obsession

сегодня конхо плакал. я сидел напротив него, молча, почти не дыша, и смотрел, как по его щекам медленно скатываются слезы. они цеплялись за ресницы, блестели на свету, делали его еще красивее — болезненно красивее, так, что внутри у меня все сводило. он всегда был таким. слишком красивым для этого мира. слишком мягким для людей вокруг. слишком моим, чтобы я мог спокойно смотреть, как кто-то другой касается его. конхо вытирал лицо ладонью и тихо смеялся сквозь слезы, будто ему было стыдно плакать передо мной. — я выгляжу жалко, да? я покачал головой. нет. ты выглядишь так, что мне хочется разрушить весь этот мир за то, что он заставил тебя плакать. но вслух я этого, конечно, не сказал. я знал его слишком давно. с самого детства. мы росли на одних улицах, ели одно мороженое на двоих, дрались из-за глупостей и мирились через пять минут. я знал, что он любит синий цвет. что терпеть не может громкие ссоры. что вишневые сосульки он всегда ел медленно, оставляя сладкий след на губах. я знал, что молочный шоколад он прячет в верхнем ящике стола, потому что его сестра постоянно ворует сладкое. я знал, где у него болит. не только физически. я знал о его семье. о холодных ужинах. о словах, которые родители бросали так легко, будто они ничего не значили, хотя я видел, как они врезались в него, оставляя трещины. я знал, как он страдал после расставания с ней. как не спал ночами. как делал вид, что ему все равно. она не заслуживала его. ни одна из них не заслуживала. потому что никто не знал его так, как я. никто не замечал, как он кусает внутреннюю сторону щеки, когда нервничает. никто не понимал, что его молчание — это крик. никто не любил его так отчаянно, так неправильно, так безнадежно. как я. иногда мне казалось, что это болезнь. зависимость. я мог не есть, не спать, не отвечать людям неделями — но если конхо не писал мне хотя бы одно короткое “ты где?”, внутри начиналась паника. я ненавидел всех, кто подходил к нему слишком близко. я ревновал даже к солнцу, которое касалось его кожи. это было ненормально. я это знал. но когда он поднимал на меня заплаканные глаза, тихо говорил: — останься сегодня со мной, пожалуйста я был готов простить себе все. я пересел ближе. так близко, что чувствовал его дыхание. конхо смотрел куда-то вниз, на свои пальцы, нервно сцепленные на коленях. а я смотрел только на его губы. я всегда мечтал поцеловать его. не в щеку, не шутливо, не случайно. по-настоящему. так, чтобы он понял. так, чтобы после уже нельзя было сделать вид, будто между нами ничего нет. я мечтал об этом слишком долго. и, наверное, именно поэтому боялся сильнее всего. потому что если я поцелую его — я либо наконец стану счастливым, либо потеряю его навсегда. а жить без конхо я не умел. и не хотел учиться. в тот вечер он пришел ко мне без привычной улыбки. дверь захлопнулась за его спиной слишком громко, и я сразу понял — снова. дома. снова крики, тяжелый воздух, чужие обиды, которые почему-то всегда падали на его плечи. конхо стоял в прихожей, опустив глаза, с растрепанными волосами и усталым лицом, и тихо сказал: — можно я останусь у тебя сегодня? будто вообще мог быть другой ответ. я усмехнулся, стараясь скрыть, как бешено забилось сердце. — глупый вопрос. он слабо улыбнулся, и от этой маленькой улыбки внутри у меня все перевернулось. я всегда пускал его. в любое время. в любом состоянии. с любыми ранами. если бы он однажды пришел ко мне посреди ночи и сказал: “мне некуда идти”, — я бы без раздумий отдал ему весь свой мир. вечером мы почти не разговаривали. сидели на кухне, пили чай, и я делал вид, что не замечаю, как он уходит в себя. не заставлял. просто был рядом. иногда этого достаточно. позже он уснул в моей комнате, на моей кровати, в моей футболке, которая на нем всегда выглядела слишком великой. а я долго не мог закрыть глаза. лежал рядом и смотрел. на его лицо. спокойное, расслабленное, почти