Идеальнее всего тишина

Солнце наконец-то взошло, а самурай все еще был там. Эдо просыпался иначе, не так, как другие города. После ночного ливня улицы окутал плотный, влажный туман. Воздух был до того густым, что казалось, протяни руку — и сможешь его пощупать. Силуэты небоскребов растворялись в низких облаках, облитых золотистым дымчатым рассветом. Внизу, на улицах, полумрак рассекали постепенно загорающиеся фары машин, а вдалеке пассажирский корабль отчаливал к угасающим звездам. Обычное утро в веренице одинаковых дней. Почти. Мучительно медленно, но Хиджиката все же пошевелился. Жалкая попытка вернуть хоть крупицу нормальности — дотянуться до нагрудного кармана за пачкой сигарет. Продрогшее до костей тело еле слушалось, онемевшие суставы со скрипом возвращались к жизни, мокрая одежда липла к коже, а руки тряслись. Но, несмотря на это, он сумел достать сигарету и зажать ее между пальцами. Она так и повисла, печальная и безжизненная. Добравшись до зажигалки, он щелкнул ею раз, два, шесть — ни единой искры. Пальцы болели — негнущиеся, окоченевшие, будто до сих пор сжимали меч. Каждый вдох давался с трудом, пронзая тело вспышкой боли, и он отчетливо вспомнил, как рукоять катаны врезалась в ребра, как в глазах на мгновение потемнело, а потом он пришел в себя — и ощутил холод прижатого к затылку дула пистолета. И как кто-то прошептал ему на ухо: — Тебе не сбежать, демон. Но он и не собирался бежать. Никогда. Не от них. Он потратил минуту напрасно — закурить ему так и не удалось. Хиджиката раздраженно вздохнул и вышвырнул сигарету за край обрыва — вниз, в океан. Он спрятал руки в карманах и, немного помедлив, восстанавливая дыхание, снова шагнул к солнцу. Визгливая боль в ноге тут же запротестовала. Он кое‑как остановил кровотечение — перевязал рану обрывком рубашки одного из экстремистов Джои. Но боль никуда не делась: он чувствовал внутри ее изнуряющую пульсацию, накатывающие волнами приступы тошноты. Он закусил изнутри щеку, чтобы проглотить стон, и на мгновенье замер, пережидая особо мучительную секунду, а потом медленно, через силу, завернул за угол. С измученным стоном поднявшись на ноги, Гинтоки широко зевнул: странно, что челюсть не сломал. А затем протянул: — Аааах, думал, эта ночь никогда не кончится… Хиджиката в ответ насмешливо хмыкнул — больше для того, чтобы замаскировать скрежет стиснутых от боли зубов. По привычке он похлопал себя по нагрудному карману, но тут же вспомнил о промокшем насквозь табаке. Разочарованно опустил руки, сжал их в кулаки. — Тебе здесь быть необязательно, — выдавил он. — Ээ? — Гинтоки на мгновение сфокусировал на нем отстраненный взгляд. В глазах его не было ни единой эмоции. Неторопливо сунув руку в кимоно, он нащупал там что‑то, выудил пачку сигарет и швырнул Хиджикате. Удивленно моргнув, тот поймал ее одной рукой. — Прихватил в магазине пораньше, — пояснил Гинтоки. — Жди здесь, зависимый коп. Онемев от неожиданности, он так и застыл, молча провожая уходящего Гинтоки взглядом и сжимая пачку сигарет. Потом буркнул «Спасибо» куда-то в пустоту. Достал сигарету, подхватил ее губами. Зажигалка поддалась не сразу — он щелкал впустую и щелкал, неотрывно за ней наблюдая, всей душой моля об одной-единственной