Под светом "звёзд"

На Поверхности нет каменного потолка, его заменяет «небо». Вместо сталактитов на нём разноцветные и разные по форме «облака», вместо нависающих сводов холодная и бесконечная даль. А ещё «небо» меняется, достаточно часто, чтобы беспокоить своей непостоянностью. Шаффаре слишком просторно, слишком страшно. Она кажется себе ещё более ничтожной, маленькой, беззащитной под этим ничем. До темнеющих от напряжения костяшек она сжимает упряжь «лошади», до рези в глазах смотрит на дорогу. Всё вокруг другое, всё вокруг неправильное. Неправильные пыльные дороги, «трава» вместо привычного мха, «деревья» вместо грибов. А это ещё Шаффара не видела чего-то, что называют «солнцем». — Верховная Мать, — шелестит она, и родное наречие кажется чужеродным в этом широком верхнем мире, — зачем вы взяли меня с собой? — Вы ценный боец, младший инквизитор, — отвечает та, не задумываясь и мига. — Я могу доверить вам свою спину. Вот и весь ответ. Шаффара скована и сжата, привычные полулаты необычно тяжелы на плечах, рюкзак тянет вниз. Даже такие лёгкие лук и колчан стрел кажутся неподъёмными. «Лошадь» под ней словно чувствует ее беспокойство, странно фыркает, прядает ушами и норовит сорваться в бег. Шаффара прекрасно ездит верхом, но на ящерах, на прекрасных хладнокровных и послушных ящерах. Что делать с «лошадью», она даже не представляет. Кажется, это взаимно. С неба за ней наблюдает сама Эйлистри. В свете её ока Шаффаре не становится легче, наоборот — это остро напоминает о неправильности, о своем пути ог’эленд’эленд, о том, что в присутствии Верховной Матери ей бы и дышать не следовало. Изредка Шаффара осмеливается поднять взгляд, и в эти краткие миги видит пятна на оке. Разве у дочери Паучьей Королевы могут быть такие изъяны, разве обладают недостатками смертных боги? Спросить бы у ятри́н, но единственная ятри́н, что выслушает её, далеко снизу. А у Верховной, едущей рядом, неловко спрашивать такую дурь. К ней вообще страшно обращаться лишний раз — Шаффара честно трепещет всем нутром при одном её виде, задавливается присутствием и не поднимает головы, пока не спросят. Однако после того, как они покинули Хар’олот, Верховная чаще заговаривает с ней, чаще касается ненароком. Это ведь потому, что она ценный боец, а Верховная не хочет, чтобы она падала духом? Её тело, голову, лицо скрывают плотные шарфы, тяжёлый плащ. «Солнце» не щадит попавших под его «лучи» иллитири, сжигая кожу и слепя глаза. Они перемещаются «ночью», и их «лошади» обучены такому мужчинами из Шшамата. Шаффара не понимает, как можно жить, когда что-то сияет над головой. Поверхность шумна — что-то постоянно кричит, поёт, шумит, рычит, «небо» разражается грохотом, а чужие голоса могут настигнуть даже среди полей. Не чета тихому Хар’олоту, где любой, даже самый ничтожный звук может разнестись эхом на милю. Шаффаре не хватает этой тишины и, входя в транс, она обматывает голову плотной тканью, закрывая уши. Верховная оценивающе наблюдает за ней, а через несколько дней начинает повторять. Её транс всё так же чуток. Бесконечная дорога ложится под копыта «лошади», и её переменчивость раздражает иллитири, привыкших к умиротворяющей монотонности пещер. Земля становится грязью, земля высыхает до пыли, покрывается водой или раскрывается трещинами и оврагами. Усугубляет все то, что и «небо» переменчиво, с него то смотрит око Эйлистри, то льётся вода и яркие вспышки раздражают глаза, отпечатываясь даже под веками. Шаффара молчит про «ветер», несущий в лицо и глаза мелкий мусор и пыль. Молчит и Верховная, закутываясь