детское во сне. иногда мне правда казалось, что он ненастоящий. будто кто-то слишком талантливый просто взял и нарисовал его — слишком красивые черты, слишком мягкие губы, слишком длинные ресницы. или слепил вручную, с особой жестокостью, чтобы такие, как я, потом сходили с ума. лунный свет скользил по его коже, и я следил за каждым его вдохом. медленно. тихо. будто если я перестану смотреть, он исчезнет. я знал, что это ненормально. знал, что друзья так не смотрят. не запоминают, как человек спит. не считают удары его сердца. не думают о его губах каждую чертову ночь. я придвинулся ближе. настолько, что чувствовал его тепло. сердце стучало где-то в горле. если бы он сейчас открыл глаза — я бы, наверное, умер. но он спал. доверчиво. спокойно. со мной. и эта мысль ломала меня сильнее всего. я не удержался. совсем. осторожно, почти невесомо, будто боялся спугнуть собственное счастье, я коснулся его губ своими. мягко. один короткий поцелуй. почти невинный. почти. но для меня в нем было больше, чем во всей моей жизни до этого. я замер. не дышал. мир будто остановился в эту секунду. его губы были теплыми. настоящими. и от этого стало только хуже. потому что теперь я точно знал — назад дороги нет. я уже не смогу притворяться, что это просто дружба. не смогу смотреть на него так же спокойно. не смогу спасти себя от самого себя. я медленно отстранился, глядя на него в темноте. он все еще спал. а я впервые за долгое время почувствовал не облегчение. а страх. потому что однажды мне захочется большего. и я не был уверен, что сумею остановиться. я вдохнул его запах — и внутри что-то окончательно сломалось. это было хуже любого алкоголя. хуже сигарет, от которых кружится голова. хуже бессонных ночей и навязчивых мыслей. его запах был моим личным наркотиком. чистый, теплый, родной — с чем-то сладким, едва уловимым, чем-то таким, что нельзя описать словами, потому что это просто… конхо. только он. я лежал рядом, почти не двигаясь, и чувствовал, как меня медленно затапливает этим безумием. если любовь можно было бы измерить — моя давно вышла бы за пределы нормы. если одержимость считалась бы преступлением — меня бы уже посадили. иногда мне правда казалось, что я болен. потому что нормальные люди не думают так. не хотят спрятать человека от всего мира. не представляют, как закрывают дверь на ключ и оставляют его только себе. не мечтают о том, чтобы никто больше не видел его улыбку. чтобы никто не слышал его смех. чтобы никто, кроме меня, не знал, каким он становится сонным по утрам, как морщит нос, когда недоволен, как тихо смеется, когда пытается не разбудить других. я хотел забрать его. к себе. навсегда. эгоистично. жадно. неправильно. так, чтобы весь мир остался снаружи. а он — рядом. только со мной. мне хотелось провести пальцами по его щеке, прижать к себе крепче, оставить на нем все свои следы, чтобы каждый понимал: он принадлежит мне и только мне. хотелось пометить все его тело своими поцелуями, оставить засосы на его красивой обнаженной шее..  он мой. моя самая страшная мысль. мое самое красивое наказание. я сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. нет. нельзя. я слишком его люблю. слишком, чтобы сделать это. слишком, чтобы позволить себе перейти эту черту. любить — это ведь не только брать. иногда это значит молчать, когда внутри все горит. иногда это значит лежать рядом и не позволять себе даже лишнего прикосновения. иногда это значит выбирать его спокойствие вместо собственного желания. я закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. потому что еще немного — и я действительно сорвусь. еще немного — и уже не смогу остановиться. я повернул голову и тихо, почти беззвучно, чтобы услышала только темнота, прошептал: — ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. конхо во сне едва заметно пошевелился, ближе прижался ко мне, будто услышал. и этого хватило, чтобы я окончательно пропал.