the road not taken

«Я ухожу от твоего отца». Майк приподнял брови и поудобнее перехватил телефон. — Господи, мам, можно было бы и поздороваться для начала. — Прости, — сказала его мать. В ее голосе было слишком много нервозности, чтобы он мог услышать в нем раскаяние. — Я не хотела говорить тебе об этом по телефону, но подумала, что ты должен знать до того, как вернешься домой. Чтобы ты был подготовлен. Подготовлен… Это слово эхом раздавалось в голове Майка. Оно звучало как на другом языке. Он даже не знал, что лучше: услышать эту новость по телефону или удивиться отсутствию отца, когда тот не появится дома на следующей неделе. Честно говоря, сильно бы он удивился? Несмотря на все, что Макс говорила ему за годы их дружбы, Майк не был идиотом. Он всегда прекрасно знал о проблемах родителей. Ему просто было все равно. Не то чтобы он был особо привязан к отцу. Майк даже не был уверен, что поначалу заметил бы отсутствие отца. Лучше всего они ладили, когда игнорировали друг друга. — Ладно, — спокойно сказал Майк. — Спасибо, что предупредила. — Я… и все? Ты не хочешь об этом поговорить? — голос Карен дрожал. — Потому что я здесь… — Мам, — сказал Майк тем мягким тоном, которым он приберегал только для своей мамы, иногда для Холли, а чаще всего — для своего лучшего друга. — Тебе не нужно оправдываться передо мной за свой выбор. Я знаю, что у тебя были на то причины. Майк услышал всхлип на другом конце провода. — Спасибо, Майкл. Твоя поддержка для меня очень важна. В глубине души я думала, что вы с Нэнси сочтете меня сумасшедшей. Я имею в виду, развод? В моем возрасте? Это же безумно! Но вы оба отнеслись ко мне с таким пониманием. — Я думаю, что это немного безумно, — с нежностью поддразнил Майк, и его улыбка стала шире, когда он услышал ответный смех матери, — Но если кто и понимает, что такое безумие, так это твои дети. — Наверное, я не всегда отдала вам должное, которого вы заслуживаете. Улыбка Майка стала горько-сладкой. — Я бы так не сказал. Большую часть времени ты придаешь этому слишком большое значение. Карен, находившаяся за сотни километров от него, похоже, уловила перемену в его тоне. Она на мгновение замолчала, колеблясь, а потом спросила: — Как дела, малыш? Жизнь к тебе благосклонна? Майк недоверчиво фыркнул. — Ты только что сказала, что уходишь от мужа — отца своих детей и школьной любви, — но хочешь проверить, все ли в порядке в моей жизни? — Ты еще не родитель, Майк, — сказала ему мама, как будто это все объясняло. И, может быть, так оно и было. — Твои дети на первом месте. Всегда. Это не обсуждается. Так что успокой меня: как у тебя дела? Майк вздохнул, оглядывая свою спальню. Стены были почти голые. Его вещи были разбросаны по всему полу. — Ну, сейчас я собираю вещи. — Ты переезжаешь? Снова? — в голосе матери слышалось потрясение. — Почему ты ничего не сказал? — Удивительно, но секреты есть не только у тебя, — беззлобно сказал Майк. Он вздохнул и почесал подбородок. — Ничего особенного. Я собирался сказать тебе, когда мы увидимся. Я нашел место подешевле. Ближе к работе, и мне не придется делить квартиру с соседом. Одни плюсы. Майк старался говорить как можно более нейтрально. Он не хотел показывать, насколько новая квартира хуже предыдущей. Или насколько он ненавидит свою работу. Да и всю свою жизнь, если уж на то пошло. Бросив учебу в Университете Индианы, Майк убедил себя, что поступил правильно. Не то чтобы он действительно хотел стать экономистом. Он сделал это просто потому, что так было практичнее. Разумнее. Получить диплом, который обеспечит его будущее, и при этом продолжать писать. Майк решил, что так будет надежнее. С трудом продержавшись первый год, он понял, насколько провальной была его идея. Несмотря на все опасности, с которыми он сталкивался в своей жизни, Майку каким-то образом удавалось всегда перестраховываться. И это его бесило. Ему это надоело. Поэтому он бросил учебу. Устроился официантом в местную закусочную, а остальное время посвящал писательству. Если не считать того, что он жил как бродяга, Майк