искре. Наконец пламя вспыхнуло. В дрожащих отблесках он отчетливо увидел покрытые засохшей кровью руки — она въелась под ногти, скопилась в складках кожи на костяшках пальцев. Он втянул дым в легкие и медленно выдохнул, ловя в воздухе ее металлический запах. Да, он и раньше убивал людей. Так уж сложилось, что мир вокруг него был черно-белым. В нем были плохие люди и хорошие, а он следовал кодексу — кодексу самурая, своему собственному кодексу. Иногда плохие люди погибали. Иногда — нет. Эти люди — те, чья кровь пропитала его форму, запеклась в волосах, осела железом на кончике языка, пробиваясь сквозь табачный дым, — они были плохими. Он это знал. Они были плохими, он просто знал это. Но не потому на его руках была кровь, не потому он рубил без устали всех, кто был в пределах досягаемости клинка. И не потому он готовился встретить смерть, сжимая рукоять меча. В созданном им кодексе не было места эгоизму, и в свете раннего утра он с пугающей ясностью понял, сколь мало среди всех его поступков найдется по-настоящему правильных. Спустя минуту тишину разорвал надсадный рев потрепанного скутера. Хиджиката прислонился к стене здания, наблюдая за вырисовывающейся фигурой. Подъехав почти вплотную, Гинтоки размял шею, не сводя с Хиджикаты потухшего взгляда мертвых глаз, едва видимых из‑под козырька дешевого шлема. — У меня только один, — он постучал по этому сомнительному объекту на голове и усмехнулся, — но если полиция тормознет, уж тебя-то они не арестуют, а, налоговый вор? Хиджиката не сдвинулся с места, лишь моргнул в ответ. Гинтоки молча на него уставился, улыбка тут же растаяла, сливаясь с привычным равнодушным выражением. На мгновение между ними повисла тишина. Он часто думал о мотивах серебряного самурая, и мысли эти отличались от прочих: когда он, например, задавался вопросом, действительно ли люди должны подчиниться аманто. Или представлял, как выглядит Земля из космоса. В них не было ничего, кроме какого-то смутно знакомого любопытства, желания что-то получить от Гинтоки. И это тлело в груди, подстегивая обнажить меч, ощутить нечто новое, что не поддавалось четкому определению. Мягко говоря, это раздражало. Выбешивало каждый раз при встрече. Гинтоки выдержал его взгляд. — Садись, — коротко бросил он. Хиджиката швырнул на землю наполовину выкуренную сигарету и, затушив ее непострадавшей ногой, взгромоздился на скутер без единого слова протеста. Крошечный мотор мгновенно оживился, и они рванули навстречу солнцу. Вытянув руки по бокам, Хиджиката впился ногтями в кожаную обивку сидения, наблюдая, как мимо проплывают очертания промышленного района. Никого из Шинсенгуми не было: иногда он выцеплял взглядом синие кимоно — форму полиции Эдо, прибывшей на место преступления. Он легко догадался, куда подевались его товарищи, и от этого горло сдавило тисками, а живот скрутило от боли. И он подумал, как глубоко он сожалеет. Сожалеет обо всем. Они выехали на главную городскую магистраль. Поток машин был не слишком плотным, как в час пик. Гинтоки мотнул головой в его сторону и спросил: — Больница или казармы? Пуля, без сомнения, накрепко срослась с его ногой. Но мысли уносились прочь — к ней. Холодной, одинокой. Лежащей на дешевой больничной