Твои синие глаза – чудеса

Горе ненавидела это чувство. Оно засело где-то под ребрами. Противное чувство, от которого хотелось то ли заорать, то ли стукнуть кулаком по стене, то ли спрятаться под одеяло с головой и не вылезать оттуда до совершеннолетия, хотя Горенской уже давно перевалило за двадцать. Причиной этого безобразия была Саша. Саша Мироненко, сидящая сейчас напротив с абсолютно непроницаемым лицом. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, голубые глаза смотрят куда-то сквозь Горели, будто та пустое место. Саша пила кофе мелкими глотками и молчала. Она всегда так делала. А Лиза сидела напротив и делала вид, что ей безумно интересно разглядывать разводы от кофе на дне собственной кружки, лишь бы не пялиться на эти дурацкие, идеальные, невозможно синие глаза.

«О, как ты могла меня променять?

О, господи, как тебя понимать?»

Горенской казалось, что сама судьба сыграла с ней злую шутку, променяв ее спокойствие на эту пытку. Как можно было вообще променять сон и здравый смысл на вот это вот всё? На дрожь в коленях, когда Саша случайно касается ее руки, передавая сахарницу? На желание сбежать на край света, когда Саша смотрит этим своим долгим взглядом? Горели была готова взвыть. Она ведь сильная. Она злая. Она умеет огрызаться так, что люди замолкают на полуслове. А перед этой фарфоровой статуей с волосами цвета пшеницы Лиза теряла дар речи и вела себя как побитая дворняга, которая только и ждет пинка или подачки. – У тебя снова рука расцарапана, – вдруг подала голос Саша. Голос у нее был ровный, без интонаций. Горе дернулась и инстинктивно поправила рукав фиолетовой толстовки, чтобы скрыть пару свежих царапин на запястье. Она всегда царапала руки, когда нервничала. Кожа под ногтями – это успокаивало лучше любого успокоительного, потому что боль внутри становилась хоть немного реальной и осязаемой снаружи. – Да и хер с этими царапинами, – буркнула Горенская, отворачиваясь к окну. – Тебе надо к врачу. – Отвали, Саш. Без тебя тошно. Саша не обиделась. Она никогда не обижалась на резкость Горели. Вместо этого она поднялась, обошла стол и села рядом, близко-близко, касаясь бедром ее бедра. Лиза замерла, перестав дышать.

«Твои синие глаза – чудеса

Умираю третий день

Кто сказал, так нельзя?»

Сейчас Саша смотрела именно так – в упор, не мигая. У Горе внутри все оборвалось. Третий день. Нет, это длилось гораздо дольше. Это длилось с того самого момента, как полгода назад Горенская впервые увидела Сашу в очереди за шаурмой. Саша тогда стояла с абсолютно каменным лицом, пока какой-то пьяный мужик орал на кассира, и одним своим видом внушала такое спокойствие, что Лизе захотелось немедленно спрятаться за ее спиной. И умереть. И воскреснуть. И снова умереть.

«Отстань, ты болезнь

Ты есть, меня нет

Делаешь себе царапины и лезешь на свет»

– Почему ты все время отталкиваешь меня? – спросила Саша. Ни намека на обиду в голосе, просто сухой аналитический интерес. – Потому что ты бесишь, – Горели привычно огрызнулась. – Ходишь тут вся такая...красивая.. со своими глазами. Отстань от меня. Ты как болезнь, честное слово. Ветрянка хренова, которую я в детстве переболеть забыла. – Мои глаза? – уголок Сашиного рта дрогнул. Это почти улыбка. Для Мироненко это была целая эмоциональная тирада. – Они тебе не нравятся? – Дело не в этом, – Лиза сжала кружку так, что побелели костяшки пальцев. – Ты есть, а меня как будто нет. Понимаешь? Я перестаю быть собой, когда ты рядом. Я растворяюсь. Это бесит. Это пугает. Саша молча взяла ее за руку, мягко, но настойчиво отодвинула рукав толстовки и провела пальцем по тонкой красной линии на бледной коже Горе. Прикосновение было прохладным. – Глупая, – тихо сказала Саша. – Ты сама делаешь себе царапины и хочешь, чтобы тебя полюбили. Даже когда ты занимаешься селфхармом. Горенская вздрогнула. Это было слишком точное попадание. Слишком больное. Потому что каждую ночь, ворочаясь в постели, она лезла мыслями к Саше, хотела, чтобы она ее любила такой, даже израненной изнутри и снаружи.

