Вне строк

Замок, осточертевший и столь ненавистный, сколь громоздкий и необъятный. Курильщик мечтал выбраться отсюда. Убежать. Он уже сладостно представлял напечатанные на желтой бумаге изображение своего лица. Кривой нос, неприязненная ухмылка, глаза прикрыты то ли в забвении сна, то ли в предсмертном обмороке. «Ну и рожа», — думал Курильщик, читая очередной указ. Мелкий, распространяющийся на два-три человека, не более. Читал он чисто из интереса, потому что подписывать все равно придется. Это меньшее, чем он может довольствоваться: подписывать такие вот бумаги. Он ненаследный принц. Он вообще внебрачный ребенок короля. «Еще и увечный, — Эрик, как именовала его мать, посмотрел на больные ноги. Как ребенку короля ему полагалась какая-то, но комната. Комната ближе к подземным ходам замка, про которые уже давно в курсе их враги, потому что один Шут Табаки у них страшно болтливый. Темная, тесная, где надо крайне сильно изощряться в попытках развернуть свою телегу, свет поступал из маленького оконца, а по вечерам он жег свечи, как сейчас. Воск капал на пальцы и оставлял ожоги, он терпел. Впрочем, были у Курильщика и радости. Дуть чиллуму, нашпигаченную римским цветком с горсткой дурмана ему очень нравилось. Ну, это из очевидного, то, за что его и прозвали Курильщиком. Когда он имел право на трон, и не нес бремя сына страшной деревенской женщины, то вместе с Шутом изображал отца, который курит. Надувал щеки докрасна, дышал, кашляя, с надрывом, пыхтел. И все тогда смеялись, и прозвал его жрец Бе́зрук Курильщиком. Много воды утекло, много территорий завоевали они, много секретов Замка поведал ему Безрук, от многих неприятностей его защитил их провидец Незрячий, много отец рассказывал, каким правителем станет Эрик Намреммиц, как гордо будет он носить свой герб на груди. А потом мать, которая неистовым ревом о связи с королем и отнятом сыне оросила красные площади; слухи, что начали провоцировать соседние королевства; и, как итог, неудачная попытка Курильщика казнить, закончившаяся ногами, которым впору на вешалке висеть. Еще, когда его звали объедать остатки обеда – такова уж стала жизнь бастарда – он гадал на куриных костях. Разное гадал: то споткнется ли мадам Споки, то поссорятся ли король с королевой, то расскажет ли сегодня Шут Табаки свой анекдот про политику. Но больше всего на Свете Курильщик любил рисовать. У него был учитель-пират с островного королевства Грызунов, он был невероятно пятнист, и, как говорили люди, проклят путешествием на остров Могильник. Звали его Крысиный Леопард. Такие были у пиратов имена, чем-то похожие на кличку Эрика. Крысиный учил по-разному, учил разному, был разный. Юный возраст никак не мешал ему давать знания. Иногда он даже привозил ему диковинные вещи, с которых Эрик рисовал. А потом Леопарда убили. Устроили восстание, и убили. Сейчас островом правит Ведун Красный, который уж точно был проклят многолетней жизнью на Могильнике. Ведун был удивительно живописен и имел связи с Безруком и Незрячим, и еще с десятком людей в Четвертом Королевстве. Курильщик, несмотря на все это, продолжал писать. Уж очень он это любил, и жил этим со страстию, с чувством. Потому-то сейчас задача Курильщика – помогать наследнику осваиваться в искусстве, да писать за него и за отца их указы, пока его маленькое Сиятельство не достигнет достойного для того возраста. Достойного для того возраста. Но было и еще кое-что, что-то, что он любил. Что-то, чего он выжидал, повторяя контуры росписи короля с ювелирной точностью, дрожа сердцем. За маленьким решетчатым окном, в которое, как сегодня, в дни дождей заходила вода, раздавались страдальческие крики, звучал металл на всех нотах, обычные городские люди хлопали по всему, чему можно было: по рукам, по скамьям, по камням. Шум застилал уши, затекая в них бурлящей пеной того страха, который поднимался в воздух с каждым новым воплем, с каждой новой раной, с каждым выбитым из рук оружием. Бои гладиаторов. Гладиаторские бои. «Это то, что мы унаследовали от предков, принц», — Табаки не умел врать. Не положено, в представлении Курильщика. Не положено, потому что чуть что – убьют. Чуть что – виселица. Чуть что – гильотина. И если Шут имеет представление о чем-то настолько древнем, о чем-то, что было несколькими столетиями ранее, Курильщик в это поверит. Хотя бы сделает вид. Хотя бы не закроет глаза. Хотя бы… «Почему мы должны убивать? Почему? Это ненормально, это, это», — он задыхался. Он не хотел этого видеть. Не хотел видеть, как мирный и своевременный, их провидец закалывает одного из людей. Из людей. Просто выбрал, как мясо, и зарезал. На красной площади красным растекалось предсказание: он нарушит наш покой. Слишком многозначное, чтобы быть правдой. Слишком… Вот он и пришел к этому. К тому, чтобы закрыть двери в свою комнату. Чтобы хотеть сбежать. Сбежать от них всех. От странного жреца, что даже не попытался остановить Незрячего, хотя мог повлиять на него, должен был в понимании Курильщика. Должен всем. От