Запах сирени.

В моей комнате темно. Совсем. Даже свет из окна толком не пробивается — Сиэтл спит, только слышны редкие весёлые крики прохожих да шум машин. А я вот не сплю. Снова. И уже в который, мать его, раз не могу уснуть. Сегодня — особенно. Я лежу голая на кровати, укрытая одеялом по самую шею, и смотрю в потолок, которого в темноте всё равно не видно. Думаю… Да о чём я только не думала до этого. О своей жизни, о работе… И по итогу всё свелось к ней. К самой прекрасной и замечательной девушке. Красивой, нежной, трепетной. Мне даже слов не хватит описать, какая она. И это всё — один человек. Грейс Малиновская. Я вспоминаю, как сегодня в ординаторской она поправляла волосы — распустила их, а потом собрала в привычный высокий пучок. Я никогда прежде не видела её с распущенными волосами. Она выглядела… даже не знаю как. Обычное движение — и она зубами держит чёрную резинку. А у меня сердце остановилось на секунду. На одну грёбаную секунду я забыла, как дышать. Но я не имею права так на неё смотреть. Грейс не такая, это во-первых. Во-вторых, у неё есть жених, и у них скоро будет свадьба… Альберт. Красивое имя для человека, которого я в глаза не видела. Скоро он будет называть её «моя жена». Грейс выходит замуж. Я даже не знаю, какого цвета у неё будет платье… И, о Господи, почему я об этом думаю? Почему представляю её в нежно-фиолетовом платье, с фатой и такими же цветами? Почему ненавижу мужчину, который будет с ней рядом, любить её, быть опорой? Хотя он, скорее всего, совсем не плохой. У меня нет никакого права на эти мысли. Нет права на жжение в груди, когда она смеётся над шутками Гарретта. Нет права запоминать запах её шампуня, когда она наклоняется над историей болезни или когда я курирую её на неотложке. «Я рада, что ты лесбиянка», — говорила мама. А что мне делать, если я люблю девушку, с которой у меня ни при каких обстоятельствах не может быть будущего? Это невыносимо, но я не знаю, куда деть свои чувства. Она даже не лесбиянка и не бисексуалка. Скорее всего. Она просто Грейс — добрая, милая, красивая. Которая скоро станет женой Альберта. А я, Джульетт Томпсон, — просто её коллега. Старшая коллега, если честно. Врач, у которого она учится. У меня нет права думать о ней в романтическом ключе. Никакого. Вообще. Но я всё равно думаю. И ничего не могу с собой сделать. Она просто завладела всеми моими мыслями. Потому что когда Грейс улыбается — на щеках появляются ямочки и розовый румянец. Потому что она всем говорит «спасибо». Ну, кроме Гейл — ту она недолюбливает. Потому что она мило и наивно боится Тобиаса,хотя я говорю ей: он не такой страшный. Но если честно — я сама бы с удовольствием врезала ему по физиономии. Да и потому что… — Потому что она мне очень сильно нравится. И всё. Вот. Я призналась себе. В темноте собственной спальни. Никто не услышал, никто не узнает. Потому что если узнают — я умру от стыда. Или уволюсь. Или и то, и другое. Отличное завершение карьеры, Джульетт, просто высший класс… Нет. Грейс не для меня. Она никогда не будет моей. Как бы грубо ни звучало, она «занята» другим человеком. Мужчиной. Может, она его безумно любит? И я начинаю думать, как разрушить её счастье из-за своих чувств? Я не могу так поступить с ней… Но закрываю глаза — и передо мной она. Как сегодня днём в больнице. Стояла у окна в ординаторской, пила кофе. Солнечный свет падал на её синие глаза, делая их ещё ярче. Она что-то рассказывала про пациента, но я не слушала. Я