койке. И уже не в первый раз Хиджиката переигрывал в голове события прошлой ночи — снова и снова убивал Курабу Тому. Снова и снова. И видел наяву, как катана скользит между его ребер, как стекленеют его глаза. Почти чувствовал, как последнее дыхание покидает его тело, мучительно долго сливаясь с пустотой. Но внезапно скутер резко дернулся, и Хиджиката вернулся к реальности. Моргнув пару раз, он пришел в себя и краем глаза уловил промелькнувший над головой дорожный знак. Кровь заледенела — он едва не опоздал. Не раздумывая ни секунды, он схватил Гинтоки за руку, сжимавшую руль, и изо всех сил толкнул скутер влево — прямо в поток мчащихся навстречу автомобилей. — Ой, ой, ой! Стряхнув его руку, Гинтоки резко крутанул руль, и скутер вылетел из полосы для поворота обратно на магистраль, чудом разминувшись со встречными машинами. Пытаясь выровнять курс, Гинтоки заорал, а Хиджиката изо всех сил вцепился в сидение и, лишь когда скутер поехал прямо, позволил себе облегченный вздох. — Ублюдок, ты какого хера творишь?! — Не в больницу, — только и ответил Хиджиката. Секунды казались минутами, пока Гинтоки боролся с управлением. Сердитые гудки машин стихли позади. Вернувшись наконец к изначальному маршруту, они продолжили путь по магистрали. — Слушай, я без понятия, как вы, гориллы на госслужбе, общаетесь в своем зоопарке, но мы, обычные люди, давно научились изъясняться словами, — нарочито медленно выговорил Гинтоки. Хиджиката ощутил волну привычного раздражения. Очень хотелось, конечно, сбросить идиота под колеса встречного полуприцепа. — Советую как-нибудь попробовать, — добавил Гинтоки. — Тебе поможет. Хиджиката сунул руку в нагрудный карман, достал зажигалку и сигарету. — Да я и попробовал, — ответил он. — Сказал, что не в больницу. Он чиркнул зажигалкой и, спрятав огонек за спиной Гинтоки, прикурил. Затем убрал зажигалку обратно и выдохнул в небо длинную струю дыма. — Почисти свои бесполезные уши. Гинтоки лишь вяло махнул рукой, будто отбрасывая слова Хиджикаты прочь. — А что с твоей ногой? — спросил он. — В казармах есть медик. Гинтоки слегка повернулся, взгляд быстро скользнул по лицу Хиджикаты. Тот не сумел точно определить, какое чувство отразилось в глазах Гинтоки, но… что ж, Хиджиката никогда не славился умением лгать. И, судя по всему, даже самый пропащий лентяй мог его раскусить. — Хм, ну… Гинтоки отвернулся, а секунду спустя, без всякого предупреждения, опять резко повернул вправо — на съезд, ведущий к восточной части города. Внезапный маневр едва не вырвал сигарету изо рта Хиджикаты. Инстинктивно схватившись за сиденье, он стиснул зубами фильтр. Скутер, взвизгнув шинами, заложил крутой вираж на повороте и выскочил к перекрестку как раз в тот миг, когда светофор загорелся красным. Гинтоки с силой вдавил тормоз, и Хиджиката с размаху ткнулся носом в чужую спину. Сигарета смялась в бесполезный комок. — Ой! Да что с тобой не так?! — А? — Гинтоки обернулся к нему. Лицо его казалось еще более безучастным, чем обычно. Моргнув, он зевнул и потер глаза. — Сейчас твою ногу будем чинить. — Я же сказал… — Да-да, — покивал Гинтоки. Светофор переключился на зеленый, и он нажал на газ, снова устремляя взгляд на дорогу. — Определишься, когда доедем.