может с уверенностью сказать, что и это ему тоже не нравилось. Если Майку и следовало что-то о себе знать, так это то, что он не создан для работы с людьми. Это было ужасно. И платили за это ужасно. Вдобавок ко всему он никогда не мог закончить то, что писал. Все концовки, которые он придумывал, казались ему неправильными. Горькими. Не заслуживающими того, чтобы о них рассказывать. Как писатель, он знал, что такие концовки обесценивают всю работу. По его мнению, концовка была даже важнее начала. Она раскрывал суть истории. И если все его концовки оказывались провальными, это означало, что изначально их ничего не связывало. Он задавался вопросом, зачем вообще писать. — Майк, — мягко позвала Карен. — Ты не думал о том, чтобы вернуться домой? Майк скривился. — Я приеду домой. На Рождество. — Я не это имела в виду. Майк прекрасно понимал, что имела в виду его мать. Эта мысль не давала ему покоя с тех пор, как он уехал из Хоукинса. Особенно после того, как бросил университет. Вернись. Возвращайся домой. Возвращайся. Но он был напуган. Прошлое Майка. Его детство. Его решения. Все это до сих пор преследовало его здесь, даже так далеко от всего этого. Он знал, что ему придется жить с этим до конца своих дней. Он смирился с этим. Но вернуться — значит столкнуться с этим лицом к лицу. А Майк не был таким смелым. Уже нет. Он предпочел бы, чтобы призраки оставались где-то на задворках его жизни, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с очередным монстром. Тем более что на этот раз ему придется сражаться в одиночку. Майк взглянул на фотографию Эл, которая стояла в рамке на его столе. Глядя на ее лицо, он прошептал в трубку: «Я не могу оставаться в Хоукинсе, мам». Летом, перед тем как все разъехались по колледжам, он думал только об одном: остаться. Это было то, чего он хотел. Каждый раз, когда Партия собиралась вместе, ему приходилось прикусывать язык, чтобы не наговорить лишнего и не убедить их всех остаться вместе. Остаться с ним. Зачем им разделяться? Это было несправедливо. Майк не хотел уезжать. И не хотел, чтобы его снова бросили. Он не хотел двигаться дальше. И все же он знал, что должен это сделать. Ради Эл. Теперь он понял, что можно оставить прошлое позади, но все равно застрять в нем. — Конечно, можешь, милый. Хоукинс — твой дом. Для меня важно, чтобы ты знал, что всегда можешь вернуться домой. Когда лицо Эл перед глазами начало расплываться, Майк решил, что не хочет больше об этом говорить. Он подавил в себе желание придумывать отговорку насчет изменений, или просто резко бросить трубку или начать беспричинно кричать, как ребенок. — Я… знаешь что? Я передумал. Я хочу поговорить. Я имею в виду, про вас с папой, — сказал Майк, резко меняя тему. — Почему сейчас? Что изменилось? Карен тяжело вздохнула, видя его явное отвращение. — Холли уже двенадцать. — Что? — взвизгнул Майк, по-настоящему застигнутый врасплох ее ответом. — И это все? Возраст Холли заставил тебя понять, что? Что пора разводиться? — Когда Холли исполнилось 12, я поняла, сколько времени потратила впустую, притворяясь, что меня все устраивает. Слова Карен обрушились на Майка, как цунами. «О», — глухо ответил он. Он не мог подобрать слов, чтобы что-то сказать ей. — Двенадцать лет — долгий срок, чтобы надеяться, что все наладится. Неприятная мысль пришла в голову Майка. Он словно увидел себя через девять лет, говорящего то же самое. И в глобальном масштабе это не так. Но в то же время это так. Это огромное число. Майку было двенадцать, когда пропал его лучший друг. Когда он ехал на велосипеде под проливным дождем и наткнулся в лесу на странную девочку. Когда вся его жизнь перевернулась с ног на голову. Ему не верилось, что Холли сейчас может быть в таком же возрасте. — Я всегда думала, что поступаю правильно, оставаясь с твоим отцом. Так поступают все хорошие матери. Остаются. Но однажды я посмотрела на Холли и пустые комнаты, которые вы с Нэнси оставили, и поняла, что я не очень хорошая мать, если учу своих детей, что лучше оставаться там, где тебе