смотрела на её губы. Как они двигаются. Как она облизывает их, когда задумывается. Как улыбается мне. Внутри всё горит. Просто пламя, пожар, который не может утихнуть. И это только потому, что я не могу рассказать ей о своих чувствах. Чем дольше коплю их внутри — становится ещё хуже. Я не хочу этого хотеть, но хочу безумно. Так сильно, что становится больно. Физически. Где-то внизу живота, где собирается всё напряжение последних месяцев, весь узел нервов. Все мои «нельзя», «не имею права на её взаимность», все ночи, когда я ворочаюсь без сна — потому что в голове только она. Я выдыхаю. Одна рука скользит по груди, слегка сжимая. Вторая — по животу вниз. Я уже не приказываю себе сдерживаться. Пальцы там, где всё пульсирует и требует хоть какого-то облегчения. — Чёрт, — шепчу я в темноту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Так нельзя. Я не должна этого делать. Не должна представлять её рядом, в своей постели. Не должна давать себе это постыдное удовольствие… Потому что оно не про секс, нет. Оно не про секс. Оно про неё. Про Грейс. И это делает меня ещё более жалкой и слабой.Что я настолько опускаюсь, только чтобы дать выход чувствам. Но я всё равно это представляю. . . . Мы лежим на моей кровати. В моей фантазии всё происходит здесь — в моём пространстве, в моей квартире. Моя постель, мой запах, моё тело… и она. Грейс. Смотрит на меня своими синими глазами — такими нежными, чистыми, что перехватывает дыхание. Я поворачиваюсь к ней, глажу лицо кончиками пальцев. От виска к подбородку. Ощущаю, как её тело покрывается мурашками. Она не отводит взгляд. Улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. И всё, как обычно — ямочки на её щеках и лёгкий румянец. — Ты такая красивая, — шепчу я. И в фантазии Грейс не отмахивается от моих слов. Не говорит «что ты, нет». Она просто принимает это, смущается ещё сильнее, отводит взгляд. А потом опять смотрит на меня — так, будто я тоже имею право её любить. Я нетерпеливо наклоняюсь, целую и точно знаю, что её губы очень мягкие и тёплые. Может, чуть солёные — от слёз, которых я не вижу, или от того, как сильно я хочу, чтобы она была настоящей. Чтобы чувствовать её вкус. Я целую медленно, боясь спугнуть, боясь, что сейчас открою глаза и увижу пустоту. Но она здесь. Рядом. Её рука ложится на мою щёку, пальцы скользят по скуле, шее — и зарываются в мои волосы. — Джульетт… — шепчет она в мои губы. От того, как она произносит моё имя, у меня подкашиваются и сводятся колени. Даже в фантазии. Даже лёжа. Я целую её шею. Тонкую, нежную, с ямочкой у ключицы. Хочется даже укусить, съесть, но нет — я не могу так поступить. Поэтому целую чуть сильнее, в самое тонкое место. Она выдыхает — громче, тоньше, чем раньше, — и откидывает голову, открываясь мне. Я вдыхаю запах её кожи. Сирень. Почему сирень? Я не знаю. Я не придавала значения её духам, которыми она пользуется. Может быть, потому что Грейс пахнет весной. Или потому что в моей голове она ассоциируется с чем-то светлым, нежным, невозможным в нашей с ней жестокой больничной реальности. Мои губы в мыслях уходят ниже. Целую её ключицы, плечо… Грудь — через ткань футболки, которую я медленно стягиваю. Грейс помогает мне полностью оставить её без одежды. Приподнимает бёдра, выгибается, я стягиваю бельё — и теперь вижу её всю. В тусклом свете ночника очерчиваются все формы: грудь, живот, бёдра… Она прекрасна. Моя. В этой комнате, в моих мыслях — только моя. Я не сдерживаюсь