***

Хиджиката проснулся. Он понятия не имел, где находился. Помнил только, как они с Гинтоки ехали на скутере, а потом Хиджиката чуть сдвинул ногу и… Темнота. — Черт, — выдохнул он. Проморгавшись, он оглядел дощатый потолок большой комнаты. Пробираясь сквозь приоткрытые двери, вечерний ветер холодил кожу. Последние лучи солнца мягко обволакивали кроны видневшихся вдалеке деревьев. Их сияние уже растворялось в подступающей ночи. Вокруг не было никого — лишь тишина и пустота. Взгляд зацепился лишь за одинокий стакан воды и крекеры с нори на белой фарфоровой тарелке у изголовья кровати. А вот своего меча он не увидел. Хиджиката попытался встать, но не смог сдержать глухого шипения. Во рту пересохло, руки не слушались. Каждая мышца визжала от боли, кожа пылала огнем. Казалось, все его израненное тело погрузили в кипящую воду. Одеяло давило, словно бетонная плита. Стиснув зубы, он лег обратно и так и лежал, изо всех сил стараясь унять бешеное вращение комнаты перед глазами, вернуть хоть какой-то контроль над собственным телом. Адреналин иссяк, и все… Он сломался. Постепенно комната перестала кружиться. На его глазах солнце медленно угасло, уступая место черноте, которая накрыла город под монотонный аккомпанемент цикад. Капли дождя темнили деревянный настил энгавы. Секунды тянулись мучительно вяло — в буквальном смысле: боль не давала уснуть, а сознание продолжало лихорадочно прокручивать события прошлой ночи. Что можно было изменить. Что в действительности произошло. Воспоминания, от которых хотелось избавиться любой ценой. Те же самые, сохранить которые он был готов даже ценой своей жизни. Тяжелое бремя на плечах. Дождь забарабанил по крыше с новой силой. Снаружи замерцал тусклый фонарь, заливая двор бледным желтым сиянием. В дверном проеме показалась фигура — Хиджиката сразу узнал своего посетителя и по глупости тут же подскочил, пытаясь поприветствовать, дать ему понять, что с ним все хорошо и готов он тоже ко всему. Но острая боль пронзила ногу, молнией пронеслась вдоль позвоночника, цепляясь за каждый нерв. Громко застонав, он рухнул обратно на футон. Рот наполнил привкус крови — так сильно он прикусил язык. — Ой, Тоши! — рванув к нему, Кондо упал на колени, а сумка, которую он нес, с грохотом приземлилась рядом. Его протянутые к Хиджикате руки застыли в воздухе, сам он окинул его встревоженным взглядом широко раскрытых глаз. — Я… в порядке, — с тяжелым вздохом выдавил Хиджиката, пытаясь расслабиться. Боль постепенно начала утихать, но нога все еще угрожающе пульсировала. А вдруг он больше не сможет нормально ходить? Мысль была настолько пугающей и острой, что на мгновение перехватило дыхание. — Что вы… где… — сбивчиво начал он. Почему-то удовлетворившись этими обрывками слов, Кондо порылся в принесенной сумке, достал пачку сигарет и зажигалку. Выудив одну из пачки, он вложил ее в губы Хиджикаты и чиркнул зажигалкой. Вспышка пламени озарила его лицо — глубокие тени легли под скулами, углубили морщины, подчеркнули крайнюю степень измождения. — Йорозуя сообщил, что привез тебя сюда. Отаэ-сан помогла с перевязкой ноги. — Отаэ… — Хиджиката с трудом поднял руку и, зажав сигарету между большим и указательным пальцами, медленно затянулся. Завеса дыма повисла в воздухе. — Сколько я был без сознания? — Сутки, — тихо ответил Кондо. Он ненадолго замолчал, глядя в сторону, а затем поднялся на ноги. — Послушай, Тоши, меня ждут в казармах. Я нужен Шинсенгуми, пока ты и… Оборвав себя, он неловко кашлянул, а Хиджиката, сдвинув сигарету к уголку рта, ограничился лишь коротким хмыканьем. — Похороны в пятницу. Хиджиката повернул голову набок, глядя куда-то мимо Кондо — на стену дождя, размывающего очертания дворика. — И? — И ты на них пойдешь, Тоши, — ответил Кондо и направился к выходу, но на секунду замер в дверном проеме. — А потом возьмешь неделю отпуска. И вернешься к нам уже здоровым. Тогда я без угрызений совести смогу тебя ударить. Хиджиката начал было отвечать, но Кондо прервал его резким взмахом руки. — Никогда больше так не делай, Тоши. Никогда не действуй у меня за спиной, — обернувшись, произнес он, пристально изучая его взглядом. Затем, понизив голос, добавил: — Я говорю это не как твой командующий, Тоши, а как твой друг. Потом он ушел. Свет на крыльце мигнул и погас, и в комнате воцарилась кромешная темнота. Лишь тусклый огонек сигареты теплился в ночи. Вдалеке послышался голос Кондо — он окликнул Отаэ, а следом раздался глухой удар, будто кто‑то упал на землю. Идиот, подумал он. Дурак, подумал он затем. А следом перестал думать вовсе. Сигарета догорела, осыпаясь пеплом. Ему снилось деревенское додзе, окруженное деревьями, утопающее в зелени цветущих лугов, ясное голубое небо, простирающееся над величественными горами. Она рядом с ним. Жизнь, которую ему не доведется узнать никогда.