плохо, чем бороться за будущее, в котором ты будешь счастлив. Я устала бояться перемен и надеялась, что вы уже достаточно взрослые, чтобы понять это. Мне приходится собирать всю свою волю в кулак, чтобы решиться на это, но я считаю, что заслуживаю счастья. Разве не все так считают? — Не знаю, как все остальные, — честно ответил Майк. — Но ты заслуживаешь этого, мам. — Мой милый мальчик, ты… — Вообще-то, мам, уже поздно, а мне еще нужно собрать вещи, — перебил ее Майк, с трудом сглотнув. — Скоро увидимся… Я люблю тебя. Карен снова вздохнула, и в этом вздохе было столько печали, что он эхом отозвался в ушах Майка и пробрал его до костей. — Я тоже тебя люблю, Майкл. Телефонный разговор с Карен не выходил у Майка из головы все то время, что он собирал вещи в одном месте и распаковывал их в другом. Это почти безумие, учитывая, что на полноценный переезд у него ушло больше недели. С другой стороны, это отвлечение помогло ускорить весь процесс. Он не был уверен, что вообще стал бы распаковывать вещи, если бы не пытался убежать от своих мыслей. Майк снова и снова прокручивал в голове этот разговор. Он не мог отделаться от ощущения, что все, что сказала Карен, было… противоречивым. Он не мог понять, что она имела в виду. То ли мать хотела, чтобы он вернулся и остался в Хоукинсе — вернулся в место, которое ему не подходило, — хотя она говорила, что именно этому она не хочет учить своих детей, то ли она хотела сказать, что нет смысла не оставаться в Хоукинсе, если он отказывается считать своим домом другое место. В этом была доля правды, но ему все равно было не по себе. Конечно, Майк не остался в том месте, которое активно лишало его шансов на счастье, но из слов Карен можно было сделать вывод, что, даже покинув Хоукинс, Майк не прилагал достаточно усилий, чтобы бороться за свое счастье. Если Карен имела в виду второе, то Майку это не нравилось. Потому что, черт возьми, что это вообще значит? Бороться за будущее, в котором он будет счастлив? Как это может быть не тем, что делает Майк? Что еще он может сделать? Он оставил Хоукинс в прошлом и бросил университет, чтобы осуществить свою мечту — стать писателем. Разве это не борьба за то, чего он хочет? Он рассказал об этом Нэнси, когда позвонил ей, чтобы поговорить о том, что сказала Карен. Ему это было необходимо, потому что он чуть с ума не сходил от переживаний. — Ты же понимаешь, что она имела в виду совсем не это, — строго сказала ему Нэнси, когда он закончил свою тираду. — Тогда что она имела в виду? — пожаловался Майк. В глубине души ему было неловко из-за того, что он так долго и нудно рассуждает о матери, но это же Нэнси. Она его сестра, она понимает, что это не личная вендетта против матери. К тому же Нэнси никогда не воспринимала всерьез то, что он говорит. — Майк, не глупи. Дело не в маме. И не в том, что она сказала. Лицо Майка исказилось в гримасе, которую он инстинктивно считал уродливой. — Ну, я с тобой совершенно не согласен, но продолжай, наверное. — Ты обижен только из-за того, как ты это воспринял. — А как еще это можно было воспринять, Нэнси? — по-детски закричал Майк в трубку. — Она думает, что я даже не пытаюсь. — Нет, — твёрдо сказала Нэнси. — Она просто знает, что иногда бывает трудно — бороться, как она выразилась. Мама напомнила тебе, что борьба не обязательно должна быть смертельной. — Что это вообще значит? — голос Майка зазвучал еще громче. — И почему все вдруг заговорили со мной загадками? Майк практически услышал, как Нэнси удивленно подняла бровь. — Разве ты не писатель? — Разве ты не журналист? — выпалил Майк, тут же вспыхнув. — Я позвонил тебе, чтобы получить хоть какие-то ответы, а ты задаешь еще больше вопросов! — Майк, — резко оборвала его Нэнси, и эта ее манера разговаривать вызывала у него еще большее желание с ней поспорить. — Возьми себя в руки. Мама не нападала на тебя. И я не нападаю. Мы не говорим, что ты не стараешься, чтобы жить так, как хочешь. — Тогда расскажи мне, — потребовал Майк. Он понимал, что ноет. Он слышал раздражение в своем голосе, но