и обхватываю ладонями её грудь. Она среднего размера, но идеальная. Так приятно лежит в руках, что перехватывает дыхание. Большими пальцами глажу соски — чувствую, как они твердеют под прикосновениями. Грейс тихо стонет сквозь сжатые губы. Будто стесняется меня. Будто не верит, что имеет право на это удовольствие, на то, что ей может быть приятно это от рук другой женщины. — Не сдерживайся, прошу тебя, — шепчу я. — Я хочу тебя слышать. Сжимаю чуть сильнее — и она сдаётся под напором. Из горла вырывается громкий, сбивчивый вздох. Её руки сами находят мои волосы, притягивают ближе, ниже — к животу, туда, где она желает меня больше всего. И я не могу ей отказать в этой молчаливой просьбе. Медленно целую живот, касаюсь языком самых нежных мест — от пупка вниз. Чувствую, как подрагивают мышцы под губами, как кожа вновь покрывается мурашками. Грейс пахнет мылом, потом и той самой сиренью. Я так этого хочу и так это представляю. Если это окажется правдой — я просто сойду с ума. Опускаюсь ещё ниже. Располагаюсь между её ног, между бёдер. Провожу пальцами по половым губам. Чувствую, как там влажно и горячо. Грейс чуть смелее раздвигает ноги — сама, без моей просьбы. Она бы отвела взгляд в сторону, но я вижу — она хочет этого. Как она хочет меня. Чтобы я доставила ей удовольствие. Я наклоняюсь и целую её лоно. Очень аккуратно, медленно, чтобы не испугать. Возможно, это её первый раз с женщиной. Я хочу, чтобы она запомнила его только с хорошей стороны. Сначала просто касаюсь губами. Грейс вздрагивает, выгибается навстречу, раскрывается ещё больше. Потом языком провожу по влажной складке. Чувствую её вкус — терпкий, сладковатый, тёплый. Дрожь тела подо мной. Её пальцы одной руки вцепились в простыни, другой — в мои волосы, сжимают до лёгкой боли. Она не молчит. Нет. Грейс не сдерживается. Стонет — громко, откровенно, не стесняясь. От этих звуков внутри всё сжимается в приятный горячий ком и пульсирует, готовое просто лопнуть. Я работаю языком, как умею. То нежно, проводя ещё и губами. То настойчивее — дразню клитор круговыми движениями. Ускоряюсь, потом почти останавливаюсь, чтобы она успела выдохнуть. Чувствую, как Грейс просто сходит с ума. Её тело напрягается подо мной, она хватает ртом воздух, её бёдра начинают двигаться в такт моим движениям и она сжимает неосознанно моё лицо между ног. — Не останавливайся, — шепчет она. Я вижу, как она сжимает свою грудь, смотрит на меня затуманенным взглядом. — Пожалуйста, Джули… Я и не собиралась этого делать. Обхватываю губами её клитор, втягиваю, слегка надавливаю языком — чувствую, как он пульсирует у меня во рту. И одновременно скольжу пальцем внутрь. Медленно, осторожно. Её тело принимает меня, сжимается, раскрывается. Грейс выгибается дугой, запрокидывая голову. Рот открыт в беззвучном крике, глаза закрыты, пальцы вцепились в мои волосы так сильно, что почти больно. — Сейчас, — выдыхает она. — Я сейчас… Я ускоряюсь. Язык и палец работают в одном ритме — глубоко, настойчиво, безжалостно нежно. Чувствую, как она напрягается — всё её тело становится одной тугой струной, готовой лопнуть на части. И она резко лопается. — Джули... ДА!.. С громким, срывающимся стоном, почти криком, Грейс кончает на моих губах. Я чувствую, как пульсирует её тело — сильными, глубокими спазмами. Как она сжимает мой палец изнутри. Как бёдра дрожат. Как всё тело выгибается, замирает на секунду, а потом обмякает, расслабляется, падает на постель с громким выдохом. Она