***

И так он потратил впустую целых два дня. Не прикасался к мечу. Ничего не ел. Эдо жил своей жизнью без него — как и всегда.

***

Четверг подарил им одну из самых теплых ночей на неделе. Воздух, пропитанный влагой дневного ливня, был густым и липким, но это не остановило горожан, решивших воспользоваться передышкой от дождя и чистым ночным небом. Улицы наполнились смехом, музыкой, реками алкоголя. Он оказался там как-то сам собой. Костыли скользили в потных ладонях, а сигарета почти истлела до фильтра. Широко раскрытые двери закусочной манили посетителей внутрь. За барной стойкой щедро разливали саке. Внутри было многолюдно, но ему не составило труда найти взглядом Йорозую. Тот, сгорбившись, сидел у стойки с напитком в руке. Рядом стояла Чайна и что-то бессвязно орала ему на ухо. Именно она и заметила Хиджикату первой: глаза ее лукаво загорелись. — Ой, копам сюда нельзя! Гинтоки дернул головой в его сторону, их взгляды встретились, и спина Гинтоки тут же напряглась. Хиджиката бросил окурок на землю, придавил его ботинком и, прихрамывая, вошел в бар. Он старался не обращать внимания на два десятка следящих за ним глаз: пожилые мужчины в дальних кабинках, темные силуэты в углу, две настороженные работницы, не скрывающие своего подозрения. Он чувствовал себя идиотом, слабым, костыль будто верещал всему свету о его уязвимости. А Гинтоки просто молча наблюдал за его приближением — ни слова, ни намека на эмоции, ничего. Хиджиката остановился рядом с ним, и пожилая хозяйка бара — Отосе — выдохнула густое облако дыма и рявкнула: — А ну хватит таращиться, иначе вышвырну вон! И в ту же секунду бар ожил. Отовсюду полились самые разные звуки: смех, громкие разговоры, скрип барных стульев и перезвон керамической посуды. Отосе небрежно стряхнула пепел в металлический поднос на стойке. Серые крупицы рассыпались по дну. — Что налить? Хиджиката покачал головой, кожей чувствуя, что двое присутствующих не подчинились приказу хозяйки и внимательно за ним следили. Краем глаза он даже мог заметить ухмылку Кагуры. — Я зашел только оплатить работу, — с этими словами он сунул руку в карман и, нащупав коричневый конверт, в который упаковал пригоршню иен, бросил его на стойку перед Гинтоки. — Вот. Отосе выдавила какой-то звук, но ее тут же перебила Кагура: вскочив на барный стул, она наклонилась к Гинтоки, опираясь обеими руками о его плечи для равновесия. — Гин-чан! Ты не говорил, что Майо дал нам работу! Прижав ладонь к ее лицу, Гинтоки с силой толкнул ее назад, усаживая обратно на стул. Тот опасно закачался, но он почти не обратил на это внимания и, схватив стоявшую перед ним пиалу с саке, одним глотком ее опустошил. Затем коротко бросил: — Нет. И с отчетливым стуком поставил чашку обратно. На мгновение, казалось, сердце Хиджикаты остановилось, а потом в груди закипел гнев. Кагура выпрямилась. Ее глаза расширились от удивления, рот слегка приоткрылся, но она тут же его захлопнула и опустила взгляд на колени, словно о чем-то задумавшись. За стойкой Отосе взяла наполовину полную бутылку саке, плеснула Гинтоки еще порцию. — Что… — Хиджиката едва не выронил скользкий от пота костыль. — Что значит «нет»? Гинтоки, не обращая внимания на конверт, так и лежавший на стойке, взял пиалу и отхлебнул. И произнес, не отрывая от саке взгляда: — Не припомню, чтобы ты меня нанимал. В голове у Хиджикаты опустело. — Это от Сого, — сказал он наконец. Фыркнув, Гинтоки покачал головой. — Я не беру плату от тех, кого здесь нет. — А от мертвых? Повисла тишина. Странно, потому что вокруг них толпа по-прежнему болтала и веселилась, но в их уголке была она. Тяжелая, гнетущая тишина. Кагура подняла глаза — она пристально посмотрела на Хиджикату поверх головы Гинтоки. Протиравшая барную стойку Отосе застыла — и в этом миге Хиджиката уловил легкую печаль. — Ага, — внезапно ответил Гинтоки, обрывая напряженное молчание. Глотнул еще и глухо добавил: — И от мертвых не беру, воришка налогов. Хиджиката хотел его ударить. Хотел сдавить чужую шею, от всей души потрясти, чтобы тот наконец очнулся и понял, что происходит. Вбить хоть капельку здравого смысла в тупую башку этого ленивого идиота. Хиджиката ведь действительно пытался сделать что‑то хорошее. Пытался вести себя как нормальный человек, но Гинтоки, дурак, как и всегда, решил быть кем угодно, но только не нормальным. Он с трудом выдавил сквозь стиснутые зубы: — Ладно… могу я тогда оплатить твою выпивку? Отосе фыркнула. Она даже и не пыталась сделать вид, будто не прислушивается к их разговору. Ее глаза были полны грусти. — Ты разве не видишь, что он уже выхлебал целую бутылку? — заметила она. Но, тем не менее, она достала еще одну чашку и, откупорив новую бутылку, поставила на стойку между ними. Хиджиката пододвинул к ней деньги, но и она их проигнорировала, лишь молча отошла в сторону, кутаясь в облако дыма. — Ну… — одним махом допив остатки саке, Гинтоки сразу же наполнил обе чашки и пододвинул одну Хиджикате. Тот к ней не притронулся. Но Гинтоки все равно чокнулся о ее край. — Тогда… за мертвых. А. И вопреки здравому смыслу, Хиджиката выпил.