ему было все равно, и он не собирался притворяться, что его это не бесит. — Скажи мне, что ты имеешь в виду, Нэнси. Потому что я ни черта не понимаю, и меня это бесит. — Тебе это не понравится. — Мне все равно. Все равно расскажи. Нэнси глубоко вздохнула. — Мы говорим — или, по крайней мере, я говорю, — что то, чего ты хочешь, вряд ли сделает тебя счастливым. — Что? — опешил Майк. Он отстраненно подумал о том, сколько раз в день произносит это слово. Казалось, каждый раз, когда он оглядывался вокруг, на свою жизнь, вместо того чтобы спросить «почему?», он мог только безучастно переспросить «что?». Как будто он не был свидетелем всего этого. — Майк, почему ты хочешь стать писателем? — У меня есть история, которую я хочу рассказать, — тут же ответил Майк. Его ответ прозвучал заученно. Как реплика в сценарии для роли, на которую его не утвердили. — Да, я понимаю. Правда. Поверь мне. Вот только… — Нэнси замялась. — Эта история делает тебя несчастным. А ты, похоже, хочешь быть несчастным. — Чушь какая! — Майк так сильно сдвинул брови, что они почти сошлись на переносице. — Ты правда думаешь, что я хочу быть несчастным? — Я думаю, что ты пытаешься дописать историю, а не прожить ее. Майк разочарованно застонал. — Хватит загадок, Нэнси, я серьезно. — Это не загадка, Майк, боже. Послушай, на мой взгляд, ты начал серьезно заниматься писательством не потому, что борешься за свои мечты. Ты сделал это, потому что это был более разумный способ справиться с ощущением собственной несчастности. Ты поступил в университет и решил выучиться на экономиста, хотя знал, что возненавидишь эту специальность. Ты бросил учебу и стал официантом, зная, что возненавидишь и эту работу. Ты пишешь, но не заканчиваешь ни одного черновика, потому что ненавидишь все, что пишешь. Ты в той или иной степени сожалеешь о каждом решении, которое принял с тех пор, как мы потеряли Эл. Я не думаю, что ты ненавидишь эти решения или считаешь, что они были неправильными, — я думаю, ты ненавидишь себя. И хочешь ненавидеть. Майк выпучил глаза и так крепко сжал телефон, что пластик затрещал. — Какого хрена, Нэнси? — Ты сам спросил. И, кстати, я предупреждала, что тебе не захочется это слышать. Несколько мгновений они молчали. Майк не был уверен, что Нэнси не сбросила звонок, пока она не окликнула его по имени. Он подождал еще минуту, прежде чем ответить. — Я… я… — он провел рукой по губам. — Допустим, ты права. Допустим, я ненавижу себя и считаю, что должен себя ненавидеть. И что дальше? — Тогда перестань притворяться, что тебе важно быть счастливым, — легко ответила Нэнси. — Ты обижен из-за того, что мама намекнула, будто ты не стараешься? Но то, к чему ты стремишься… Это не счастье. Это все те концовки, которые ты ненавидишь. Пустой финал. И я могу поспорить, что, когда ты его достигнешь, он тебе тоже не понравится. Эти слова особенно больно ранят. Пустой финал. Финал, который ничего не значит. Нет сути. Нет смысла. Нет цели. — Я не знаю, что… — у Майка перехватило дыхание. — Что я должен сделать, чтобы что-то изменить? — Майк, — Майк представил, как она в отчаянии потирает висок. — Я скажу это как можно мягче: тебе нужно разобраться со своими проблемами. Ты жив только потому, что думаешь, что этого хотела бы Эл. Но жить только ради кого-то другого — это не жизнь… В глубине души ты веришь, что она все еще где-то там, верно? — Да, — твёрдо ответил Майк, закрыв глаза при упоминании Эл. — Ну, тогда, где бы она ни была, ты хочешь, чтобы она делала что-то только потому, что это хорошо для тебя, или потому, что ей действительно этого хочется? Его голова тряслась почти так же быстро, как и руки. — Но я… я до сих пор не понимаю, что делаю не так. Я действительно хочу писать, не потому что это только ради Эл. Я хотел этого еще до того, как встретил ее. И да, может быть, ты не так уж далека от истины, и отчасти я сам делаю себя несчастным, но я даже не знаю, как это изменить. Что еще я могу сделать? — Его голос дрогнул, но он не обратил на это внимания и продолжил. — Потому что я