тяжело дышит. Грудь вздымается, глаза закрыты, на щеках яркий румянец. Сейчас она прекрасна. Возможно, разбитая. Но самое главное — удовлетворённая. И моя. Я медленно убираю руку, поднимаюсь выше, ложусь рядом. Прижимаюсь к её горячему телу. Целую в плечо, в шею, в уголок губ. Она улыбается — всё ещё не открывая глаз — и её рука находит мою. Переплетает пальцы. — Я… люблю тебя, — шепчет она. И от этих слов у меня сердце разрывается на части. К сожалению это была лишь моя фантазия, а не реальность. Я открываю глаза. Пустая комната. Я совершенно одна. Мокрая подушка от слёз, которых я даже не заметила. Скомканные простыни и одеяло. Пульсирующее тепло внизу живота медленно затухает, оставляя пустоту. Оргазм прошёл. Осталось ничего. И стыд. Густой, липкий, как тина. Как болото, как грязь. Потому что я не имела права на эти мысли и фантазии. Просто, мать вашу, не имела. Я кончила от этого. Потому что хотела. И не знала, куда деть свои чувства. — Ты больная, Джульетт, — шепчу я самой себе в темноту. Голос чуть ли не дрожит. — Ты кончаешь на женщину, которая выходит замуж. Которая даже не знает, что ты к ней чувствуешь. Которая завтра вечером будет обсуждать с Альбертом цветы для свадебного букета, пока ты будешь думать об этом и умирать. Я тяжело выдыхаю и тянусь к телефону на тумбочке. 0:30. Шесть с половиной часов до работы. Четыре — если считать время, которое мне понадобится, чтобы перестать ненавидеть себя и хотя бы попытаться уснуть. Мне нужна помощь. Срочно. Я просто не справлюсь. Я не выдерживаю быть с этими чувствами одна. Мне нужно поделиться с кем-нибудь… Я даже не думаю, кого выбрать. Потому что знаю — есть только один человек, который не пошлёт меня в час ночи. Ну, возможно, если он не в очень плохом настроении. Нажимаю быстрый набор. Палец двигается сам. Гудки — долгие, медленные, каждый отдаётся в висках. — Хоть бы взял. Хоть бы ответил… Иначе я не выдержу. Соберусь и поеду прямо к нему. Потому что так больше нельзя, я так уже не могу. Но на моё счастье на том конце взяли трубку. Он даже ничего не успел сказать. Говорить должна сейчас я, а он пусть послушает! — Алло, — шепчу я, чувствуя, как горло сжимается. — Джулс. Мне нужен совет. Срочно. Проблема вселенских масштабов! На том конце — тяжёлый, обречённый вздох. Я знаю его. Он значит: «Джульетт, ну почему именно сейчас?» Но он всё равно слушает. Потому что он мой брат. К сожалению или к счастью, Джулс был единственным, кто знал о моей неразделённой любви. — Джульетт… — Голос у него хриплый и… раздражённый? Я что, прервала его почти в час ночи? От чего? — Я всё понимаю. Правда. Ты моя старшая сестра, я тебя люблю, все дела. Но какого хрена ты звонишь мне так поздно? В больнице бы поболтали. — Я так и знала, что ты не спишь. И, как видишь, удачно. — Я сжимаю телефон крепче. — И вообще, что у тебя с голосом? Говоришь так, будто я прервала тебя от какого-то «важного» занятия. — Ещё нет, — отвечает он с лёгкой усмешкой. — Но если бы ты позвонила на десять-пятнадцать минут позже — то да. Я бы тебе этот звонок не простил. — Что ты имеешь в… Я не успеваю договорить. Потому что на заднем плане — шорох. Чьи-то шаги… а потом голос. Слишком знакомый. Низкий, спокойный, чуть насмешливый. От этого голоса у меня мороз по коже. Потому что я его узнаю. — Джулс, у тебя полотенца где лежат? На верхней полке в ванной или в спальне? Тобиас Хендрикс. В квартире моего брата. Почти в час ночи. Ищет полотенца. И, по словам