***

Два часа ночи. Влажная от росы трава казалась неожиданно холодной — странно, учитывая теплую, душную ночь. К правому боку прижимался меч, а к левому… Гинтоки вытянул руки перед собой, сложив ладони в форме ромба. Сосредоточившись на одной особенно яркой звезде, он рявкнул: — Ой, зависимый коп, бросай уже курить. Мне ничего не видно. Усмехнувшись, Хиджиката выдохнул в небо очередное облако дыма. — Э? А с хрена ли ты заинтересовался звездами? Он ничего не ответил, и Хиджиката без лишних раздумий затушил наполовину выкуренную сигарету о влажную землю. Возможно, виной тому был затуманивший рассудок алкоголь или накопившаяся усталость, однако ночь почему-то стремительно ускользала. Он даже не помнил, как они здесь оказались. Всего час назад они допили саке в баре, Чайна пела какую-то отвратительную попсу, размахивая расческой, будто микрофоном. А теперь — вот они: на пустыре у реки Эдо, под яркими звездами, в центре мирно спящего города. Рядом с ним было только низкое, монотонное стрекотание цикад. И Гинтоки, горячий, как печка, с красным от алкоголя лицом. Ему хотелось знать почему. Этот вопрос крутился в голове Хиджикаты всю ночь, но он чувствовал на подкорке, что не стоит задавать его вслух, если он не хотел разрушить то, что между ними сейчас происходило. Гинтоки был рядом с самого начала. Вместе с Мицубой и Сого… Вместе с Хиджикатой — целую ночь бдения в тишине. А Хидзиката все пытался смириться с мыслью о том, что, возможно, никакой причины и не было. Не было и не будет ее ни в поступках самурая, ни в том, как он смотрит на звезды, как опускает руки, как намеренно касается пальцами руки Хиджикаты. То нарастая, то затихая, волна стрекотания цикад пульсировала в висках Хиджикаты. Он ощутил, как тело становится все тяжелее, проваливается вниз, сливаясь с густой травой. И всякий раз, когда он закрывал глаза, звуки Эдо растворялись в тишине. Так что он не стал задавать никаких вопросов, просто молчал, и эта тишина связала их воедино. Гинтоки вздохнул.