отца, что видел в нем не больше, чем неудачную попытку обмануть, позабавить злостную королеву, что будто назло настрогала с десяток детей. От звука режущего плоть меча. Подписать последнюю бумагу на сегодня. А хотелось бы вообще. Хотелось бы последний раз увидеть Замок, и рвануть куда подальше. Хотелось бы уйти. Но Курильщик сидит. Сидит и слушает, как под мерное движение пера рождаются маленькие законы, малюсенькие желания и мельчайшие сделки. Слушает, как окончательный рев толпы сотрясает небеса. Как трубят из какой-то хитро закрученной дудки. Выжившие герои идут через подземные ходы. Звенят кожаными широкими полосками с металлическими частями, ножами, мечами и щитами. Серые каменные стены сыпятся мелкой крошкой, оседая у Циммермана в волосах. Звенят. О том, что звенят уже не где-то, а рядом с ними, Курильщик узнает не сразу. Он поднимает голову неохотно, скорее скучая, нежели желая там что-то увидеть. Увидеть, как в решетку суют вилы. — Эрик! Опять заснули, Высочайшее? Эрик поютился в телеге, а после, выпрямившись, изъявил: — А может все-таки сэр? — Приедьте, прошу вас я, пока меня тут не закололи. Вы знаете у нас тут… Особенный разговор начинался совершенно не особенной попыткой достучаться на принца. Эрик покатил свою неуемную телегу в разные стороны, пытаясь развернуться. Придавил пару грифелей, смял листки – в общем, обобрал казну. Уехав в неперекрытый коридор, через который и можно было попасть в подземные ходы, Эрик размышлял. О чем ему хочет сказать Черный? Черный, к слову, рыцарь их армии. Говорят, какое-то время у него были свои мелкие владения, и была чуть ли не целая свора собак, но феоды отобрали в пользу их александровой церкви, и он пришел сюда. Наемным рыцарем. Сильным, широким в плечах. Блондин с голубыми глазами. Не как у их гофмаршала, что мил лишь на вид, а ведет себя едва ли не капризнее некоторых принцев. Впрочем, того прикрывает шут, а шута – гофмаршал. Курильщик с трудом, но выкатывает из серого коридора, на свет. Он, “рыцарь в сияющих доспехах”, встречает его в мокром плаще из грубой ткани. Грязно коричнеаый цвете, что неравномерно лег на ткань, и стойкий древесный запах. О, Курильщик узнал кору ивы: в ней Черный вываривал ткань для цвета. — Сегодня, сэр Эри… — запинается, хрюкает, закрывает глаза, — сэр, — пауза, — Эрик. Прости, это просто смешно звучит… — Я знаю, — пожал Курильщик плечами и сморщил нос. — Я и не прошу себя называть по имени. Лучше Курильщик. Сэр Курильщик. Черный улыбнулся, потрепал по макушке Эрика. Тот спрятал улыбку в расшитые золотом рукава. С Черным было весело по-своему. Не как с Шутом Табаки, что в своих шутках не стеснялся серьезные вещи оборачивать в несерьезные и наоборот. Эрик с него смеялся постольку, поскольку смеялись остальные. Если отец не смеялся – то и Эрик не смеялся. — Звучит. Сэр Курильщик. Прям как… стих про влюбленного промокшего, — протянул Черный, и начал тащить телегу ближе к тени. Курильщик отнял рот от пышного манжета, показав свою улыбку. Этот стих ему подкинул Черный от “неизвестного адресата, предположительно из соседствующих земель”. Отправитель изящно срифмовал себя, промокшего, и его, Курильщика, в первых двух строчках, а потом покатилось-поехало. Металл, какой-то чернотал и ужасно подробные описания того, как рисует Курильщик. Но Эрика возмутило даже не это, ибо коридоры были проделаны драконами, большими кошками и эльфами, а… — Зачем нам в тень? — У меня день не закончился, — он кивает на толпу, что требует людей. — Еще два рыцарских турнира, а я… Не хочу. В смысле, хочу, но у меня есть кое-что для тебя. Курильщик вытянул шею. Уж чего-чего, а Черный ходил дальше Королевства, и за неделю мог приволочь много интересного. — Что? Черный повозился в карманах, это было видно по ткани плаща, что всячески изгибалась. — А-а, помнишь, ты говорил про тот стих? Тебе в нем не понр… — он не успел закончить: Эрик его оборвал на полуслове. — Было видно, что это сонетная форма стиха, где положено два четверостишия и 2 трехстишия. А все оборвалось в середине. Это называется комедианством и чванливостью! — он откинулся на спинку телеги, посмотрел в голубые глаза, и как бы случайно повернул голову на шум сбоку, приложившись щекой к руке Черного. Черный все это время медленно поддакивал. — Мне кажется, это кто-то из наших. Шут точно замешан. Так легко относится к искусству, ей богу, вот я… — Курильщик. — Подожди, у меня тут… — Черный убирает руку. Курильщик поднимает голову. — Ты что-то хотел сказать? — Да. Точнее не сказать, а, — Черный достает чиллум и листок, — показать. — Это… Откуда это? — на листе – продолжение стиха. Вторая часть сонеты. Блестяще написанная, она не о чем-то абстрактном, как было в первом отрывке, она о… Любви промокшего к нему? Эрику? Черный закуривает. Делает это медленно, задумчиво, будто поучая, как это делать. Смотрит на Курильщика. Одергивает промокший плащ. Смотрит вниз, на Курильщика. Отводит взгляд. — Чернотал – это ива, в которой я завариваю свою одежду.