Джулса, через пятнадцать минут он был бы занят… другим делом. Пиздец. Просто, мать нашу, пиздец. — В ванной, на верхней полке, — кричит Джулс куда-то в сторону, а потом снова в трубку: — Слушай, если ты звонишь мне из-за… Я не даю ему договорить. — В твоей квартире Тобиас Хендрикс?! — шиплю я, чуть не падая с кровати. Сердце колотится где-то в горле. — Какого хуя, Джулс?! Он же… ты сам говорил мне, что он тебя бесит и ты готов его убить! Молчание. Потом ещё один вздох — я буквально чувствую, как он закатывает глаза. — Не твоё дело, Джули. Было и было. — Его голос становится чуть твёрже. — Ты звонишь по делу или просто хотела сдать отчёт о моей личной жизни маме? Я открываю рот и сразу закрываю. Потому что он прав. У младшего брата — ужасный выбор. Я вспоминаю взгляд этого мужчины, этого несносного засранца, и то, как он смотрит на интернов. А потом вспоминаю, как он смотрел на Джулса в Сочельник, когда привезли Старлин. Ладно, я потом с ним это обсужу. О вкусах не спорят, даже таких. Но если этот голландский засранец-козёл обидит моего брата — Тобиас Хендрикс пожалеет, что в его отделении работаю я, Джульетт Томпсон. Я превращу его жизнь в ад. Но ладно. Это всё потом. — Я звоню из-за Грейс, — выдыхаю я. — Я не знаю, что делать. Ты же знаешь, у неё жених. А я… я больше не могу. Не могу на неё смотреть, не могу рядом стоять, не могу дышать, когда она рядом. Она мне нравится, Джулс. А это неправильно. У неё есть Альберт. И она вообще может не любит девушек… — Джульетт. — Он перебивает меня — резко, но не грубо. Джулс вздыхает, и я слышу, как он трёт переносицу. Эта привычка, к сожалению, досталась ему от отца. — Ты старшая в семье, не я. И кто из нас у кого должен просить совета? Я вот, сам, по твоему мнению, выбрал не самую лучшую партию, а ты тут… — Джулс. — Я сжимаю зубы. — Пожалуйста. Мне не интересно, что ты там делаешь с Тобиасом Хендриксом. Мне нужен совет. Прямо сейчас. А о твоих отношениях с этим… я с тобой потом поговорю. Он вздыхает. Я слышу, как он садится прямее. — Ладно. Слушай сюда. Мой тебе совет: возьми яйца в кулак, подойди к ней и скажи всё как есть. Подари валентинку — сегодня, кстати уже, Четырнадцатое февраля. И будь что будет. Я молчу. Молчу так долго, что слышу шаги Тобиаса. Он вышел из ванной, идёт в спальню. Кажется, увидел, что Джулс разговаривает, и ничего не сказал. Просто ждёт. — Это самый хреновый план, который ты мог мне предложить, — говорю я наконец и слышу его смешок. То же мне, помощник! — Прости. Но это всё, что я могу тебе сказать. — Его голос становится мягче. — Джульетт, правда. Грейс… тебе станет легче, если ты ей расскажешь. Иначе ты будешь страдать, и с каждым днём будет только хуже. — Да… может, ты прав. — Я вытираю мокрую щеку, хотя не заметила, когда начала плакать. — Спасибо, братец. — Я рад, что хоть немного смог… Он не закончил. Я слышу, как телефон выхватывают из его рук. — Эй, я не договорил! — Ты договорил, — раздаётся в трубке спокойный, чуть насмешливый голос. Теперь — прямо в моё ухо. — Отдай, — шипит Джулс на фоне, пытаясь выхватить трубку. — Тобиас, я серьёзно! — Тихо. Я на минуту. Дам человеку успокоиться. Он снова прижимает телефон к уху, и его голос меняется — становится тем самым, «заведующим»: спокойным, чуть мягким, но без лишних эмоций. Тобиас Хендрикс. Засранец. — Джульетт. Добрый вечер. — …Добрый, доктор Хен… — Вне работы — просто Тобиас. — Он говорит так, будто успокаивает нервную пациентку. Козёл. — Твой брат