***

Похороны были тягостными, неправильными. Ему нечего было сказать — и потому он молчал. Просто стоял снаружи, закуривая одну сигарету за другой. Курил с того момента, как гроб пронесли внутрь храма. Курил до самого конца, когда его… ее увезли. Ни на мгновение Сого не выдал своих чувств. Полдень бесконечно тянулся, и во время одного из перерывов, Кондо тихо обронил, что последние дни Сого провел в полном одиночестве, никого к себе не подпуская. — Тоши, даже меня. А Хиджиката слушал, чувствуя, как нога трясется так сильно, что мерный стук каблука о мостовую — тук, тук, тук — сводил с ума его самого. — Хорошо, — пробормотал он слово, теперь уже не имевшее никакого смысла. Отправив щелчком докуренную сигарету в пепельницу, Хиджиката сразу же полез в карман за новой. Он едва успел сделать пару затяжек, как на пороге храма показался Сого. Звук его шагов прочно въелся в память Хиджикаты, и он машинально обернулся. Кондо ничего не заметил, увлеченный беседой. А их с Сого взгляды на долю секунды встретились. Лицо Сого исказилось неприкрытой яростью, а потом снова опустело, будто у каменной статуи, которая в чем-то ошиблась. Как же отчаянно Хиджиката хотел что-то ему сказать. Но он никогда так не умел, а Сого… Он и Сого… Поэтому он промолчал. Кондо наконец заметил стоящего в стороне капитана первого отряда. Не говоря ни слова, они с Сого вместе вошли обратно в храм, оставив Хиджикату одного. Мир вокруг него словно застыл, погрузившись в вязкую, сводящую с ума тишину. Лишь где-то вдали продолжали монотонно стрекотать цикады. И глухие удары в молитвенный барабан отдавались болью в висках. Он ясно видел ее — лежащую там, внутри, окруженную толпой мужчин, каждый из которых от нее когда-то отвернулся. До чего же нелепо. Потом, через силу, представил другую жизнь, которая ждала бы его, если бы он остался. Без Эдо, без Кондо и Сого, без… Хиджиката бросил докуренную сигарету к остальным окуркам, скопившимся у его ног. Достал новую, закурил. Выдохнул дым в ясное небо.

***

Солнце наконец-то взошло. Самурай по-прежнему был там. Подойдя ближе, в этот раз он опустился на колени рядом с Хиджикатой. Лучи рассветного солнца пробивались сквозь густую листву. От него пахло землей. Под глазами залегли тени, пересохшие губы потрескались. Он положил пакет с крекерами сэмбэй у надгробия Мицубы, склонил голову и улыбнулся, глядя в землю. Хиджиката закурил. — Ты что здесь делаешь, Йорозуя? — Отдаю дань уважения мертвым, Майора. Или этому не учили в твоей отсталой деревенской школе? — он поднял голову и посмотрел прямо на Хиджикату. Его лицо, как и всегда, ничего не выражало, но в глазах… было что-то такое, чего Хиджиката пока не мог понять. — Оставил одно дело напоследок. Он пожевал сигарету губами, смакуя вкус табака, который постепенно сливался с пеплом. — Я думал, ты не работаешь на мертвых. — Я не беру с них платы, — отозвался Гинтоки и перевел взгляд обратно на надгробие — ослепительно белое на фоне свежей могильной земли. — А это дело… оно не для мертвых, а для меня. Хиджиката зажал сигарету между пальцами, медленно выдохнул дым — тот повис в воздухе. Он не стал задавать вопросы. В них больше не было нужды. Некоторые слова лучше не говорить, некоторые вещи обретают смысл в тишине. Как ночь, которую они провели на вершине небоскреба, деля молчаливое горе на двоих. Как ночь, когда они уснули бок о бок на берегу реки. Вот так… — Йорозуя. Гинтоки хмыкнул. — Спасибо, — сигарета истлела. Хиджиката поднял взгляд к безоблачному утреннему небу и выдохнул из лёгких остатки дыма — ветер подхватил его, растворяя без следа. — Спасибо за это. В ответ он получил тишину. Но тот, кто был рядом, не ушел. Вот так.