чувствую, что стараюсь, Нэнси. Клянусь богом, я правда стараюсь. — Когда ты в последний раз разговаривал с Уиллом? Услышав это имя, пульс Майка участился, а глаза распахнулись. — Или Дастином, или с Лукасом, с Макс? — продолжила Нэнси. Майк не ответил. — И я не говорю об обязательном обмене светскими любезностями — я имею в виду настоящий разговор. Почему ты разговариваешь со мной, а не с ними? — Я думаю, — Майк сглотнул, обводя взглядом комнату. — Наверное, мне просто казалось, что ты поймешь, что имела в виду мама. — Чушь собачья, Майк, и ты это знаешь. Ты позвонил мне, потому что мы с мамой — единственные, с кем ты общаешься в последнее время. С мамой, потому что ты не смог бы оттолкнуть ее, даже если бы захотел. А со мной, потому что я настолько близка к тебе, насколько тебе комфортно. — Мы близки, — слабо возразил Майк. — Конечно, близки, — непринужденно подтвердила Нэнси. — Но не как ты с Уиллом. Майк яростно замотал головой. Лично он не считал, что кто-то может быть ему ближе. Такая близость возникает, когда знаешь человека как свои пять пальцев. Дело не только в продолжительности знакомства или географической близости. Майк и Уилл сформировались как личности благодаря друг другу и вместе познавали мир. Такая дружба не может быть обычной. По крайней мере, так было, когда они были младше. — Это не… — Я твоя сестра, и мы любим друг друга. Я бы приняла пулю за тебя, Майк. Но мы не доверяем друг другу. И никогда не доверяли, даже когда мир рушился. — Может быть, я хочу, чтобы мы сблизились, — возразил Майк. — Ты хочешь рассказать мне о своих чувствах? Майк с трудом сдерживался, чтобы не выдать свой немедленный ответ «черт, нет». Он любил Нэнси, но это было последнее, чего ему хотелось. Иногда она была просто великолепна, хотя он никогда бы не сказал ей об этом в лицо, но он ни за что на свете не позволил бы ей увидеть, как он плачет и проявляет слабость. Нэнси была права, у них были совсем другие отношения. Он не думал, что вообще способен прислушаться к ее совету, не закатив предварительно глаза. Она была его надоедливой старшей сестрой, и именно такими должны быть их отношения. — Да, я так и думала. Забудь на секунду обо мне и своих друзьях из Хоукинса. Ты уже больше года в Блумингтоне. Ты жил в общежитии, и даже после отчисления у тебя был сосед по комнате. Расскажи мне о них. Майк промолчал. — А как насчет людей, с которыми ты вместе учился? Или твоих коллег с закусочной? С кем ты общаешься? Назови хотя бы одного человека, которого ты действительно можешь назвать своим другом. Майк стиснул зубы. И снова ничего не сказал. Он не думал, что Нэнси захочет слушать о Дарлин, пожилой женщине, владелице закусочной, в которой он работал. Или о мистере Уонг из китайской забегаловки. Но это были единственные имена, которые он мог ей назвать. Господи. Когда в последний раз Майк делал что-то просто так? Для развлечения? Потому что это заставляло его смеяться или улыбаться? Даже таких элементарных вещей, как поход в кино или запись новой пластинки. Все, что он делал в эти дни, было связано с тем, что он чувствовал, что должен продолжать жить. — Видишь, ты не можешь. То, что тебе нужно сделать, — это не какой-то грандиозный секретный заговор и не какой-то иностранный шифр, который тебе нужно взломать. Ты прячешься, Майк. От своих друзей. От того, что делает тебя тобой. Боже, от жизни. Ты думаешь, что должен сделать свою жизнь, себя самого, успешным и великим, чтобы оправдать жертву Эл, но дело не в этом. Она просто хотела, чтобы ты был счастлив, а вместо этого ты движешься прямиком к… Майк, тяжело дыша, закончил: — Пустому финалу. — Счастье не убегает от людей, Майк. Это люди убегают от него. Иногда потому, что они по-настоящему больны, иногда потому, что боятся, но чаще всего потому, что считают, что не заслуживают его. — Голос Нэнси смягчился. — Если ты действительно хочешь, чтобы что-то изменилось, перестань мешать себе достичь цели. Перестань думать о своей цели. Позволь ей найти тебя и просто не сопротивляйся, когда это произойдет.