немного занят. Как я понял, вы оба выяснили всё, что хотели? — …Да. Я разобралась. — Славно. Тогда ложись спать. Уже поздно. Джулс тоже ляжет спать. — Пауза. Я слышу, как он улыбается. — Немного позже. И я прослежу, чтобы ты завтра была на работе вовремя. Твой брат позвонит тебе с утра. И этот разговор останется между нами. Хорошо? Я сглатываю. Киваю, хотя он не видит, но точно чувствует. — Хорошо, докт… Тобиас. Телефон возвращают Джулсу. Я слышу громкий, смачный поцелуй — меня сейчас стошнит — и звук шагов: Тобиас, видимо, опять ушёл в спальню. — Прости, — говорит Джулс, и в голосе у него вина и смущение. — Я правда сейчас немного занят. — Джулс… — Я закусываю губу. — Он, надеюсь, не настолько ужасен, как я думаю? Я переживаю за брата. Особенно за его сердце. Джулс всегда был ранимым. И если этот казанова разобьёт его — я разобью жизнь заведующего. Если мама узнает — она будет в ауте. — Он хороший, — тихо говорит Джулс. — Правда. Ты просто его плохо знаешь. Его противный характер я выдержу. — Он вздыхает. — Ложись спать. Не думай об этом. Отдохни. И сделай, как я сказал. Он отключается. А я смотрю в тёмный потолок. Лежу так ещё очень долго. Потом всё-таки засыпаю. Но в моих мыслях — тёмные волосы, синие глаза и запах сирени. Уже в этот день в больнице я ищу её. Всё утро. Весь день — в каждую свободную минуту. Коридоры, ординаторская, столовая, комната отдыха, пост медсестёр — её нигде нет. Будто вселенная проглотила мою Грейс. Будто кто-то наверху услышал мои ночные мысли и решил надо мной посмеяться. Ненавижу то, что происходит. Просто ненавижу. Гарретт пожимает плечами. Эстебан её не видел. У меня внутри всё падает. Я действительно настроилась. Была готова. А она… может, избегает меня? Или сразу после работы уехала к Альберту. Конечно. Она с ним. Они празднуют вместе этот дурацкий праздник, целуются, обнимаются — от этой мысли меня выворачивает. Он дарит ей кольцо. Побольше, чем то, что уже блестит на её пальце. А я стою в коридоре с валентинкой в кармане халата. Дурацкой красной. Купленной в киоске рядом с больницей за пять минут до начала смены. Чувствую себя полной идиоткой. — Что такая кислая, как солёный огурец? Я вздрагиваю. Джулс. Стоит напротив — слишком весёлый, слишком бодрый для человека, который в час ночи чем-то занимался с нашим заведующим. — Не пугай меня так, идиот. — Я поправляю прядь волос за ухо и смотрю на его шею. Закатываю глаза. — Спрячь засос. Я целый день искала Грейс. Всё тщетно. Чувствую себя дурой. Джулс выдыхает и поправляет воротник — чуть выше, скрывая красное пятнышко. Получит он у меня за это. Но потом. — Грейс была сегодня на работе, я видел. — Он становится серьёзнее. — Но выглядела… так себе. Моё сердце дёргается. Так себе? Что случилось? — Она сегодня, если честно, проплывала как призрак. Я хотел спросить, но не мог её поймать. — Он смотрит на меня. — Может, она ещё здесь? У тебя через час конец смены. Прокарауль её у выхода. Я вздыхаю. В этот момент подходит медсестра. — Томпсоны. В третью смотровую привезли пациента. Мистер Адамс. Нужно, чтобы кто-то осмотрел. — Сейчас подой… Джулс закрывает мне рот. Это что за ребячество?! — Я подойду и осмотрю. — Он смотрит на медсестру. — У доктора Томпсон скоро конец смены. Медсестра кивает и уходит. Я готова его убить. — Объяснись! — шиплю я, когда он убирает руку. — Зачем ты это сделал? — Во-первых, потому что я так захотел. — Он одаривает меня своей наглой улыбкой. — Во-вторых, тебе нужно