в плащ. Но одной «ночью» всё меняется. На «небе» нет «облаков», а «лошади» только что вывезли из «леса». Вокруг расстилается «луг», открытый, незащищённый. Просторный. Шаффаре позорно хочется закопаться в землю, лишь бы вокруг было хоть что-то. Но на неё смотрит Верховная, и она держится на этом взгляде. — Остановимся, — неожиданно говорит Верховная. — Дальше направимся следующей ночью. Приказы не обсуждаются. Шаффара рассёдлывает «лошадь», устанавливает походный шатёр из особенно плотной ткани. Намеревается развести костер, но её останавливают одним жестом. — За мной. Они отходят недалеко, так, чтобы видеть верхушку шатра и слышать «лошадей». Верховная просто садится на «траву», её плащ промокает от «росы». Шаффара не понимает ничего, но не задаёт лишние вопросы. — Садитесь, младший инквизитор. Шаффара мнётся, а Верховная расстёгивает плащ у горла, расстилает влажную ткань по земле, касается коротко ладонью. Намёк, понятный даже мужчине. Но такая честь… Впрочем, она опускается рядом, даёт накинуть плащ себе на плечо. Будто Верховной можно что-то запретить. — Посмотрите наверх. В её голосе — странная нежность и нотка тоски, в касании к плечу — непривычная деликатность. Шаффаре странно, но она послушно поднимает взгляд. На чёрном «небе» сияют белые точки, напоминающие блеском кварцевую жилу в камне. Они беспорядочно разбросаны во тьме и словно смотрят вниз, заменяя закрытое ныне око Эйлистри. Шаффара смотрит в столь знакомую, но и незнакомую черноту, чувствует, будто её тело становится лёгким-лёгким и только ладонь на плече удерживает ее на земле. — Младший инквизитор? — Верховная переходит на родное наречие, и тёмное «небо» кажется сводами пещер. — Да? — Шаффара поворачивает голову, и, хоть она и выше, смотрит все же снизу вверх. — Вы спрашивали, зачем я взяла вас с собой. Её глаза блестят в темноте, цветом напоминая драгоценнейшие из лаллов. — Некоторые тайны, младший инквизитор, не должны быть озвучены в Хар’олот. Даже вне городов, даже в самых тёмных и дальних углах, даже в самой Бездне. Тёплое дыхание обжигает кончик носа, натянутый плащ скрывает их от просторов Поверхности. Верховная держит спину ровно, дышит спокойно, но ресницы ее трепещут, пальцы на плече дрожат. — Я люблю вас, Шаффара из дома Фаэн Тлаббар. Я люблю вас и хочу услышать ваш ответ, неважно, каким он будет. Шаффара опускает взгляд вниз, ищет беспомощно взглядом рукоять клинка где-то в теле. Шаффара не знает, что сказать. — Верховная… — Назовите меня по имени в этот раз. Можете считать это приказом. Мин-та-ра. Успокаивающие, шелестящие первые два слога, резкий, как удар, третий. Словно мифриловый кинжал достают из-под платья паучьего шелка. Шаффара беззвучно произносит его одними губами, перед тем, как дать голосу силы. «Звёзды», их безмолвные свидетели, висят где-то сверху и в холоде этого света нельзя прочитать ответ. Но Шаффара будто уже его знает. Знает, потому что уже поклялась ей в верности. Знает, потому что готова убивать и умирать по приказу. Знает, потому что ловит каждый взгляд и научилась читать вздохи. Знает, потому что прячет в идеальном повиновении секрет своего сердца. — Мин-та-ра… — Почему-то забыто родное наречие, а язык сухой, как суха дорожная пыль. В её имени все ещё скользит по кинжалу шёлк. — И я вас люблю. «Звёзды» сияют бесцельно на тёмном «небе». Поверхность велика и бесконечна, «ветер» блуждает по ней, а «трава» шелестит вокруг них. Своды Хар’олота стоят нерушимо, держат землю. Но в этой незримой постоянности что-то только что изменилось навсегда.