пип.