найти Грейс и объясниться. Я не думаю, что у тебя будут силы после мистера Адамса. Иди, сделай обход и собирайся. — Он становится серьёзным. — Я хочу, чтобы моя сестра была счастлива. Тебе от признания и правда станет легче. Я вздыхаю. Он прав. Чёрт возьми, Джулс прав. Киваю молча, пока он утешающе хлопает меня по плечу и уходит к третьей смотровой. Надеюсь, всё будет хорошо… Теперь мне нужно разобраться со своей проблемой. Найти Грейс Малиновскую. Даму моего сердца. А возможно, будущего разбитого сердца. После обхода я не встречаю Джулса. Смена заканчивается, я собираюсь, выхожу на улицу и становлюсь ждать. Уже темно, холодно, моросит дождь, но я готова ждать… Когда последние коллеги выходят со смены, я, раздосадованная, бреду на парковку к своей машине. Хочу только одного — добраться до дома, рухнуть в кровать и завыть в подушку так, чтобы соседи вызвали полицию. Я хотела признаться сегодня. И уже, наверное, никогда не решусь. Или просто переведусь в другую больницу. Подальше. Чтобы не видеть её. Не дышать одним воздухом. Не умирать каждый день… Я слышу приглушённый плач. Даже не так — тихие, сдавленные всхлипы. Узнаю этот голос. Это Грейс. Иду ближе и вижу её — сидит в машине на водительском сиденье. Силуэт сжавшийся, маленький, такой… одинокий. Сердце пропускает удар. Подхожу и аккуратно стучу в стекло. Грейс поднимает голову — у меня всё сжимается внутри от одного её вида. Красные, припухшие глаза. Размазанная тушь, чёрные дорожки до самого подбородка. Нос распух. Она выглядит так, будто плачет несколько часов и не может остановиться. Если я узнаю, кто довёл её до слёз — даже если это Тобиас, мать его, Хендрикс… Я не посмотрю, что он встречается с моим братом. Фу. — Грейс? Хей… что случилось? Открываю дверь и сажусь на пассажирское сиденье. Она сначала не смотрит на меня — смотрит куда-то перед собой, в тёмное стекло. Сглатывает слёзы, остатки вытирает ладонью. Молчит. Сжимает губы в тонкую линию. Качает головой — мол, не надо, не спрашивай. Но я так просто не отступлю. Иначе я не Джульетт Томпсон. — Грейс. Я не хочу на неё давить. Но по-другому она не откроется. Я это знаю. Потом обязательно попрошу прощения… — Альберт… — выдыхает она, и голос ломается. — Он расторг помолвку. Сегодня утром. Сказал, что… что больше не может. Что я всегда на работе. Что думаю только о пациентах. Что… Слёзы текут с новой силой. Она замолкает, комкает в руках носовой платок — мокрый, грязный от туши. Я не знаю, что сказать. Как утешить. В моей душе сейчас смешалось всё — от хорошего до плохого. Жалость. Облегчение. Злость. И стыд за то, что я вообще способна чувствовать облегчение, когда ей так больно. — Он мудак, — говорю я. Просто и легко. Потому что это правда. — Он потерял такую женщину. Ты невероятная, Грейс. Ты добрая, умная, красивая. Ты… Она качает головой, не даёт мне договорить. — Нет, — перебивает резко. Голос тихий и сломанный. — Не надо, Джульетт. Ты не знаешь, что было. Я… я сама виновата. Я сказала ему то, что не должна была говорить. И он… Она поворачивает голову и смотрит на меня. Прямо. В упор. И в её глазах — не только боль. Не только горечь от того, что её бросили. Ещё что-то. То, чего я боюсь назвать даже про себя. То, от чего перехватывает дыхание. Я не выдерживаю. Я больше не могу. Сейчас или никогда! Я наклоняюсь к ней и целую её солёные от слёз губы. Вот так. Просто и отчаянно. Без разрешения, без надежды на взаимность, без права на эти чувства. Мои губы