«Пощади меня, пощади меня

Девочка-рассвет, капелька нектара,

капелька – в яд»

– Пощади меня, а? – прошептала Горели севшим голосом, выдергивая руку. На глазах предательски защипало. Она не плакала. Никогда. Но сейчас что-то в груди грозило прорвать плотину. – Я не знаю, какую игру ты ведешь. Ты хочешь затащить меня в постель и бросить? Хочешь доказать себе, что ты крутая, раз я на тебя смотрю как побитый щенок? Скажи прямо. Я выдержу. Я злая, я переживу. Саша долго молчала. Лиза уже пожалела о своих словах, уже готова была вскочить и убежать, сжигая за собой мосты, как вдруг Саша заговорила. Тихо, почти шепотом, но очень четко. – Ну вот люблю я тебя. Что мне поделать? Я люблю тебя любой. Громкой и тихой, злой и милой, и даже с расхераченными руками. Горе застыла. Саша никогда столько не говорила. Тем более о чувствах. Это было похоже на землетрясение – все внутри рушилось и перестраивалось заново.

«Площади горят, площади горят

Ведьм у нас сжигают, видимо, на этот раз забыли тебя

Тебя (Тебя)

Ведьм у нас сжигают, видимо, забыли тебя»

– Ты ненормальная, – выдохнула Горенская. – Знаешь, что бы с тобой сделали лет триста назад? Таких, как мы, на кострах жгли. Тебя бы точно сожгли. Забыли только почему-то. – А тебя? – Саша склонила голову набок, и в ее синих глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство. – И меня, – Горели нервно хохотнула. – За фиолетовые волосы и злой язык. Сожгли бы обеих к чертям собачьим. Саша протянула руку и осторожно заправила фиолетовую прядь за ухо Лизы. Жест был таким нежным, что у Горенской перехватило дыхание. – Значит, сгорим вместе, – сказала Саша. – Но в этот раз про нас забыли. Повезло.

***

Ночью Горе снился огонь. Не страшный, рыжий, пожирающий всё на своем пути, а ровное, красивое синее пламя, которое не обжигает, а греет. И в этом пламени была Саша. Она не кричала, не корчилась от боли, а просто стояла и смотрела на Лизу, протягивая к ней руку. И Горели, завороженная, шагнула вперед, в этот синий огонь, чтобы сгореть вместе с ней.

«Я вижу во сне красивую смерть

Где синим огнём ты будешь гореть»

Горенская проснулась в холодном поту в четыре утра. За окном наступил рассвет. Нежно-розовый, почти девчачий. Она села на кровати, обхватив колени руками, и долго смотрела, как небо меняет цвет с темно-синего на золотисто-розовый. Впервые за долгое время Лизе не хотелось царапать руки. Хотелось позвонить Саше и просто слушать ее дыхание в трубку. Но вместо этого она просто легла обратно и уставилась в потолок. Сон про синий огонь и красивую смерть не выходил из головы. Это было странно – во сне она не боялась. Ей было тепло и спокойно. Как будто гореть синим пламенем вместе с Сашей было самым правильным, что могло с ней случиться. Они встретились днем в парке. Горе пришла злая, невыспавшаяся, с красными от недосыпа глазами. В кармане куртки звякала зажигалка – она курила одну за одной, пытаясь унять дрожь в пальцах. Саша ждала ее на скамейке, греясь в лучах скупого осеннего солнца. При виде Горели она не встала, просто подвинулась, освобождая место. – Выглядишь ужасно, – сказала Саша вместо приветствия. – Спасибо, блять. – Лиза плюхнулась рядом, закуривая. Дым смешался с холодным воздухом. – Мне сон приснился. – Какой? – Красивый. И страшный одновременно. Будто ты горишь синим огнем. И я с тобой. И нам не больно. Нам хорошо. Представляешь? Красивая смерть. Саша забрала у нее из рук сигарету и затушила ее о подошву ботинка. – Не кури так много. – А ты не командуй, – огрызнулась Горенская, но без злости. Скорее по привычке.

«Твои синие глаза – чудеса

Умираю третий день

Кто сказал, так нельзя?