***

Нэнси была права. Майк не верил, что заслуживает счастья. Какая-то его часть хотела ненавидеть себя. Ему это было нужно. Это подпитывало его. Он решил, что будущее, в котором он станет писателем, — это его «долго и счастливо», потому что так он мог сдержать обещание, данное в память об Эл. Но на самом деле он никогда не верил, что ему позволено быть счастливым в настоящем или каким-либо другим способом. Не просто так. Майку было позволено быть счастливым только одним способом и только потому, что этого хотела бы Эл. Поэтому он позволил себе довольствоваться той версией счастья, которая была приемлема для убитого горем, скорбящего парня. Той версией, в которой он каждый день сидел перед ее фотографией и писал о ней истории, которые так и не смог закончить. Он сам выбрал такую жизнь. Жизнь, в которой он никогда не позволял себе двигаться дальше. Так он и жил. Он не мог поверить, что внезапное известие о том, что его мать ушла от его придурковатого отца, заставило его задуматься о том, хочет ли он продолжать жить так же. Если на самом деле этот вопрос возник у него из-за развода родителей, то возвращение в Хоукинс на Рождество окончательно убедило его в этом решении. Он бы не пришел к такому решению, если бы не один человек — Уильям Байерс. Дело в том, что Майк позволял себе думать об Эл каждый день с тех пор, как в последний раз ее видел. Или думал, что видел. Подробности до сих пор неясны. Суть в том, что Майк заставлял себя думать об Эл. Он должен был это делать. Он не имел права не думать о ней. После всего, через что она прошла, после всего, от чего отказалась, Майк был обязан сохранить ей жизнь. Его вера, его истории, его воспоминания — Эл жила в них и через них. С Уиллом Майк поступил с точностью да наоборот. После взрыва бомбы Одиннадцать преследовала его, потому что Майк ей это позволял. Но Уилл терзал его, потому что Майк ему этого не позволял. Майк не подпускал к себе Уилла. Не позволял себе вспоминать, гадать или думать о том, что делает Уилл, кем он становится и скучает ли по Майку. И уж точно не позволял себе тянуться к телефону. Он позволил пропасти между ними расти — делал все, что мог, но не строил мост сам. Эл была призраком, которого Майк пришил к своей тени, трупом, прикованным к колеснице Майка, а Уилл — живым мальчиком, которого он хоронил при каждом рассвете. И Майк имел в виду каждый рассвет, потому что его сны, казалось, были единственным местом, где он не мог скрываться от Уилла. Он не мог выгнать Уилла из своего сознания. Поэтому Майк видел его почти каждую ночь, а когда открывал глаза, заставлял дневной свет смывать Уилла. И он никогда не позволял себе думать о том, что ему снилось. Как бы ему ни хотелось узнать причину, он не мог позволить себе думать об Уилле. Логично было предположить, что на это есть какая-то причина, но что бы это ни было — от чего у него внутри все сжималось, а тело неудержимо тряслось, — он должен был верить, что лучше не знать. Майку не нужно было знать. Он убеждал себя, что не хочет знать. Короче говоря, он не пропускал ни дня, чтобы не взглянуть на фотографию Одиннадцать, но не обращал внимания на рисунки Уилла, которые висели у него на стенах с тех пор, как он их повесил. С одной стороны, это было почти самобичеванием, но Майк никогда не чувствовал