находят её — мягкие, тёплые, живые. Я их такими и представляла. И, боже… От неё и правда пахнет сиренью. Сирень, смешанная со слезами. И она… Она отвечает. Грейс отвечает на мой поцелуй! Не сразу. В первую секунду замирает — будто не верит в то, что происходит, что я сейчас делаю. А потом её рука медленно ложится на мою щёку, пальцы скользят по скуле — и она целует в ответ. Нежно. Осторожно. Будто боится, что я исчезну. Именно так может целоваться Грейс Малиновская. Для меня это длится вечность. Или всего одно мгновение. Я не знаю. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Чувствую только её губы, её дыхание, её пальцы на своей шее, перебирающие волосы. Внутри что-то рушится… и что-то строится заново. А потом до меня доходит. Я натворила что-то непоправимое. Влезла в чужую боль. Заняла территорию, на которую не имела никакого права. Её только что бросил жених, а я сразу же прыгаю к ней с поцелуями. Нет. Так нельзя! Отстраняюсь первой. Отвожу взгляд. Внутри всё дрожит — от стыда, страха, желания провалиться сквозь землю. Завтра пишу заявление об увольнении! — Прости, — шепчу тихо. — Прости меня, Грейс. Я не должна была. Я… больше так не сделаю. Никогда. Обещаю. Хватаюсь за ручку двери. Готова выбежать, исчезнуть из её жизни навсегда. Перевестись в другую больницу. Уехать в другой город. Лишь бы не видеть её испуганных глаз. Но меня мягко берут за руку. — Джульетт. Стой. Не убегай, пожалуйста. Голос тихий. Но непривычно твёрдый. Я замираю. Сердце колотится где-то в горле. — Это… — она вытирает щёки и смотрит на меня в упор. К покрасневшим глазам и распухшему носу добавился румянец. — Это тоже одна из причин. Я сейчас выпаду из реальности. Навсегда. — Что?.. Она отводит взгляд. Но мою руку не отпускает. Наоборот — сжимает крепче, будто боится, что я вырвусь и убегу. — Альберт сказал, что я всё время говорю о тебе. Что он видит, как я смотрю на твои фотографии в телефоне. С наших посиделок в баре. Что… — она сглатывает, комок в горле проходит с трудом. — Что я нечаянно сказала ему, что ты мне нравишься. И он… Она не договаривает. Да и не нужно. Всё понятно. А я не могу дышать. Совсем. Она сказала, что я ей нравлюсь. Нечаянно. Но сказала. — Я… не знала, как тебе сказать. — Я сжимаю её руку крепче. Грейс вздохнула и повторила более уверенно. — Я не знала, что всё будет так. И не знаю, что будет теперь. Смотрю на неё — заплаканную, уставшую, с дрожащими губами и красными глазами. И она всё ещё самая красивая женщина на свете. Всё было так глупо. Так больно. Так долго. И всё так резко разрешилось — в машине, на больничной парковке, под моросящим дождём. Поверить не могу. Но сегодня Четырнадцатое февраля. Время раскрывать чувства по-настоящему. Я вытаскиваю из кармана валентинку. Красную, немного мятую. С дурацким сердечком на обложке — я даже не рассматривала её, когда покупала, просто схватила первую попавшуюся. И протягиваю ей. — Грейс, — говорю тихо, почти шёпотом. — Будешь ли ты моей Валентиной? Её глаза расширяются. Она смотрит на валентинку, потом на меня. Потом снова на валентинку. А потом — за всё время, что мы провели в этой машине — на её лице впервые озаряется улыбка. С ямочками на щеках. С розовым румянцем. Улыбка, от которой у меня внутри всё переворачивается. Она принимает валентинку, прижимает к сердцу. А я смотрю на неё и думаю только об одном: Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы моя девочка никогда больше не плакала. Только улыбалась.