Отстань, ты болезнь

Ты есть, меня нет

Делаешь себе царапины и лезешь на свет»

Саша повернулась к ней всем корпусом. Горели впервые видела столько эмоций на этом лице: беспокойство, нежность и что-то еще, глубокое, темное, что Лиза не могла расшифровать. – Хватит, – сказала Саша твердо. – Хватит убегать. Хватит делать вид, что тебе все равно. Я вижу, как ты смотришь на меня. Твои глаза говорят больше, чем твой злой язык. Ты умираешь третий день? Я умираю уже полгода. Каждый раз, когда ты уходишь, я считаю минуты до новой встречи. Кто сказал, что так нельзя? Почему мы должны делать вид, что ничего не чувствуем? Горе замерла. Саша никогда не говорила так много. И так откровенно. – Потому что это болезнь, Саш, – прошептала Горенская. – Я теряю себя. Каждую минуту. Я смотрю на тебя и забываю, кто я. Саша протянула руку и снова осторожно коснулась запястья Лизы, где под рукавом прятались свежие царапины. – Ты делаешь себе больно..А я не хочу, чтобы тебе было больно. Я хочу, чтобы ты перестала. – Зачем тебе это? – голос Горели дрогнул. – Затем, что если ты сделаешь больно себе, будет больно мне. Я не умею показывать эмоции. Ты знаешь. Но с тобой я учусь. Ты единственная, кто видит меня настоящую. Не каменную статую, а живую. И я не хочу тебя терять.

«Пощади меня, пощади меня

Девочка-рассвет, капелька нектара,

капелька – в яд»

Горенская смотрела на Сашу и чувствовала, как внутри что-то ломается. Стена, которую она строила месяцами, дала трещину и осыпалась пеплом. Все ее «я злая», «мне никто не нужен», «я справлюсь сама» превратились в труху. – Ты же понимаешь, что я не подарок, – тихо сказала Лиза. – Я могу наорать на тебя ни за что. Могу обидеть просто потому, что у меня плохое настроение. Я колючая. Со мной сложно. – Я знаю, – Саша чуть заметно улыбнулась. – Ты как кактус. Снаружи колючки, а внутри сладкая. И цветешь раз в году, но так красиво, что все остальное не важно. – Идиотское сравнение, – фыркнула Горе, но уголки губ предательски поползли вверх. – Зато честное. Лиза вздохнула и потерла переносицу. Голова гудела от недосыпа и нервов. Саша сидела рядом – теплая, настоящая, со своими невозможными синими глазами – и ждала ответа. – Ты для меня как нектар, – призналась Горенская, глядя куда-то в сторону, на голые ветки деревьев. – Сначала сладко. Очень сладко. А потом понимаешь, что это яд. Что ты уже не можешь без этого. И это страшно. Пощади меня, Саш. Я не знаю, что с этим делать. Саша ничего не ответила. Вместо этого она взяла лицо Лизы в свои ладони, мягко, но настойчиво развернула к себе и поцеловала. Горели застыла. Губы у Саши были сухие и горячие. В голове взорвалась тысяча фейерверков, а где-то на периферии сознания билась мысль: «Вот теперь мне точно конец».

«Площади горят, площади горят

Ведьм у нас сжигают,

видимо, на этот раз забыли тебя

Тебя»

Саша отстранилась первой, тяжело дыша. Кончики ее ушей покраснели, выдавая волнение с головой, несмотря на всю внешнюю невозмутимость. – Я давно хотела это сделать,– призналась она. – Каждый раз, когда ты орала на меня. Хотелось именно так тебя заткнуть. Горе не придумала что ответить. Она просто уткнулась лбом в плечо Саши и закрыла глаза. Ей казалось, что если она сейчас откроет рот, то оттуда польется не слова, а какой-то жалобный скулеж. – Ты правда этого хочешь? – Лиза подняла голову и заглянула в синие глаза. – Со мной? Серьезно? – Я никогда не была так серьезна, как сейчас, – ответила Саша, и ее покер-фейс наконец окончательно рухнул. На лице проступило что-то мягкое, теплое, почти беззащитное. – Я хочу просыпаться с тобой. Каждый день. Даже если ты будешь орать на меня с утра. Я выдержу. Горели рассмеялась. Смех получился нервный, срывающийся, почти истеричный, но искренний. – Ты ненормальная, Саша Мироненко. – Знаю. Поэтому мы и подходим друг другу.