себя комфортно без присутствия Уилла. Без его красок, рисунков, форм и линий, украшающих стены Майка. Его старая комната в общежитии и квартира, в которой он жил после отчисления, никогда не станут ему домом, но благодаря искусству Уилла они стали для него почти родными. Майк вспомнил, как Нэнси отчитала его за то, что он не поговорил с Уиллом и отдалился от Партии, и его охватил стыд. Они все по-прежнему были друзьями, потому что иначе и не скажешь о людях, с которыми ты вырос и вместе пережил конец света. Они всегда будут лучшими друзьями Майка. Но теперь все по другому. Они должны были вместе провести летние каникулы. Уилл хотел показать им Нью-Йорк, и никому из них не хотелось возвращаться в Хоукинс — все, кроме Уилла, который был в Монтоке, провели там рождественские каникулы. План был такой: остановиться у Джонатана и Уилла, заняться всякой туристической ерундой и побыть вместе. Майк не приехал. Он собирался, но чем ближе была дата, тем сильнее он чувствовал… В итоге он не приехал. Он наврал им про работу и летнюю стажировку, хотя уже знал, что его не возьмут. Макс отчитала его за это по телефону. С тех пор Майк звонил всего пару раз, да и до этого нечасто. Но хотя Майк больше не выходил на связь, он не мог отказывать друзьям, когда они ему звонили. Дастин звонил нечасто, но когда они разговаривали, казалось, что ничего не изменилось. Майку нравилось слушать о его жизни, научных изысканиях, интересных людях, которых он встречал, и открытиях, которые он совершал. Лукас мечтал стать фельдшером и был очень занят, но, несмотря на это, у него всегда находилось время, чтобы пообщаться с друзьями. Он созванивался с Майком примерно раз в месяц, а может, и чаще, в зависимости от своего расписания. Учитывая стресс из-за выпускных экзаменов, прошло уже около двух месяцев. Макс, как и следовало ожидать, была рядом с Лукасом. Она устроилась менеджером в местный скейт-парк после того, как решила, что ей нужен перерыв от книг и учёбы, потому что она не «великий ботаник» — это её слова, конечно. Майк не был уверен, что она по-прежнему собирается поступать в колледж следующей осенью. Не то чтобы Макс когда-нибудь звонила Майку. Конечно, она имела привычку выхватывать телефон, чтобы накричать на него по какой-нибудь дурацкой причине, которую она считала уважительной, когда Лукас находил время позвонить. Но в основном это была любовь, приправленная гневом. Макс по-прежнему вела себя так, будто Майк не был одним из ее лучших друзей, и он отвечал ей тем же. Однако после отъезда из Хоукинса Уилл почти не звонил ему. В последний раз они виделись около четырех месяцев назад, и это было… неловко. С тех пор Уилл больше не звонил, и Майк его не винил. Это было бы крайне несправедливо, учитывая, что сам Майк тоже не предпринимал никаких попыток связаться с ним. Тем более что они уже ссорились из-за этого. Майк, как и в те разы, когда они теряли связь в «Леноре», позволил себе поверить, что они просто постепенно отдаляются друг от друга. Он убедил себя, что у них больше нет ничего общего, потому что они разные люди из разных слоев общества. Иногда он мог в это поверить. Но потом Майк вернулся в Хоукинс на Рождество, и оказалось, что он ошибался. Не было на свете человека, который подходил бы Майклу Уилеру больше, чем Уильям Байерс.

***

— Майк, — медленно и мечтательно выдохнул Уилл. Майк уставился на него. Он не видел Уилла с лета 1989, то есть больше года. Он вдруг вспомнил, как крепко они обнялись перед тем, как Уилл сел в машину и уехал в Нью-Йорк. От этого объятия у Майка до сих пор щемит сердце. С тех пор Майк не позволял себе думать об Уилле. Ну, то есть изо всех сил старался этого не делать. Но в тех редких случаях, когда он представлял себе Уилла, то видел перед собой маленького мальчика, с которым познакомился в первый день в детском саду. Своего первого друга. Своего лучшего друга. Майк не позволял себе думать о нем иначе. Он едва ли позволял себе признать это. Но человек, стоявший перед ним, явно был кем-то большим. Майка потрясло то, что он увидел в Уилле что-то новое. Как бы он ни старался убедить себя в том, что они изменились, ему не верилось, что Уилл способен измениться без его участия. Но он изменился. Во-первых, он сменил прическу. Волосы по-прежнему спадали ему на лоб, но теперь это было сделано намеренно. Боковые пряди стали короче и больше не завивались. На нем была модная флисовая куртка и темно-зеленый свитер, из-за которого его глаза казались еще ярче. На нем были украшения, которые он начал носить еще в старших классах. Майк узнал одну из подвесок на цепочке Уилла — монету с выгравированной цифрой 11. Другие подвески, которые у него были, исчезли. Теперь рядом с монетой была новая подвеска в форме замка. На Уилле также была целая коллекция браслетов. И, кажется, у него появилась серьга. Конечно, на запястье у него все еще были те часы Casio, которые Майк подарил ему на один из дней рождения. Его лицо слегка раскраснелось от холода. Нос и щеки были идеально розовыми. Уилл удивленно уставился на Майка, словно это не он стоял в доме Майка, хотя и жил в другом штате. Несмотря на то, что Уилл явно был застигнут врасплох, на его лице играла улыбка, обнажавшая зубы. Майк почувствовал, как к горлу подступает паника, потому что Уилл… он не должен был быть здесь. Как он здесь оказался? Он жил в Нью-Йорке. Его родители жили в Монтоке. Никто не ожидал, что Уилл снова появится в этом городе. В том числе и Майк. Уилл оставил это место позади, и просто чудо, что он не плюнул на него. Что он здесь делает? Не было никаких логических причин, по которым Уилл Байерс должен был оказаться в доме детства Майка за неделю до Рождества. Как он мог просто стоять здесь и выглядеть так, будто… Он был… Черт, неужели он стал еще красивее? — Черт, — снова подумал Майк и вздрогнул, услышав, как это слово сорвалось с его губ. От неожиданности он уронил спортивную сумку себе на ногу. — Черт! — Ну и словечко, — рассмеялся Уилл, и от этого звука Майк с благоговением поднял на него глаза. Уилл пошутил. Уилл стоял перед Майком, подтрунивая над присущей Майку неуклюжестью и смотря на него так. Майк продолжал тупо смотреть на него. — Что… что ты здесь делаешь? Выражение лица Уилла изменилось, улыбка начала медленно спадать с его лица. Майк тут же хотел взять свои слова обратно, но не смог. У него пересохло в горле, руки дрожали, и не от холода, который проникал в спину через все еще открытую входную дверь. — Лукас и Макс пригласили меня провести с ними праздники, потому что… мои планы сорвались. Я остановился у Синклеров, и мы весь день пекли! Я просто, зашел передать Холли рождественское печенье. — О. — Майк прочистил горло, неловко почесывая его. — Ладно… круто. — Да, круто, — кивнул Уилл, засовывая руки в карманы куртки и смотря на Майка. В нем была какая-то нервозность, напомнившая Майку об их встрече в аэропорту много лет назад. — Тебе, типо, что-то нужно? — спросил Майк, внутренне поеживаясь. — Или ты здесь только из-за печенья? Выражение лица Уилла стало более нейтральным и менее дружелюбным. Ничего особенного, просто картина, над которой я работал. Майк постарался не выдать, что его передернуло от воспоминаний. — Просто печенье. Прошло несколько секунд, как будто Уилл ждал какого-то конкретного ответа. Но Майк не знал, что Уилл хотел от него услышать и что он должен был сказать. Майк даже не знал, что хочет сказать сам. Поэтому он произнес первые слова, которые пришли ему в голову: — Ну ладно. Уилл опустил глаза и едва заметно покачал головой. — Да, думаю, увидимся в городе. Он снова замолчал, словно что-то обдумывая, а потом прошептал: — С возвращением, Майк. На этот раз он не стал ничего ждать от Майка. Уилл быстро проскользнул мимо него, стараясь не коснуться плечом, и шагнул обратно в снег. Майк, каким бы идиотом он ни был, крепко зажмурил глаза, чтобы у него не возникло соблазна повернуться и посмотреть, как Уилл уходит.