«Ведьм у нас сжигают, видимо, забыли тебя»

Горенская вытерла мокрые глаза рукавом толстовки. Она не плакала, нет. Просто ветер в глаза попал. Осенний, холодный, колючий ветер. Саша сделала вид, что поверила в эту версию, и просто взяла Лизу за руку, переплетая их пальцы. Они сидели на скамейке еще долго. Мимо проходили люди, шумели машины, кружились желтые листья. Где-то далеко, в другом мире, горели площади и сжигали ведьм. Но здесь, на этой старой деревянной скамейке, было тихо и спокойно. Две странные девушки – одна с фиолетовыми волосами и злым языком, другая с синими глазами и каменным лицом – нашли друг друга вопреки всему.

«Ведьм у нас сжигают (Ведьм у на–)»

Лиза подумала, что, наверное, впервые в жизни ей не хочется делать себе царапины. Не хочется убегать, огрызаться, прятаться в свою раковину. Хочется просто сидеть вот так и слушать, как бьется сердце Саши. Ровно, сильно, успокаивающе. Как будто ничего плохого больше никогда не случится. Саша крепче сжала ее ладонь и улыбнулась – открыто, по-настоящему, так, как улыбалась только Лизе. И в этой улыбке было всё: обещание, нежность, надежда. И синие-синие глаза, в которых Горели готова была утонуть без остатка. Это было началом их собственной сказки. Не доброй и не злой. Просто их. Где действительно сжигают ведьм, но кто-то там наверху решил сделать исключение для двух странных девушек, нашедших друг друга в холодном осеннем городе.

«Твои синие глаза – чудеса

Умираю третий день

Кто сказал, так нельзя?

Отстань, ты болезнь

Ты есть, меня нет

Делаешь себе царапины и лезешь на свет

Пощади меня, пощади меня

Девочка-рассвет, капелька нектара, капелька – в яд»

Вечером, когда солнце уже скрылось за крышами домов, а фонари зажглись желтым светом, Лиза и Саша все еще сидели в парке. Говорить больше не хотелось. Хотелось просто быть рядом. Чувствовать тепло чужого плеча, слышать дыхание, знать, что тебя не прогонят. Горе смотрела на профиль Саши, освещенный тусклым светом фонаря, и думала о том, что все эти месяцы она убегала от единственного, что имело значение. От этих синих глаз, от этих редких улыбок, от этого странного, неуклюжего, но такого настоящего чувства. – Я больше не буду делать себе царапины, – вдруг сказала Горенская. – Обещаю. Попробую. Саша повернулась к ней, и в ее глазах отразился свет фонаря – две маленькие желтые искорки в синей бездне. – Я помогу, – просто сказала она. – Вместе справимся.

«Площади горят, площади горят

Ведьм у нас сжигают,

видимо, на этот раз забыли тебя

Тебя»

Лиза кивнула. Слова были не нужны. Все уже было сказано – неуклюже, сбивчиво, через метафоры про нектар и яд, но сказано. И теперь оставалось только жить. День за днем. Вместе. Где-то далеко, в параллельной вселенной, горели площади и трещали костры инквизиции. Но здесь, в маленьком осеннем парке, ведьм забыли. И две девушки – Горели и Саша – получили свой шанс на самое настоящее счастье, ради которого стоило перестать делать себе царапины и наконец шагнуть навстречу синему свету.

«Ведьм у нас сжигают, видимо, забыли тебя»

Горенская закрыла глаза и вдохнула холодный воздух, пахнущий прелыми листьями и сашиными духами. Впервые за долгое время ей было хорошо. По-настоящему хорошо. Без «но», без страха, без желания сбежать. Просто хорошо. И пусть весь мир катится в тартарары – у нее теперь есть Саша. А у Саши есть она.

«Ведьм у нас сжигают (Ведьм у на–)»

Сентябрьский ветер трепал фиолетовые волосы Горели и светлые пряди Саши, смешивая их в один разноцветный вихрь. Осень только начиналась, и впереди была целая жизнь. Может быть, сложная. Может быть, с ссорами и примирениями. Но точно – вместе. Саша наклонилась и поцеловала Лизу в макушку. – Пойдем домой, – сказала она. – Холодно. – К кому домой? – уточнила Горе с хитрой усмешкой. – К нам, – ответила Саша и встала, протягивая руку. Горенская взяла эту руку и поднялась со скамейки. Они пошли по аллее, оставляя позади пустую скамейку, усыпанную желтыми листьями. Две тени в свете фонарей – одна чуть выше, с распущенными волосами до плеч, вторая пониже, с фиолетовой копной, в которой запутался кленовый лист.

«На-на-на-на-най

(Ведьм у нас сжигают, ведьм у нас сжигают)

На-на-на-на-най

(Ведьм у нас сжигают, видимо, забыли тебя)»